Сергей Кузнецов:
Образование в XXI веке: как и чему мы будем учиться?

«Сноб» и проект «Марабу» собрали экспертов, которым есть что сказать о современном образовании. В первом материале Сергей Кузнецов приглашает всех заинтересованных к дискуссии

Когда говорят о кризисе современной системы образования, обычно начинают с того, что традиционное обучение годами было ориентировано на запоминание больших массивов информации, от заучивания наизусть священных текстов (в случае советской школы это были стихи Пушкина и Некрасова) до зубрежки дат, правил и формул. Сегодня эта модель перестала работать: ученики не хотят зубрить, а учителя не могут их заставить. Принято считать, что это связано с появлением интернета (к чему учить то, что всегда можно быстро погуглить?), но на самом деле дело не только в нем. А в чем же?

С глобализацией выяснилось, что в разных странах и культурах считаются важными и ключевыми разные тексты и события, и, если мы готовим ученика к жизни в большом мире, непонятно, почему он должен знать даты Столетней войны, а не каких-нибудь событий из истории Китая. Фактически исчез корпус универсальных текстов, «обязательной для всех» классики. Даже в области естественных наук стало все труднее выделять «базовые вещи, которые должен знать каждый». Почему, например, мы учим со школьниками планиметрию, а не математическую логику или теорию вероятностей? В какой момент надо остановиться в изучении современной физики, сказав: «А дальше — только для специалистов»? Нужно ли каждому понимать, как устроен двигатель автомобиля, если почти никто не может объяснить, как работает мобильный телефон?

Часто приходится слышать, что следует преподавать не факты, а основные принципы, что нужно не заставлять детей зубрить, а учить их мыслить. С этим, конечно, не поспоришь, но тогда на первый план выходит вопрос о выборе этих самых основных принципов и о том, как именно дети должны учиться мыслить, поскольку весьма вероятно, что навыки мышления философа, историка и физика несколько отличаются друг от друга.

Все перечисленное выше касалось вопросов «как учить?» и «чему учиться?». Но есть еще и вопрос «где?». Ответ на него становится все менее очевидным и в то же время все более важным. По фильмам и книгам мы знаем о сравнительно недавних временах, когда окончание университета автоматически открывало молодому человеку дорогу если не в «элиту», то хотя бы в устойчивый средний класс. Сегодня это не так: недостаточно просто окончить университет, надо, чтобы он был одним из лучших (к тому же надо правильно выбрать специальность). Образование перестало автоматически конвертироваться в высокий доход и статус, но при этом высокообразованные люди все равно остаются более успешными.

Добавим к этому, что с каждым годом появляется все больше альтернативных способов обучения — от онлайн-курсов до различных программ edutainment’a. Возникает иллюзия, что все необходимые знания и навыки можно почерпнуть, не отходя от собственного монитора, в крайнем случае добирая недостающее на публичных лекциях и мероприятиях типа TED. На самом деле это не совсем так: мало кто умеет учиться в одиночку, а заметная часть новых образовательных программ работают, только если есть прочная основа. Так что, конечно, не следует думать, что университеты второго ряда вот-вот отомрут, уступив место онлайн-обучению. Скорее, вопрос заключается в том, как интегрировать традиционное образование (школа — университет — магистратура) и новые, менее формальные способы получения знаний.

Это тем более важно, что, по мере того как увеличивается продолжительность жизни, увеличивается и период продуктивной работы. В развитых странах даже формальная дата выхода на пенсию все больше отодвигается, а в реальности люди продолжают работать и после этой даты. Но если мы представим, что современный человек в результате работает лет 40–50, становится ясно, что, скорее всего, за это время ему придется осваивать совсем новые навыки, а то и вовсе менять профессию. Иными словами, дополнительное образование оказывается востребовано в течение всей профессиональной жизни (и мы сейчас даже не говорим о людях, которые на пенсии решили изучить квантовую физику или живопись прерафаэлитов, потому что им всегда было интересно, но как-то не доходили руки). Как и где переучиваться людям, которые в 45 лет обнаружили, что профессия, которая у них была до этого, вот-вот исчезнет? Из традиционных образовательных институтов эту потребность закрывают разве что программы Executive MBA, но они нужны далеко не всем.

