Разговоры по совести: измена — не всегда история про «плохого» и «несчастного»

Вы работаете с перинатальной психологией. Это та территория, где слова «все будет хорошо» звучат почти кощунственно. Что вы говорите человеку, которому не можете обещать хорошего исхода?

Пообещать что-то подобное было бы как минимум нарушением этики, как максимум это значит возомнить себя Богом. Нет, в такой теме никто: ни репродуктолог, ни эмбриолог, ни уж тем более психолог не может что-либо обещать. 

Мне понятно, почему у большинства людей рождается такое стремление - мы очень плохо переносим чужое страдание и чужую боль. Нам хочется поскорее ее прекратить. Поэтому мы стремимся утешить, обнадежить, пообещать, что все обязательно получится. И фраза  «все будет хорошо» - она больше для нас, потому что сами не знаем, как находиться рядом с отчаянием. 

Но женщина, пережившая несколько неудачных попыток ЭКО или потерю беременности, прекрасно понимает, что гарантий нет. И очередное обещание счастливого исхода может только усилить ее одиночество.

Собственно, здесь-то психолог и нужен, когда близкие уже устали от постоянной тревоги, боли, отчаяния, не выдерживают слез и зацикленности только на одном. 

Психолог будет выдерживать все это, всю неопределенность с неизвестностью, будет вместе с женщиной искать опору, проживать горе, не требуя немедленно собраться и снова идти в бой.

Да, я не могу обещать человеку, что он обязательно станет родителем. Но я могу помочь ему не потерять себя на пути к родительству. 

Вы сопровождали клиентку, которая узнала об измене мужа во время ЭКО. Как вы держитесь в ситуациях, где нет «правильного» решения — есть только выбор, который делает сам человек?

Самое сложное в таких историях — пережить собственное желание осудить одного и срочно спасти других. Потому что со стороны все довольно понятно. Муж изменил — негодяй. Женщина страдает — ее надо спасать. А еще есть эмбрионы в криозаморозке, и тогда ты почти в ловушке. Сразу понимаешь, что жизнь сложнее и разнообразнее, чем ты читала в учебнике по психологии.

У меня были две очень похожие и совершенно разные истории. Одна женщина узнала об измене мужа после удачного переноса эмбриона. Она приняла решение прервать беременность и уйти из отношений. Другая узнала об измене перед переносом. Она решила остановиться, поговорить с мужем и совместно принять решение.

Моя работа не в том, чтобы осудить виновного или сказать, каким будет правильное решение. Она в другом. Когда человек находится внутри боли, поле зрения сужается. В нем остается чувство, что тебя предали в самый уязвимый момент, ярость, страх, раздавленность — и очень хочется принять решение немедленно, лишь бы перестало болеть.

Я помогаю расширить это поле. Посмотреть не только на то, что произошло вчера, но и на то, что было между этими людьми раньше. Что между ними есть сейчас. И главное — куда сама женщина хочет прийти завтра.

Особенно сложно это во время ЭКО. Пара и без измены находится в огромном напряжении. Жизнь постепенно превращается в анализы, протоколы, пункции, переносы и ожидание результата. Иногда за всем этим мужчина и женщина перестают быть мужчиной и женщиной. Они становятся проектной группой по производству ребенка.

И если в этот момент происходит измена, она сильнейшим образом встряхивает семейную систему. Получается кризис в кризисе.

Поэтому я держусь за стремление системы выжить. Я не принимаю решение за клиента. Но отмечаю: если они дошли до психолога, то в системе есть еще ресурс сохранить отношения. А вот хватит на это сил или нет, с этим мы работаем уже дальше.

В работе с изменами вы часто сталкиваетесь с треугольником. Что в этой теме для вас самое сложное — не для клиентов, а именно для вас как специалиста?

Не знаю, удивлю ли я вас, но для меня одна из самых сложных ситуаций — когда изменяет женщина.

Не потому, что женская измена хуже мужской, нет. Просто в моей практике за ней довольно часто стоит не только секс. Там уже есть чувства. А значит, где-то появился другой человек, который стал важным.

И тогда перед женщиной внезапно лежит выбор. С одной стороны — «выбрать себя». Человека, которого любишь. Возможность другой жизни.

