Все новости

_------_-----_-улицы_Мира.jpg

Константин Зарубин

Красная книга улицы Мира

Редакционный материал

Рассказ о том, как сохранить всех людей на земле

30 Сентябрь 2017 12:33

Олеська

Разница между нами была простая. Мой отец, шахтер и пьяница, ударил меня ровно один раз за все детство. Ко мне медсестра тогда пришла — уколы делать от воспаления легких. Я заныл, в шкафу от нее спрятался, и папа вытащил меня оттуда и дал с размаху по жопе.

Олеськин отец, шахтер и пьяница, бил их каждый месяц. Олеську бил, Вику бил (ее сестру старшую). Мелкого Дрюшу не бил, пока тот не дорос до старшей группы садика. Зато потом, особенно с первого класса, порол его чаще всех, потому что «пацана» надо было из Дрюши сделать.

Тетю Лену, жену, он, само собой, тоже бил, в том числе по спине молотком для отбивания мяса, но это обстоятельство на роль водораздела не годится. Жен у нас на улице Мира так или иначе били все папы, включая моего. Радикальная мысль о том, что поднимать на жену руку вообще нельзя, даже по пьяни, никому не приходила в голову.

Поэтому демаркационную линию проще всего провести по детям. Одних не били, шлепали разве что слегка. Других бил отец, третьих мать, четвертых колотили оба родителя. Был еще вариант, когда порола бабушка, потому что папа уже успел под лаву попасть или за плохо изолированные провода взяться в забое, или утонуть спьяну, а мама тоже спилась — ну, или сбежала с улицы Мира в какой-нибудь Петрозаводск, чтобы с ума не сойти раньше времени. Но у Олеськи была, как говорили, благополучная, полная семья с типовым распределением обязанностей. Крепкие шахтерские руки ко всем прикладывал отец.

Как-то все это кошмарно выглядит, когда написано черным по белому на гладеньком экране. Вероятно, потому что было кошмаром и на улице Мира, когда происходило.

Надо только не забыть, что мы такими категориями не думали. Олеська мне завидовала, конечно, что меня одна мама лупит, причем рукой, редко тапком, и потом конфеты сует и варит какао в приступе раскаяния. А я Олеське завидовал, что у нее фломастеры двадцати четырех цветов и больше программ по телевизору. И все мы завидовали Юльке Соловьевой, потому что отчим ей личную комнату из кладовки сделал и потому что они на Черное море один раз ездили. Но Юльку зато мама стегала за двойки скакалкой. Однажды разогнала гостей прямо с Юлькиного дня рождения в наказание за не помню что. Одним в одном везет, другим в другом. Как-то так мы думали.

Подлинное равенство, впрочем, было только в одном месте — в садике номер пять на Тополиной аллее. Туда вся улица Мира ходила. И все, даже самые небитые, огребали тапком или свернутым журналом от воспиталки Ирины Робертовны. Она нас ненавидела за то, что муж когда-то заставил ее из Риги переехать. Иногда давала по башке, если ее имя выговорить не можешь (а почти никто не мог). Но чаще всего била во время тихого часа. Шепнешь два слова соседней раскладушке — и сразу бум-бум-бум гремят шаги в твоем направлении. Одеяло рывком в сторону, одна огромная рука вжимает твое тельце в матрас, другая, которая с журналом, наотмашь бьет по жопе: ррраз, два, три. В этот момент главное было не заорать. Если заорешь — отхлещет по полной и родителям еще скажет, что хулиганил во время сна.

В школе равенство кончалось. Там учительницы были разные. Моему классу досталась Жанна Юрьевна, про которую не скажешь особо ни плохого ничего, ни хорошего. Орала много, рамы заставляла мыть (третьеклашек, на втором этаже, без какой-либо страховки). Отправляла к врачу, если «ручку неправильно держишь». Но не била никого. Аню Терентьеву очень жалела. Та регулярно с синяками приходила в школу, иногда сидеть не могла нормально. Один раз, помню, Жанна Юрьевна расплакалась, пока Аня ее обнимала, прижимая к вязаной учительской кофте лицо с кровоподтеком.

Юльке Соловьевой не повезло. Их класс взяла Туранчокс (настоящего имени честно не помню). Нетрудно догадаться, что Туранчокс была небольшого роста, с жидковатыми черными волосами, стянутыми в коровий блин на затылке. У нее, наверное, была какая-нибудь дурацкая судьба несложившаяся, но Юльку и Юлькиных одноклассников эта судьба не интересовала совершенно. Их интересовало, кого Туранчокс бьет линейкой и ставит лицом к стене сбоку от доски, а кого не бьет и не ставит.

В отличие от воспиталки Ирины Робертовны, которая ненавидела и стебала всех одинаково, Туранчокс определяла себе любимчиков — примерно четверть класса, причем по каким-то мутным критериям, не очень связанным с успеваемостью. Любимчики не знали, как жжется удар линейки, и никогда не считали бугорки в зеленой краске на стене. Туранчокс на них даже не орала почти. Юлька Соловьева угодила в любимчики и гордилась этим весь первый класс, но во втором классе стало ясно, что быть любимчиком Туранчокс хуже, чем не быть, потому что три четверти одноклассников тебя ненавидели. После уроков оттягивались на тебе, как могли.