Но ладно профессия! Все чаще и чаще мы сталкиваемся с необходимостью разбираться в том, что не нужно нам по работе. Двадцать пять лет назад выяснилось, что в компьютерах надо разбираться всем, а не только специальным людям — программистам. Сегодня все чаще и чаще требуется понимать какие-то вещи из медицины, биологии или генетики. Популярные статьи часто не помогают, а мешают — и тут самое время вспомнить еще одну группу полезных навыков: умение оценивать достоверность информации и работать с медиа. Как отличить фейк от новости? Какому источнику информации можно доверять?

Иными словами, сегодня образование — одна из самых быстро развивающихся областей. Новые методы, новые задачи, новые аудитории и, возможно, даже новые институции — вот о чем нам хотелось бы задуматься и поговорить. Поэтому редакция «Сноба» и образовательный проект «Марабу» открывают новый раздел, где предлагают высказаться тем, кто имеет дело с образованием: преподавателям, ученым, кураторам образовательных программ и другим специалистам.

Ася Штейн:
Интересная школа, или Как сдать ЕГЭ легко

Преподаватель лицея имени Вернадского Ася Штейн о том, как процесс образования оказался подменен имитацией

В школах, где проводится ЕГЭ, строгости как на режимном объекте: рамки, камеры, наблюдатели. Учителя и организаторы точно так же, как и ученики, не имеют права пользоваться телефонами и компьютерами, читать, писать, разгадывать кроссворды, вязать, переговариваться другом с другом. Только бдительно смотреть, чтобы кто-нибудь не попытался вытащить шпаргалку или невесть каким образом протащенный через все препоны телефон. Вы пробовали шесть часов подряд ничего не делать? И при этом не заснуть? Страшная пытка. Кажется, уж лучше самому сдать этот экзамен! А все для того, чтобы оценить, как каждый конкретный Вася усвоил школьный курс русского языка. И все равно Вася ухитряется пронести свой телефон, узнать заранее засекреченные, как Главная Военная Тайна, экзаменационные задания и как-то обмануть бдительность комиссии. Так зачем же приходится городить весь этот трудоемкий и дорогостоящий экзаменационный огород, а потом, разведя руками, выяснить, что успешно поступивший в вуз студент Вася тотально неграмотен по выбранному предмету?

Процесс или результат?

Одна из глубинных проблем нашего образования — заточенность на результат, причем быстрый, очевидный и, что самое печальное, легко оцениваемый. Стоит ребенку сесть за парту, как педагоги начинают с нетерпением ждать: когда же он, наконец, чему-то научится и мы сможем оценить его результаты, сравнить их с результатами других детей, поставить ему оценку в электронный журнал, отправить на олимпиаду или соревнования? И все это вовсе не потому, что учительнице интересны успехи конкретных Коли и Маши. Просто по их успехам оценивают ее, учительницы, профессионализм: чем ниже успеваемость в классе, тем хуже работает педагог, чем больше побед на олимпиадах и конкурсах, тем выше «эффективность» школы, а значит, и место в рейтинге. А от него зависит, получит ли школа грант, без которого ей просто не выжить.

Однако самое грустное, что немедленных результатов ждет от ребенка не только школа, но и семья. Мало найдется родителей, которые спрашивают учителя: «А чему научился мой ребенок? Было ли ему интересно? Понравился ли ему урок? Что у него еще не получается?» Обычно же интересуются совсем другим: «Что он сегодня получил? Как контрольную написал? Как нам двойку исправить? Почему он на олимпиаду не идет?»

С появлением электронных дневников развился даже особый вид родительского невроза. Если раньше родители узнавали об успехах чада раз в неделю, когда раздавали дневники с текущими оценками, а не особо ретивые — и раз в четверть, то теперь многие рвутся контролировать успеваемость буквально в режиме реального времени, проверяя страничку в электронном дневнике каждые сорок минут.

