Медвежьи объятия классики
На московской сцене сегодня можно увидеть самые разные версии классики: от радикальных деконструкций до музейных реконструкций. «Дубровский» в постановке Сергея Посельского в Покровка.Театре занимает между ними почти забытое место – это спектакль, который не спорит с классикой и не пытается её перевоспитать. Он просто её разыгрывает. Иногда изобретательно, иногда с лёгкой самоиронией, иногда почти по-школьному.
В Покровка.Театре любят выстраивать вокруг спектакля дополнительный культурный контекст. Перед началом в фойе читают лекцию о романе. За роялем весь вечер звучит музыка. Художники рисуют портреты зрителей. Здесь выстраивают театр с добавленной ценностью, где даже вступительное обращение к зрителям меняется в зависимости от спектакля. Всё это усиливает атмосферу и настраивает публику на восприятие постановки.
В анонсе сказано: «Спектакль можно смело отнести к классике, не теряющей своей актуальности с течением времени». Формулировка довольно смелая. Сам спектакль классикой пока стать не успел, чего не скажешь о романе Пушкина. Вот и в этом году у Дубровского начинается новый культурный сезон. На подходе сериал «Дубровский. Русский Зорро» – название, недвусмысленно перекликающееся с романом Дмитрия Миропольского «Русский Зорро, или Подлинная история благородного разбойника Владимира Дубровского». На этом фоне особенно ясно отзывается строка из романа: «Грабительства, одно другого замечательнее, следовали одно за другим». И это неудивительно, ведь история Дубровского давно вышла за пределы пушкинского текста и живёт собственной культурной биографией.
Осенью 1832 года Александр Пушкин начал работу над авантюрным романом, вдохновившись сюжетом «Ламмермурской невесты» Вальтера Скотта. Писал он, по-видимому, без особых иллюзий, выполняя скорее литературную работу для заработка. Однако уже через несколько месяцев замысел иссяк, автор оставил лишь черновые наброски полутора частей из предполагаемых трёх и несколько строк с вариантами финала. К началу 1833 года Пушкин отложил рукопись и больше к ней не возвращался. После его смерти издатели попытались собрать разрозненные страницы в цельный текст, сократили отдельные фрагменты, внесли редакторские правки и даже придумали фамилию главному герою – Дубровский. Так в 1841 году появился роман, который на самом деле был компиляцией из незавершённых набросков.
Именно эта странная литературная биография произведения и стала отправной точкой для писателя Дмитрия Миропольского. Его роман – попытка внимательно всмотреться в пушкинские черновики и восстановить тот сюжетный потенциал, который в них лишь намечен. Миропольский работает почти как литературный археолог, сопоставляет наброски, исторические источники, мемуары эпохи и на их основе выстраивает более цельную, насыщенную версию истории о дворянине, превращённом несправедливостью в благородного разбойника. Материал сложный и многослойный. Миропольский видит в нём не только романтическую легенду, но и драму чести, власти и личной судьбы в контексте имперской России. Театральная версия в Покровка.Театре, в свою очередь, не пытается расширить смысловые горизонты романа, а, скорее, возвращает зрителя к хорошо знакомой пушкинской фабуле.
Сначала кажется, что всё будет довольно просто, хрестоматийно, как в учебнике. На сцене – сено, доски, что-то вроде конюшни. Но довольно быстро становится понятно, что это спектакль художника. Декорация Виктора Шилькрота оказывается умной, многогранной и с сюрпризами. Те самые доски вдруг начинают работать как экран, на них появляются титры. В какой-то момент конструкция загорается – буквально и метафорически. Это воспламеняющаяся и воспламеняющая своей находчивостью декорация. Доски превращаются то в стены, то в дорогу, то в клавиши, по которым играют спектакль. Костюмы Ирэны Белоусовой аккуратно балансируют между исторической стилизацией и театральной условностью. Это не лубок, но лёгкое заигрывание с «а ля рюс». Традиционные символы и предметы одежды переосмыслены с лёгкой театральной иронией. Получается не музей XIX века, а, скорее, нарядная фантазия о нём.
