Апология Бартоломеуса ван дер Хельста
В живописи есть портрет и Портрет. Портрет (с большой буквы) — это тот, который над, за, мета, который как бы особая сумма портретов, слагающихся в портрет эпохи, если угодно. Очень не хочется Портрет называть портретом эпохи, как-то это неточно и мелко, но все же примерно про это. Различие между портретами и Портретом — это извечный закон живописания, портретного рукорисования. Например, у Веласкеса портреты прекрасны, исключительны, но Портрет просто грандиозен, космических масштабов. А Рембрандт, в свою очередь, невероятно мощен, интенсивен на дистанции портретов, настолько тонет в бездне портрета, что Портрет у него не слагается. У Рембрандта получается не Портрет, а какое-то усилие искажения Портрета. С большой буквы у Рембрандта складывается Портрет, скорее, самого себя.
Портрет — это вообще очень странный живописный жанр, который предполагает растворение автора в кислоте чужой самости. В европейской живописи практически ни у кого это не получалось, но художники старались как могли. Пожалуй, ближе всех к этому гениальному и божественному саморастворению подошли Веласкес и Рубенс, но все же они были слишком Авторы, слишком Демиурги, слишком гениальны, а потому первого выдавал колорит и эскизность, а второго — эго человечьей самости.
Но был и великий художник, великий мастер, которому очень не повезло. Он был предельно мощен и виртуозен в портрете, но ему не повезло с Портретом, который все же пишет не только художник, но и История. Только космический гений Рембрандта сумел победить Историю на дистанции Портрета. А Хельст не сумел. А История выдала ему для его Портрета портреты людей, у которых все получилось, живущих в стране, у которой тоже все получилось. Ну так иногда бывает. Очень редко, но бывает. Ну хорошо у них, голландцев, тогда все было. Век они проливали кровь за это самое «хорошо», и оно настало. А Хельст всех этих людей и завпечатлел с невероятной живописной виртуозностью. И этого ему не могут простить до сих пор. Ну кто любит самодовольных бюргеров-победителей?
А ведь это по-настоящему прекрасный художник, который постиг тайну слияния, сцепки, органического и правдоподобного слипания, сосуществования нескольких и даже многих людей в картинном пространстве. Кстати, у Рембрандта с этим чаще всего ни черта не получалось — посмотрите на его «Ночной дозор». Не там и не то он искал. Его анатомические уроки просто ужасные. А вот групповой портрет синдиков у него хорошо получился. У Хельста групповые портреты становятся жестовыми и мимическими симфониями, клубками, единствами, общностями. Они звучат, искрятся. И на них победители, короли жизни. И они лучатся своим триумфом. А современная публика, как институт родившаяся где-то в середине 19 века, не любит счастливое, не аутичное, социальное, в хорошем смысле, искусство. Сегодняшняя публика сидит на игле драмы. Даже в потреблении живописи. Эту драму зрители добирают в загадках, в иероглифах художнических биографий и т. п. А драма обязательно предполагает падение, на дно и в говно. Драма обязательно предполагает преодоление.
А в Хельсте и у Хельста ничего этого нет и в помине. И он сам какой-то излишне успешный. На голландском художественном рынке он был королем. Круче Рембрандта, без вариантов. И стоил дорого, и деньги тратил отнюдь не так бездарно, как Рембрандт. Тут встает одна огромная проблема. Сегодняшняя история искусств очень не очень благосклонна к тем творцам, кто был успешен при жизни. Счастливчики не очень счастливы во времени, в посмертной жизни. Кто сейчас помнит Зарянко и Ваувермана, Тенирса Младшего и Дюжардена, Альбани и Доменикино, Греза и Мурильо…. И этот список можно длить долго. Хельст чем-то напоминает сольного Пола Маккартни, который какой-то до неприличия счастливый и успешный. До зубовного скрежета.
А Хельст реально хорош. Как мастер, он прекрасен. У него нет технических и ремесленных недостатков. Хельст просто волшебен в передаче вещности. Он очень хорош в портретности. Кстати, его работ очень немного на рынке. Их большая часть находится в институционализированных собраниях. Все его огромные полотна уже пристроены в государственные музеи. А Хельст хорош именно в них. Особенно в групповых портретах, которых вообще нет на рынке. Еще более редкими являются его странные картины, главная из которых находится в Эрмитаже. Вообще за Хельстом нужно ехать только в два музея — Эрмитаж и амстердамский Рейксмузеум. Эрмитажный «Новый рынок в Амстердаме» — это какой-то страннейший синтез всего лучшего малоголландского, это синтез и портретности, и натюрморта, и ситискейпа, и жанра… И споры об этой странной картине еще только впереди. И прощение.
Нам пора уже простить Хельста за его успех. Простить и полюбить.