Теоретически это могла бы скорректировать система дополнительного образования, где ребенок занимается тем, что ему нравится. Только, увы, все меньше и меньше остается кружков, где ребенок занимался бы просто так, для удовольствия: везде или жесткая система отбора и та же ориентация на быстрый результат на конкурсах и соревнованиях, или ощутимые деньги, и тут уж родители выбирают, как правило, то, что опять-так, принесет зримый результат в недалеком будущем. Никогда не забуду, как тренер по художественной гимнастике оценила мою пятилетнюю дочь, едва пришедшую в секцию: «Девочка перспективная, через полгода выходим на город».

Субъект или объект?

Но что же плохого, спросите вы, если ребенок будет получать хорошие отметки, побеждать в олимпиадах и творческих конкурсах? Только одно. Во всем этом нет самого ребенка. То есть, конечно, есть. Но не реальный сегодняшний мальчик Саша или девочка Маша, а некий идеальный ребенок, объект всеобщей гордости, в которого Саше или Маше следует превратиться в результате совместных усилий семьи и школы и при помощи системы дополнительного образования. При этом познавательные и эмоциональные потребности сегодняшних Саши и Маши упорно игнорируются — и это в лучшем случае. В худшем еще и безжалостно обесцениваются. Железобетонный аргумент учительницы младших классов: «Вопросы здесь задаю я». Убийственное требование бабушки первоклассника: «Хватит мечтать. Пора дело делать». Искреннее изумление папы: «Четыре? А почему не пять? Надо было постараться!» То есть ни мечтать, ни играть, ни задавать вопросы, ни делать ошибки ребенку не положено. Только выдавать безупречный результат.

Ребенок в такой системе координат оказывается пассивным объектом педагогических усилий взрослых, его по самые уши напичкивают знаниями-умениями-навыками в соответствии с определенными абстрактными, невесть кем и когда выдуманными стандартами или очередной педагогической модой, а потом измеряют при помощи разнообразных тестов, как все это уместилось в детской голове. Неудивительно, что, научившись худо-бедно соответствовать требованиям взрослых и имитировать учебную деятельность, большинство детей к средним классам начисто утрачивают интерес к тому, чему их пытаются всеми силами научить. Что и заканчивается Самой Главной Имитацией на ЕГЭ, где выпускник должен продемонстрировать не столько реальное знание предмета или навык самостоятельного анализа, сколько умение ловко выполнять задания по заданному образцу, которое легко измерить по стобалльной системе.

Имитатор или деятель?

Значит ли это, что оценки надо отменить, домашние задания запретить, а право выбора учебных предметов и программ предметов предоставить исключительно детям? Вовсе нет. Но, превратив ребенка из объекта наших педагогических усилий в его субъект, можно в корне изменить сложившуюся ситуацию. Учитывая интересы реального живого ребенка, мы должны предлагать ему те или иные виды учебной деятельности и оценивать их результаты, исходя из того, что именно ему здесь и сейчас необходимо, сравнивая его не с абстрактным идеальным ребенком, а исключительно его сегодняшнего с ним же самим, вчерашним. Безусловно, так учить детей гораздо сложнее. Но опыт как мировой, так и русской педагогики показывает, что только так можно воспитать человека, способного не к имитации, а к реальной деятельности, умеющего ставить перед собой цели и разрабатывать пути их достижения, принимать решения и нести ответственность за их последствия. Ну, а тест на ЕГЭ написать для такого человека — плевое дело.

