Русский след на MITEM: Чехов по-татарски, Коляда по-польски, Рыжаков по-венгерски
Иногда отсутствие в кадре говорит громче присутствия. На 13-м международном театральном фестивале MITEM-2026 в Будапеште Россия не выходит на первый план и не обозначена отдельной строкой в программе, но стоит присмотреться и в глубине сцены проступает целая карта связей: русская театральная школа, чеховская драматургия, режиссёрские биографии, маршруты из Москвы, Екатеринбурга, Казани и Альметьевска. Это не парадное возвращение и не культурная демонстрация, а куда более интересный сюжет. Здесь русский театр существует не по праву афиши, а по праву влияния – через Николая Коляду, Виктора Рыжакова, Казанский татарский государственный академический театр имени Галиасгара Камала и Альметьевский татарский государственный драматический театр.
Фестиваль MITEM – Madách International Theatre Meeting, по-русски его точнее передать как Международная театральная встреча имени Имре Мадача, – был основан в 2014 году при Национальном театре Венгрии, которым руководит Атилла Виднянский, и изначально задумывался как место встречи разных театральных школ, языков и традиций. MITEM – площадка для диалога, призванная обновлять венгерский театр встречей с другими культурами и одновременно показывать венгерскую сцену зарубежным профессионалам. Виднянский, по сути, оставил театру право быть умнее политики, и не отменять связи, если они держатся не на лозунгах, а на школе, таланте и общем языке сцены. На фоне европейской культурной изоляции и всё более жёстких политических фильтров он не предал и не обнулил профессиональные отношения с российской театральной школой, и именно поэтому на MITEM возможна та самая сложная, неофициальная, но живая карта русского присутствия. Пусть без флага, но с ощущением непрерванного разговора – профессионального, человеческого, художественного.
Один из самых тонких примеров – «Кукуруза души моей» Казанского татарского государственного академического театра имени Галиасгара Камала. Формально это спектакль из программы театров этнических и языковых меньшинств, он идёт на татарском языке с венгерскими и английскими субтитрами. Но в его сердцевине – Антон Чехов и Лидия Мизинова, Лика, та самая женщина из чеховского круга, чей образ обычно вспоминают рядом с «Чайкой». Постановка Фарида Бикчантаева основана на чеховской переписке, а сам Бикчантаев — выпускник ГИТИСа, ученик режиссёрской школы Марии Кнебель и Бориса Голубовского. В этом спектакле русский след особенно интересен тем, что он проходит не через русский язык. Чехов звучит по-татарски и перестаёт быть бронзовым классиком из школьной программы. Он становится материалом живого театра, который можно присвоить, перевести, прожить другой культурой. Казанский театр не иллюстрирует Чехова, а словно возвращает его в область интимного письма и нервной паузы. Название «Кукуруза души моей» звучит странно, почти неуклюже, но именно в этой странности есть чеховская правда, ведь любовь у него редко бывает красивой формулой, чаще смешной, неловкой, ранящей фразой, случайно пережившей адресатов.
Другой спектакль – «Королева моего сердца» Национального театра Будапешта в постановке Виктора Рыжакова. Для российского зрителя здесь сразу возникает важная ассоциация, ведь эта пьеса Николы МакОлифф известна у нас по спектаклю Константина Богомолова «Юбилей ювелира» в МХТ имени Чехова. Покойный Олег Табаков выбрал эту пьесу к своему 80-летию и предложил её Богомолову. Спектакль стал одной из поздних крупных ролей великого артиста. Сюжет почти сказочный и при этом безжалостно человеческий: молодой солдат Морис во время подготовки к коронации Елизаветы II охраняет королевские драгоценности в Букингемском дворце, встречает будущую королеву, влюбляется и получает обещание новой встречи через шестьдесят лет. Рыжаков выстраивает спектакль через тему любви как главного человеческого ожидания. Его интересует не интрига – придёт ли королева, – а цена этой веры для тех, кто оказался рядом, прежде всего для Хелены, жены Мориса. В их отношениях любовь, ревность, усталость и самоотречение смешаны так, что романтическая легенда вдруг оборачивается почти жестоким семейным счётом. Реплика «я держала ваше сердце в своих руках» звучит здесь не только как признание, но и как вопрос: чьё сердце на самом деле было принесено в жертву этой мечте? Поэтому спектакль получился не умилительным, а тонко болезненным размышлением о любви как последней иллюзии и последнем оправдании прожитого.
«Вишнёвый сад» ушедшего из жизни в этом году Николая Коляды – самый прямой и одновременно самый горький русский знак в программе. Чехов, поставленный русским режиссёром в польском театре Witkacy, разыгрывается как история о людях, которые боятся принимать решения, прячутся от проблем и надеются, что всё как-нибудь разрешится само. Коляда делает из Чехова не ностальгию по ушедшему миру, а цивилизационный диагноз. В его версии вишнёвого сада уже нет, всё продано и уничтожено, а вместо белого цветения остаются пластиковые стаканчики – мусор, переживший красоту. Новый хозяин приходит не как энергия будущего, а как грубая сила окончательного разорения. Ему не нужен сад, ему нужны дачи, прибыль, территория. В финале спектакля, как после урагана, всё сметено, и из мира, где когда-то жили, любили и медлили, выползает уже не человек, а какая-то низшая, почти доисторическая форма жизни. Так чеховская комедия у Коляды оборачивается реквиемом по миру, который погиб не от катастрофы, а от собственного бездействия.
Четвёртая точка этой карты – «Оборванная мелодия» Альметьевского татарского государственного драматического театра в постановке Сардара Тагировского. В центре повествования жизнь и судьба татарского композитора Фарида Яруллина, автора первого татарского балета «Шурале». Это камерный спектакль о памяти и о силе музыки, способной пережить своего создателя. Действие погружает зрителя в атмосферу предвоенной Казани, когда формировалась национальная музыкальная культура. Русский след здесь становится шире самого слова «русский», это уже российская культурная география, где рядом существуют война, национальная музыка, татарская сцена и советская история. Именно Альметьевск важен для общей картины фестиваля. Он не позволяет свести разговор к Москве, Петербургу, Чехову и режиссёрским фамилиям. MITEM показывает Россию как сложную театральную территорию, где русский канон соседствует с татарским языком, а «российское» не всегда равно «русскоязычному». В этом смысле «Оборванная мелодия» – не региональная сноска к программе, а напоминание о том, что культурная карта России всегда была шире её привычных столичных контуров.
Так сложилась российская траектория внутри фестиваля. Она возникла не в блоке национального представительства, а в самой драматургии программы: через Чехова, который оказывается нужен сразу разным театральным культурам, через Рыжакова, работающего в Будапеште с пьесой, уже имеющей московскую сценическую память, через Альметьевск, где татарская музыка и судьба Яруллина расширяют само понятие российского присутствия. В этой карте нет единого центра и нет привычной вертикали. Москва здесь соседствует с Казанью, Екатеринбург – с польской сценой, татарский язык – с русским каноном. И потому финальный смысл оказывается сильнее политической формулы. Культуру можно не вынести в заголовок афиши, но невозможно отменить её влияние. Русский театр уже вшит в мировой язык сцены, и вытащить эту нить значит распустить саму ткань фестиваля. И это в очередной раз напоминает – театр держится не на границах, а на переплетениях, связях и продолжениях.