Вообще изобретательность – одно из главных качеств этой постановки. Тут постоянно появляются маленькие сценические придумки, иногда почти балаганные, иногда тонкие. Например, возникающий в спектакле медведь устроен по принципу китайского дракона: огромная ростовая кукла, которой управляют несколько человек. Он выглядит живым, дышащим, почти опасным. Медвежья тема настойчиво проходит через спектакль: звучит потешка «сидели два медведя на ветке золотой», появляется сам медведь, а позже на стол подают медвежатину – лохматые медвежьи лапы в яблоках. Всё это выглядит чуть абсурдно и в то же время очень театрально. Вообще в спектакле есть здоровая самоирония, и это его спасает. Он не пытается казаться значительнее, чем есть.
Музыка сопровождает действие постоянно – вальсы, песни, танцы. Хореография Светланы Запрягаевой добавляет спектаклю лёгкости. На сцене много движения, появляются дети, ансамблевые сцены складываются в театральный карнавал. В какой-то момент это напоминает ту самую русскую культурную смесь «французского с нижегородским», тем более что по-французски здесь пытаются говорить большую часть действа.
Сюжет комментируют три фигуры, в программке названные рукодельницами. Но на сцене они выглядят скорее как парки или ведьмы из «Макбета». Они ведут действие, появляются в ключевых точках, будто вышивают судьбу героев прямо на глазах у зрителя.
Из актёрских работ стоит отметить Григория Мосоянца. Он играет сразу несколько ролей – псаря Тимошку, Шабашкина, француза – и в каждой находит отдельный характер. Это тот редкий случай, когда актёр не просто ждёт реплики, а всё время живёт внутри сцены. Очень хорош Сергей Ищенко в роли князя Верейского. Его герой обаятелен и лёгок – почти салонный фокусник. И это не фигура речи, ведь для спектакля приглашён постановщик иллюзионных номеров (Михаил Цителашвили), и Верейский действительно демонстрирует несколько сценических трюков.
Главные герои при этом выглядят почти хрестоматийно, так, как их знает школьная программа. Гурам Квициния в роли Дубровского – пока скорее обещание роли, чем её окончательный результат. Чувствуется, что образ ещё в процессе поиска. Маша Троекурова (Варвара Насибулина) проходит путь Татьяны Лариной – от «я к вам пишу» до «я другому отдана», но драматическая амплитуда этого пути пока ощущается лишь намеченной.
В постановке звучит фраза Руссо: «Свобода не в том, чтобы делать то, что хочешь, а в том, чтобы не делать того, чего не хочешь». Она звучит почти программно. При этом центральный визуальный образ спектакля – цепь, повязанная на одной из балок. Позже в неё закуют ребёнка-крепостного. Образ сильный и тревожный. Есть и просто удачные театральные сцены. Например, разграбление имения: из шкафа буквально вылетают вещи, одежда, утварь, и сцена превращается в вихрь.
И здесь возникает довольно простой вопрос: зачем сегодня этот «Дубровский»? Ответ, возможно, тоже простой. Этот спектакль не пытается доказать, что Пушкин – наш современник. Он не деконструирует классику и не превращает её в режиссёрский манифест. Он просто аккуратно и довольно изобретательно рассказывает знакомую историю. И в этом, пожалуй, его главный секрет: иногда театр нужен не для того, чтобы перевернуть мир, а для того, чтобы напомнить, что старые сюжеты всё ещё работают. Особенно если в них есть благородный разбойник, неправый суд, немного французского, один очень убедительный медведь – и зрители, которые готовы на вечер поверить, что всё это по-прежнему имеет смысл. Это почти культурная привычка, а привычка, как известно, самая устойчивая форма традиции. Недаром Пушкин заметил: «Привычка свыше нам дана: замена счастию она».
Фото обложки: Диана Евсеева