Семен Парижский:
Не заставляйте аудиторию идти к вам

Программный директор «Эшколота» Семен Парижский делится опытом того, как сделать интересный и массовый образовательный проект

Придумывая в 2007 году проект «Эшколот», мы с фондом «Ави Хай» руководствовались несколькими очень важными принципами. Во-первых, мы хотели «выйти из гетто». Что я имею в виду? На тот момент получить доступ к еврейским знаниям можно было, только отправившись в синагогу, еврейский или израильский культурный центр, то есть вступив в отношения с какой-нибудь еврейской организацией. Большинство молодых московских интеллектуалов, на которых мы ориентировались (средний возраст нашей аудитории — 30 лет), вступать в такие отношения по разным причинам были не готовы. Как вариант, можно было изучать иудаику в вузе, то есть зайти на академическую территорию. Однако тут хочется вспомнить талмудическую историю про рабби Элеазара бен Педата, который изучал Тору не в академии (бейт-мидраше/доме учения), а на рынке города Циппори (Сепфориса) — своего рода «мегаполиса» римской Палестины. Нам тоже было важно выйти из академии (университета) на улицы города, на рынок идей, совершить своего рода «интервенцию» в публичное пространство Москвы, вбросить в него идеи из древних священных текстов, из сочинений средневековых и современных философов, мистиков, поэтов и посмотреть, что получится. По времени создание «Эшколота» как раз совпало с первой волной интереса к открытым формам образования. Тогда же открылся портал «Теории и практики», начали проводиться научные лекции в ночных клубах, галереях, библиотеках, кафе, парках и т. п. — и тут мы были одними из первых.

Обстановка диктует формат. Мы с самого начала стали работать в формате событий (events), которые собирались по принципу своего рода «коктейля» из разных ингредиентов: высокого градуса академизма, эстетического переживания и разговорной интонации, то есть лекция (talk) + концерт, лекция + фуд-шоу, лекция + кинопоказ и т. п. Можно назвать такой формат edutainment (education + entertainment), но я лично больше люблю пользоваться выражением «устный нон-фикшн».

Что бы я посоветовал тем, кто хочет создать образовательный проект?

1. Не бойтесь придумывать новые форматы.

Придумывая события, мы постоянно экспериментировали, и постепенно у нас возникли оригинальные форматы: comment-party (марафон мини-комментариев к классическим текстам), парные лекции (искусствовед + библеист, историк + филолог), круглый стол — книжная презентация (Шолем/Беньямин, Арендт/Хайдеггер) и т. п. В последние годы мы начали уделять много внимания продвижению формата «медленного чтения». Сама идея появилась, с одной стороны, под влиянием традиционной практики чтения сакральных текстов (мидраш), а с другой — по аналогии с движением Slow Food — как реакция на засилье поверхностного чтения эпохи «Фейсбука» и блогов. Кроме того, мы также вдохновлялись некоторыми идеями литературоведения и философии XX века (семиотика, reader response criticism и другими). Успех первых экспериментальных семинаров «медленного чтения» был настолько сильным, что мы немедленно придумали и запустили Фестиваль «медленного чтения». Это когда несколько десятков человек выезжают либо в Подмосковье, либо в другой город (Одесса, Санкт-Петербург, Иерусалим) и несколько дней только и делают, что с утра до вечера читают книги с комментариями разных специалистов. Мы уже провели десять таких фестивалей, у каждого была своя тема: «Искусство перевода», «Параллельное чтение» (то есть сопоставительное чтение нескольких текстов одновременно), «Текст и его физический носитель» (например, рукопись, самиздат) и т. д.

2. Не нужно заставлять целевую аудиторию приходить к тебе.

Лучше делать наоборот — приходить со своим контентом в те места, которые целевая аудитория уже «обжила». Для нас выбор площадки (помимо технических и экономических факторов) диктуется тематикой события. Так, если это лекция про архитектуру, мы проведем ее там, где привыкла бывать публика, интересующаяся архитектурой (например, на «Стрелке»), если про музыку — то в каком-то клубе, если про искусство — то, скорее, местом проведения станет галерея или музей. За годы своего существования мы освоили более 60 площадок. Одни в какой-то момент закрываются («Улица ОГИ»), другие, наоборот, открываются («Электротеатр», «ДОМ 12»), и мы всегда к этому готовы.

3. Не нужно искать популяризатора, ищите хорошего ученого.

