Две минуты, когда кажется, что дирижёр просто машет

Меня спрашивают об этом чаще, чем о чём-либо другом. Обычно вежливо, иногда напрямую: а зачем вы там вообще нужны? Они же ноты знают.

Знают. И сыграют без меня — не развалятся, вступят вовремя, доиграют до конца.

Вопрос в том, что прозвучит.

Я поднимаю руки, и зал замолкает. Со стороны это похоже на ритуал, на вежливую формальность перед началом. Это не формальность. Это первое, что я делаю, и первое, что я решаю.

Полторы тысячи человек перестают шуршать программками не потому, что воспитанные. Просто пространство собралось. И сколько я буду держать эту паузу — секунду, три, пять — решаю я. Из разной тишины выходит разная первая нота, и это слышно. Я называю это — создать атмосферу.

Потом я начинаю движение рук..

Короткий замах в пустоту перед первой нотой. Называется ауфтакт, и в нём сказано всё, что нужно знать ста людям за долю секунды. С какой скоростью мы идём. Мягко входим или ударяем. Каким объёмом. И — главное — когда вдохнуть.

Вот это последнее и есть ответ на вопрос «зачем».

Духовик физически набирает воздух на моём замахе. Струнник в ту же долю ведёт смычок к струне. Сто человек вдыхают одновременно, и поэтому звук приходит как один, а не как сто отдельных звуков, случайно совпавших. Ауфтакт невозможно записать в нотах. Его можно только показать, один раз, в свою долю секунды. Если дирижер дает непонятный жест, оркестр может вступить не вместе и зал это почувствует, даже не поняв, что именно произошло.

Дальше начинается то, чего не видно.

Принято думать, что я отбиваю ритм. Профессиональному оркестру отбивать ритм — почти оскорбление, они держат его лучше меня. Руки заняты другим, и каждая своим.

Правая держит время. Левая занимается смыслом: просит у виолончелей ещё звука, убирает медь, которая накрыла солиста, предупреждает гобой за два такта. Если присмотреться, видно, что левая почти никогда не повторяет правую. Это две мысли одновременно, и к этому привыкаешь годами.

А больше всего работают глаза.

За секунду до вступления я смотрю на тех, кому вступать. Музыкант, на которого посмотрели, вступает увереннее — я проверял это сотни раз и до сих пор не перестаю удивляться, насколько это сильно работает. И так же важно вовремя отвести взгляд: есть места, где на солиста смотреть нельзя, он справится сам, а внимание его только собьёт.

Теперь про то, что никто не видит вообще.

Я реагирую на звук и корректирую звучание по мере звучания музыки. Но что важнее, реагирую на то, что прозвучит через полтакта.

Поэтому во время концерта голова занята балансом звука и ее течением и дирижер — это то человек, кто ее корректирует по ходу движения. Создаю атмосферу и слежу, чтобы зрители услышали то, что проносится у меня в голове и ушах в моменте и если, что-то не нравится — корректирую.

Всё это решается на ходу. Остановиться и подумать нельзя.

И последнее, ради чего всё остальное.

Ведя за собой оркестр, я думаю про кульминацию и про то в нужном ли мы тонусе, громкости звука и главное не потеряли ли мы главное — мыль того, что задумал композитор или дирижер. Допустим, произведение идёт сорок минут, и настоящая кульминация в ней, как правило, одна. Она случится на тридцать второй минуте. Чтобы она действительно случилась, нужно плавно к ней идти и набирать энергию и держать эту реку с эмоциями нот. Не надо отдавать всего себя в начале, иначе расти будет некуда. А тишину в финале начинают готовить заранее.

Я единственный человек в зале, который все эти сорок минут помнит про тридцать вторую.

Вот, собственно, и всё, что происходит в тех двух минутах. Держу время. Распределяю звук. Предупреждаю вступления. Слышу вперёд. Подстраиваюсь под конкретные стены. И веду к заветной точке.

Выглядит просто. Так и должно выглядеть. Но многие люди думаю: а что он там машет? все же звучит?

Сегодня, 1 октября, Международный день музыки — дата, придуманная ЮНЕСКО, и в такие дни полагается говорить красиво.

Скажу проще. Если сегодня будет возможность послушать что-нибудь живое — в филармонии, в консерватории, в переходе, где угодно, — послушайте. Разница с записью больше, чем кажется, и она не в качестве звука.

В наушниках можно спрятаться. В зале, где люди делают это прямо перед вами, спрятаться не выходит. Поэтому и пробирает.

С праздником всех, кто играет. И всех, кто слушает — у вас, честно говоря, работа сложнее.