С другой — муж, дети, семья, десять или ...цать лет общей жизни, ипотека, собака, и мама, которая обязательно скажет: «Ты вообще понимаешь, что делаешь?»

Выберешь себя — здравствуйте, вина, страх и осуждение. Выберешь долг — есть риск однажды обнаружить, что жизнь на этом закончилась.

Причем чувство вины устроено довольно коварно. Оно либо сразу тебе обрубает второй вариант, либо возникает как отложенное наказание. Тогда через какое-то время женщина начинает выставлять себе счет. Я разрушила семью. Я причинила боль. Дети переживали. Значит, теперь я не имею права быть счастливой.

Из вины можно выйти только отбыв наказание. Самое простое - это испортить новые отношения. Как будто счастье после причиненной другому боли нужно сначала заслужить.

Вот это для меня как для психолога действительно сложно. Потому что я не могу сказать ей: «Выбирайте себя». И не могу сказать: «Возвращайтесь к мужу, у вас дети».

Мне вообще приходится сообщать клиентам неприятную новость: иногда в жизни нет решения, после которого никто не пострадает.

Можно только выбирать, какую цену ты готов заплатить за собственное решение.

И моя задача здесь — не избавить человека от этой цены. А помочь ему не перепутать ответственность с пожизненным наказанием.

В помогающих профессиях много псевдоспециалистов. Как вы понимаете, что перед вами клиент, которому нужен именно психолог, а не коуч, астролог или просто человек, который скажет «ты молодец»?

Если человек дошел до меня, значит, я точно буду полезна. Поэтому я не отправляю его обратно со словами: «Вам не ко мне, вам бы к коучу, астрологу или человеку, который скажет, что вы молодец».

Мы начинаем работать.

Другое дело, что иногда человек приходит к психологу примерно с тем же запросом, с которым ходят к гадалке: «Скажите, что мне делать. Разводиться или нет? Увольняться? Рожать? Прощать? Он меня любит?»

Очень соблазнительно ответить. Но я не подыгрываю в таких играх. Потому что знаю: решение, которое я приму за клиента сегодня, завтра он принесет обратно мне. Вместе с последствиями.

Поэтому, если я вижу перед собой человека в детской позиции, который ищет очередного взрослого, способного решить за него, моя работа как раз и начинается с того, чтобы помочь ему из этой позиции выйти.

Вернуть себе собственное «я». Увидеть свои силы, способности, таланты. Найти внутреннюю опору. И встретится с последствиями своего выбора.

Я считаю, что хороший психолог должен постепенно становиться ненужным клиенту. Не потому, что решил за него все проблемы. А потому, что человек научился решать их сам.

Поэтому если дошел — работаем. Но жить за него я точно не буду.

Что чаще всего не понимают психологи в психологии измен?

Что измена — это не всегда история про трёх человек и их роли, один из которых плохой, другой несчастный, а третий во всём виноват. 

Жизнь редко бывает настолько удобной для анализа.

Например, любовница может не знать, что мужчина женат. Или верить его рассказам о том, что брак давно существует только формально. В таком случае она тоже может оказаться обманутой.

А бывает, что к психологу приходит вообще не участник треугольника. Представьте: женщина узнаёт, что муж её близкой подруги изменяет. При этом этот муж - ее родной брат.

Здесь я обычно и предлагаю перестать искать единственно верный ответ и начать исследовать ситуацию. Задача - научиться смотреть системно. Для чего паре нужна была такая кризисная ситуация? Для какой другой проблемы она является решением? 

И тогда можно обнаружить то, что разрушалось уже много лет: исчезнувшую близость, одиночество вдвоем, сексуальные проблемы, борьбу за власть, жизнь исключительно ради детей.

Это не оправдывает измену. Но задача психолога вообще не в том, чтобы открыть филиал суда в своем кабинете. Задача - увидеть систему целиком.

И, пожалуй, именно этому сложнее всего научиться: не искать виноватого там, где нужно понять, что на самом деле происходит. И увидеть не плохих людей, а что каждому по-своему плохо.

Бывало ли так, что вы сами меняли своё профессиональное мнение под влиянием практики? Как вы переживали этот пересмотр?

Да. И, пожалуй, самые серьезные изменения произошли в моем отношении к материнству.

Когда я только начинала работать, у меня было довольно ясное представление о том, что хорошо, а что плохо. Ребенка нужно сохранить. Ребенка нужно родить. Мать не должна оставлять ребенка.