«Эшколот» против популяризации. Мы за то, чтобы ученые сами рассказывали о своих исследованиях, не снижая планки и не упрощая, но при этом так, чтобы в это мог «врубиться» любой неспециалист. Да, людей, способных на это, мало, с ними надо работать, готовить сопроводительные материалы, подстраиваться под их расписание. Зато результат — как лучшие образцы нон-фикшн, только в устной форме.

4. Не забывайте про интернет.

Все наши события профессионально транслируются онлайн, записываются на видео и аудио, сопровождаются электронными текстами. В результате мы имеем онлайн-аудиторию (сотни тысяч пользователей одного только YouTube-канала), которая значительно превышает офлайн-аудиторию.

Инна Хамитова:
«Да он недоучка!», или Как общественное мнение не успевает за переменами в образовании

Психолог Инна Хамитова — о том, что даже самым хорошим специалистам никогда не помешает учиться

В интернете то и дело разгораются скандалы вокруг то одного, то другого именитого психолога — кто-то внезапно обнаруживает в его резюме диплом, скажем, мехмата или филфака и, сопровождаемый хором сочувствующих, начинает кричать: «Шарлатаны! У психотерапевта должно быть психиатрическое или высшее психологическое образование! А что тут у него? “Прослушал двухгодичный курс” — филькина грамота». Так вот, на самом деле это, конечно, не так. Психология — одна из тех сфер человеческой деятельности, по которой особенно сильно заметно, как в последние десятилетия меняются традиционные образовательные паттерны. Этот процесс происходит так стремительно, что общественное мнение просто не успевает за ним!

В первую очередь надо понимать, что практическая психология в принципе пришла в Россию совсем недавно, в конце 80-х — начале 90-х годов прошлого века. Та российская психологическая школа, которой мы справедливо гордимся и которая известна во всем мире, — это научная психология, занимающаяся изучением памяти, внимания, восприятия и т. д. А практическая психология — совершенно отдельная профессия, в которой требуются очень конкретные знания, умения и навыки. Применение традиционной модели обучения (чтение лекций, работа с учебниками, обсуждение и диспуты на семинарах) замечательно работает при подготовке специалистов по научной психологии, но получить хорошего специалиста в области психологического консультирования с помощью традиционной модели никак нельзя. На выходе мы получим психологически эрудированного теоретика, который совершенно не представляет, как работать с реальными людьми.

Значит, чисто академический подход тут не работает. Тогда, может быть, подойдет практический? Возьмем какой-нибудь психотерапевтический подход, разучим набор техник в его рамках… Такие курсы сейчас действительно предлагают многие центры дополнительного образования. Но на практике это дает нам восторженного неофита, который вроде даже и знает как, и свято верит в то, что делает, но все попытки применить знания на практике терпят неудачу.

И в итоге мы приходим к той самой системе, которая уже давно (потому что сама профессия там появилась гораздо раньше) и эффективно работает на Западе: когда специализация в области психологического консультирования и психотерапии относится к постдипломному образованию и на общую эрудицию надстраиваются знания и навыки в определенном направлении психологического консультирования или психотерапии.

Именно так мы строим работу Центра системной семейной терапии. Наши студенты слушают много теории (что такое системная семейная терапия, как работает, какие основные направления в ней существуют, на какие философские и естественно-научные основы она опирается), но еще больше занимаются практикой. Это может быть разбор видеозаписей сессий с реальными клиентами, ролевые игры и так далее. Особое место занимают записи приемов создателей различных направлений системной терапии. Когда смотришь на «основоположников» различных системных направлений, разбираешь и анализируешь их работу по шагам, становится гораздо понятнее, как выполнять ту или иную технику. Это чем-то похоже на то, как будущие хирурги просматривают видеозаписи операций великих хирургов. На втором году обучения начинаются «открытые приемы». Это когда преподаватель — опытный психолог — работает с клиентом в одной комнате, а через видеокамеру за этим приемом из соседнего зала наблюдают стажеры. Все происходит в режиме реального времени. После приема преподаватель возвращается к стажерам и разбирает этот прием по косточкам, то есть по шагам (клиент об этом, конечно же, заранее предупрежден, с ним подписывается договор о конфиденциальности). Через некоторое время «открытые приемы» начинают работать наоборот: стажер работает с клиентом, а в соседнем зале за ними наблюдает остальная группа и супервизор. И потом работа тщательно анализируется. Последний шаг — самостоятельная работа в стажерской психологической консультации, где принимают реальных клиентов, так называемые социальные приемы. Для людей, нуждающихся в психологической помощи, это возможность получить ее бесплатно или за символическую плату. Все эти приемы стажеры обязательно супервизируют у опытных коллег.

