Эльсхаймер – ключевой художник исцеления от травмы XVI века
Тектоническая и титаническая работа развития масляной живописи проходила, да и происходит за спиной широкой публики, вне зоны видимости большой аудитории. Ее делают художники для художников. Таковым был и есть немецкий художник Адам Эльсхаймер. Он не столь известен, как Вермеер или Рубенс, однако их, как и многих других, просто не было бы без него. Немецкий художник того времени – это художник заведомо интернациональный, т.к. ни Германии, ни немцев никаких тогда еще не было. Эльсхаймер обитал в над-пространстве, мета-пространстве. Как впрочем и ранние нидерландские и называемые сегодня «итальянскими» художники. Это был мета-художник. Его северное происхождение было лишь незначительной деталью, предопределившей его понимание пространства (улыбка).
Эльсхаймеру не была свойственна «итальянская» провинциальность, итальянский провинциализм. Забавно, но ренессансным итальянцам было свойственно островное мышление. Они были зациклены на своем острове, отделенном от остального мира морями и горной грядой Альп, а потому много плавали.
Эльсхаймер нашел формулу выхода из кризиса 16 века. Эту формулу очень непросто определить, но я попробую. Во-первых, только у него мы находим цивилизационный уют. В этом весьма значима прививка севера. В картинном универсуме Эльсхаймера очень уютно. Если посмотреть внимательно, то ни в итальянской ренессансной живописи, ни у ранних полуготических нидерландцев совершенно отсутствовала идея уюта. Неуютно даже в мире Рафаэля, даже на перенаселенном венецианском пятачке Карпаччо, даже в обжитых задниках Рогира, Мемлинга и ван дер Гуса. Совершенно не освоено картинное пространство у Леонардо и его Академии. Очень зябко в мире всех гениев Кватроченто. И в ранней Венеции то же самое. Даже вылазки в пространство у великих Джорджоне и Тициана, Веронезе и Савольдо нельзя признать удовлетворительными и достаточными. Настоящим бунтом против уюта стал маньеризм. Некоторыми подступами к цивилизационному уюту стали зимние опыты Питера Брейгеля Старшего, но очень незначительными. Брейгелевские пейзажи еще слишком космичны. Его пространство слишком огромно.
И тут в дело вступает второе. Эльсхаймер нашел очень особые и крайне важные пропорции. Все дело в соотношении в картинном мире человека и пространства, человека в пейзаже, человека и окружающей его вещности. Он нашел новую, но единственно верную дистанцию отстояния наблюдателя от наблюдаемого. Он нашел достаточную размерность той вырезки из космоса, в которой будет зафарширован человек. Иезуитская выучка позволила Эльсхаймеру самому главному – правильно найденное малое и среднее может заслонять пугающе огромное. Эльсхаймер в своем открытии пропорций и верных соотношений и соразмерностей родственен тем великим волхвам и жрецам стоимости, которые появились на исторической авансцене (проявились, появились они гораздо раньше) как раз в мятежном, длинном 16 веке. Они зажгли и хранили священный огонь стоимости и ценовых пропорций. Эльсхаймер очень точно рассчитал экономику и даже как-то имплицитно сформулировал и явил политэкономию картинного уюта.
И немаловажное третье. Эльсхаймер осуществил эдакое спрямление, успокоение линии рисунка. Шторм, причудливость тревожного, изобилующего взрывами и всполохами рисунка предшествующих эпох, где и когда Рафаэль был скорее только временным и немного аномальным прозрением, первым и ненадежным озарением, предчувствием, некой гениальной интуицией, одиноким островом посреди объятого бурей океана. Даже всего его, Рафаэля, ученики изменили великому учителю, погрузившись в трясину маньеристских искривлений. Это прозвучит парадоксально и даже провокативно, но Рафаэль – это лишь предтеча той настоящей революции, которую осуществил Эльсхаймер, без которого не было бы Рубенса и массы других, без которого не было бы всей последующей истории масляной живописи.
Эльсхаймер почти не видим для широкой публики, как и многое из того, что сделали иезуиты в эпоху Контрреформации, сутью и нервом которой было отнюдь не противостояние реформаторскому мятежу, а миростроительство, созидание, проектирование нового символического универсума. Революция Эльсхаймера едва видима, но необычайно значима. Его сохранившиеся творения – самые настоящие драгоценности. Собственно в них и рождается живопись нового времени. Кстати, отблеском этой революции была и внутрисемейная история Брейгелей – от архаичного и пугающего космоса Брейгеля Мужицкого к цивилизационному уюту Брейгеля Бархатного, и всех остальных младших Брейгелей.