Практика довольно быстро объяснила мне, что человеческая жизнь не особенно интересуется нашими ясными представлениями. Изменилось, например, мое отношение к женщинам, которые оставляют детей после рождения.

Общество реагирует на такие истории мгновенно: «Как она могла? Какая же она мать?»

А я теперь думаю о другом. Мы видим, что она оставила ребенка. Но почему-то перестаем видеть, что до этого она его выносила и родила.

И главное — мы ничего не знаем о ее жизни.

В каких обстоятельствах она оказалась? Что происходило во время беременности? Есть ли у нее возможность обеспечить ребенку безопасность? От кого или чего она, возможно, пытается его так защитить? Почему из всех возможных решений она пришла именно к этому?

Я иногда вспоминаю образ косули, которая, спасаясь от волков, уводит опасность за собой, оставляя детеныша в укрытии. Как будто говорит: «Лучше рисковать мне одной, чем нам обоим».

Конечно, это метафора. Не всякий отказ от ребенка продиктован любовью или заботой, и романтизировать такие истории было бы неправильно.

Но этот образ напоминает мне одну важную вещь: поступок, который мы видим, и история, которая к нему привела, — далеко не всегда одно и то же.

Наверное, практика вообще постепенно отучила меня быстро судить людей. Не потому, что у меня исчезли собственные представления о добре и зле. Они никуда не делись. Просто я научилась выдерживать, что чужая жизнь может совершенно не помещаться в мою систему ценностей.

Я могу не одобрять решение человека. Могу считать его ошибочным. Но это не дает мне права перестать видеть в нем человека.

Наверное, для меня это и есть профессиональная нейтральность.

Не отсутствие собственных убеждений. А способность не делать их главным инструментом работы с чужой жизнью.

Что помогает лично вам сохранять устойчивость, когда чужая боль — предательство, потери, сложные выборы — проходит через вас постоянно?

Звучит как сплошная черная полоса. Но это не совсем так.

Конечно, у меня есть личная терапия, супервизия, постоянное обучение. И есть жизнь за пределами кабинета: мои любимые и близкие, путешествия, мотоцикл, книги. 

Но больше всего меня восстанавливают результаты моей работы.

У меня уже целый детский сад детей, которые появились у семей, с которыми я работала. Есть пары, сумевшие сохранить отношения, и люди, которым удалось расстаться, не уничтожив друг друга. Я вижу успехи своих учеников и понимаю, что то, чему я их учу, продолжает работать уже без меня.

Поэтому моя работа не только забирает силы. Она же их и возвращает.

Потому что за человеческой болью я постоянно вижу и другое — их силу, любовь, таланты, достоинство, способность пережить очень тяжелое, найти опору и снова начать жить.

И это, пожалуй, один из самых сильных источников моей собственной устойчивости.

Блиц для моей героини

1. Назовите главный миф о вашей работе.

Психолог — это человек, у которого в собственной жизни должно быть всё прекрасно.

Видимо, вместе с дипломом нам должны выдавать счастливый брак, идеальных детей, безупречные отношения с родителями и пожизненную защиту от кризисов.

Друзья, психологи — обычные люди. Знаете, врачи тоже болеют.

2. О чём в вашей сфере не принято говорить вслух?

О профессиональном бессилии.

Иногда психолог не знает, что делать. Иногда предложенные методы не помогают. Иногда он ошибается или обнаруживает, что ему не хватает знаний.

Мне кажется, способность признать это гораздо важнее, чем стремление любой ценой сохранить образ всезнающего специалиста.

3. Если бы вы могли изменить одну вещь в своей профессии — что бы это было?

Я бы хотела, чтобы психологи больше работали во имя мира и с открытым сердцем. Люди часто приходят к нам в состоянии войны — с партнером, родителями, собственным прошлым или с самими собой.

Очень легко присоединиться к этой войне: найти виноватого, занять чью-то сторону, решить, кого нужно простить, а кого исключить из жизни. Гораздо сложнее оставаться на стороне каждого — видеть боль каждого, его место и его историю, не оправдывая при этом поступков.

Мне близка мысль, что настоящие изменения начинаются не тогда, когда кто-то победил, а когда появляется возможность для мира.