Как вы понимаете, не начать квалифицированно работать с клиентами после такой практики просто невозможно! Так получаются психологи, которые умеют оказывать реальную помощь людям. Они осознают, что, как и зачем делают, осознают свои терапевтические ловушки. И понимают, как им действовать, если случай превосходит их компетенцию.

Однако и этого все равно недостаточно. Образование психолога не заканчивается с получением диплома, но важно, что хороший специалист может адекватно оценить свой уровень работы и понять, с чем он уже может работать, а какие навыки еще было бы неплохо потренировать. Существует множество тематических тренингов, на которых практикующий психолог может еще и еще, раз за разом потренироваться работать с горем, утратой, посттравматическим расстройством; с изменами и разводами; семейными кризисами, их видами и стратегиями преодоления; кросс-культурально устроенными браками, гомосексуальными союзами, суицидами и родственниками суицидентов; с семьями, где есть дети-инвалиды или дети с аномалиями развития; с семьями, где есть психически больные люди или люди пожилого возраста, — продолжать этот список можно очень и очень долго.

Резюмируя: эффективный специалист — не тот, кто имеет диплом по клинической психологии, а тот, кто, имея хорошее базовое образование, постоянно повышает свой профессиональный уровень, узнает новые способы и методы помощи людям, изобретает свои, обменивается опытом с коллегами. И, если подумать, это касается не только психологов, а вообще всех. Только это является адекватной реакцией на динамичные изменения внешней среды. Таковы требования времени.

Катерина Баженова:
У родителей моих учеников не стоит вопрос — нужно ли изучать русский

Основатель и директор Школы русского языка и литературы в Праге о том, зачем за границей нужны дополнительные русские школы и как сделать обучение в них эффективным

Когда вы переезжаете на ПМЖ в другую страну, то, конечно же, прежде всего начинаете обустраиваться на новом месте. Спустя некоторое время жизнь более-менее налаживается: вы уже вникли в детали быта, ваш ребенок пошел в местную школу, завел новых друзей и даже начал получать хорошие оценки. Казалось бы, все в порядке. Но проходит еще немного времени, и вы понимаете, что ребенок начинает смешивать в одном предложении русские и иностранные слова и, выдумывая множество причин, перестает читать по-русски.

В некоторых русскоязычных семьях родителей это не волнует: взрослые так активно пытаются слиться с местным населением, что родной язык в доме практически не используется. Но это, скорее, исключение. Большинство же родителей хочет, чтобы дети разговаривали на иностранном языке, не забывая при этом русский. Но и среди сторонников изучения родного языка ведутся споры о том, на каком именно уровне его надо поддерживать. Это вторая по популярности тема для обсуждения. А на первом месте — спор о том, какая система образования лучше — российская или, например, чешская.

Чехословакия долгое время находилась под влиянием СССР и это, конечно, наложило отпечаток на государственную школьную систему. В отличие от местных английских или американских школ, где занятия проходят в свободной форме, ученики чешских школ не ходят во время урока по классу и не сидят на полу, а обучение происходит по системе «от простого — к сложному». Тем не менее, современная чешская и российская школы отличаются друг от друга, как небо и земля: и подходом к детям, и учебниками, и учителями.

У родителей — свои критерии оценки школ, и невозможно однозначно сказать, где образование лучше. Зато можно с уверенностью заявить — ученики чешских школ успевают не только учиться, но еще и жить: все занимаются спортом, музыкой, рисованием, танцами, ходят в походы, ездят в горы, посещают игровые центры, катаются на велосипедах и — что немаловажно — много гуляют. Совместить такой расслабленный образ жизни с российской системой обучения невозможно. Несмотря на наличие в учебной программе всех необходимых дисциплин, здесь детей больше учат социализации, чем физике, математике или природоведению, да и обучение в музыкальных (художественных, танцевальных и т. д.) школах сильно проигрывает российскому. Некоторые родители из числа наших соотечественников недовольны нетребовательностью чешских школ, но я также знаю и тех, кто считает местную систему образования идеальной. Да, в чешской школе можно переписывать контрольные и опаздывать со сроками сдачи рефератов или презентаций, а в музыкальной школе не нужно убиваться ради конкурсов и экзаменов, но чехов (и многих наших соотечественников) это устраивает. Они считают, что мучить ребенка в детстве — неразумно. Если после школы он захочет учиться в гимназии, а затем в вузе, то вот тогда ему придется очень сильно постараться, так как попасть в оба заведения крайне сложно. А пока — пусть радуется жизни, а не корпит над учебниками. Здесь, конечно, важно учитывать тот факт, что большинство учеников после окончания школы поступает в средние специальные учебные заведения и на высшее образование не претендует.

Но вернемся к теме изучения русского языка. Проводя большую часть времени в иноязычной среде, дети начинают его забывать, причем стремительнее всего происходит потеря словарного запаса. Когда я только начала работать в школе русского языка и литературы, то боялась, что мои ученики никогда не овладеют русским языком на должном уровне, а уж о том, что они будут грамотно писать и смогут дискутировать о прочитанных на русском языке литературных произведениях, и не мечтала. Изучение литературы — и вовсе отдельная тема. Во многих чешских школах этот предмет отсутствует как таковой: у детей есть пособие со сказками и рассказами, и на уроках весь класс сидит и читает текст по цепочке, без объяснений и обсуждений. В некоторых школах нет и этого. А у меня уроки литературы построены абсолютно иначе, и поначалу дети были очень удивлены — оказывается, книги можно не только читать по цепочке, но еще и высказывать свое мнение о них и обсуждать прочитанное с одноклассниками.

Я постаралась соединить в учебной программе подход российской школы и, в какой-то мере, лояльность чешской: при добром отношении к детям я держу определенную грань, которую они не могут переступить; в моей школе обязательны устные и письменные домашние задания, контрольные работы, тесты, ответы у доски, постоянные опросы и декламация стихов. Однако наряду с довольно строгой с чешской точки зрения системой обучения я, например, разрешаю детям рассказывать стихотворения с места, не читать сочинения вслух, если ребенок стесняется, а иногда переписать тест, если ученик был к нему не готов.

Постепенно, шаг за шагом, мы с учениками двигались вперед, и сейчас, спустя шесть лет, достигли больших успехов. Выяснился интересный факт: чем лучше ребенок владеет русским языком, тем лучше он учится и в чешской (английской, американской) школе. Поэтому у родителей моих учеников не стоит вопрос — нужно ли изучать русский. Да и дети, осознав, какие безграничные возможности для выражения своих мыслей дает родной язык, абсолютно согласны с взрослыми.

Читайте также:

Сергей Кузнецов. Образование в XXI веке: как и чему мы будем учиться?

Ася Штейн: Интересная школа, или Как сдать ЕГЭ легко

Елена Гельфанд: Люди должны понимать, где — гадание по книге перемен, а где — научная статья

Семен Парижский: Не заставляйте аудиторию идти к вам

Инна Хамитова: «Да он недоучка!», или Как общественное мнение не успевает за переменами в образовании

Елена Гельфанд: Оптимизм должен базироваться на научных фактах

Ляля Кандаурова: Дополнительное образование: онлайн против оффлайна

 

Rambler's Top100