А Олеське повезло. Она попала к Нине Маратовне и всю начальную школу проучилась в советской киносказке про мудрую, спокойную как танк учительницу, которая все понимает и никогда не повышает голос. Ну, почти никогда. Нина Маратовна тоже была маленькая, вряд ли сильно выше Туранчокс, и тоже собирала свои негустые волосы в бесформенный пучок на затылке, только волосы были седые, не черные. Вместо вязаных кофт Нина Маратовна носила мешковатые платья, бордовое и темно-серое. Зимой набрасывала на платья синий жакет, который на меня даже тогда нагонял смутную тоску, а сейчас, когда вспоминаю, за горло берет.

Остальные компоненты Нины Маратовны тоску, наоборот, разгоняли. Особенно ее добрая улыбка с металлическим зубом и ее речь — мягкая, текучая, прозрачная какая-то. О чем бы Нина Маратовна ни говорила, всегда было впечатление, что она тебе хорошую новость сообщает, которой ты ждал много недель. 

Может, я сгущаю розовые краски, потому что в тот месяц, когда Нина Маратовна подменяла у нас Жанну Юрьевну, заболевшую в середине первого класса, она действительно хорошую новость объявила. Все мальчишки той зимой хотели набор для строительства деревянной крепости с пушечками, и шахта №3, которая над нами шефствовала, вдруг привезла в школу сразу десять таких наборов, чтобы первоклашки играли на переменах. Все были в экстазе, кроме сына директрисы, которому этот набор уже достали по блату.

Но я не думаю, что сильно сгущаю. Эйфория от пушечек длилась всего пару дней, наборы утратили статус мечты, и мы их тут же раздербанили и потеряли к ним интерес. А голос Нины Маратовны действовал на нас по-прежнему. Отчетливо помню, как наши девчонки стали выстраиваться у ее стола на переменах, и даже некоторые мальчишки, начиная с меня, не убегали играть и драться, а мялись в кабинете, ждали своего шанса рассказать ей что-нибудь:

— Нин Маратна, Нин Маратна, а я, а у меня, а со мной, а я тоже!

Олеськин класс ужасно ее ревновал в тот месяц. Их девчонки, когда могли, вообще не отступали от Нины Маратовны ни на шаг. Она перемещалась по коридору, как гусыня во главе выводка черно-коричневых гусят в желтых и серых колготках. В последний день третьего класса, когда кончилась начальная школа и наступило лето, после которого, перепрыгнув фиктивный четвертый класс, надо было ходить в корпус для больших, у Олеськи в кабинете стоял безутешный рев: 

— Нин Маратна, мы вас будем навещать! Нин Маратна, мы вас не забудем никогда! Нин Маратна, почему вы т-т-только в на-на-начальных классах ве-ве-ведете... 

Из-за этой близости государственно-волшебная сила первый раз в жизни показалась Олеське управляемой. Эта сила, подумала Олеська, была примерно как электрический ток, служивший признаком двадцатого века

Помню, как Олеська пришла на остановку с красными глазищами, мучительно икая. В автобусе ее трясло в два раза сильней, чем обычно трясло на дырявом асфальте, который изображал дорогу от нашей школы до второй остановки (по требованию) на улице Мира. Я стоял с Олеськой на задней площадке и вел себя как настоящий мужчина, то есть бубнил, что все фигня и ничего страшного, вместо того чтобы заткнуться.

Но это случилось через целую вечность после Красной книги. Это случилось в конце мая, а май — самый далекий месяц от сентября, потому что с одной стороны между ним и сентябрем лето, а с другой — учебный год, и они в равной степени бесконечны. 

Отмотав бесконечность назад, мы попадаем в сентябрь третьего класса. Это был красивый сентябрь (некрасивых не бывает). В разбухших канавах вдоль улицы Мира плавали желтые листья. Солнце временно садилось прямо за вагонетку, которая вытряхивала пустую породу на левый бок Нового терриконика. Без пятнадцати восемь утра на остановке пахло ранними заморозками. Круглые сутки пахло поздними яблоками. Тяжелые ветви яблонь свисали через забор, и бабушки посылали девочек с ведрами собрать с них весь урожай, пока не пообрывали «цыганята», которых никто никогда не видел. 

Где-то в эти дни Нина Маратовна рассказала Олеськиному классу про Красную книгу. На природоведении, скорее всего, хотя кто скажет наверняка — у Нины Маратовны на любых уроках стихийно царила интегрированная модель обучения. 

На Земле, рассказала Нина Маратовна, все больше людей и все меньше животных. Вот у нас в районе, например, когда-то водились медведи, волки, лисы, лоси, а теперь наш город вырос, люди построили шахты, заводы. Животные ушли, остались только нервные белки в парке за колесом обозрения. Вот Леша Беззубенко один раз ежика нашел в кустах у спортклуба — помните, как мы все Леше завидовали? (Все посмотрели на Лешку Беззубенко и засмеялись, а он покраснел от гордости и счастья, всплывшего из памяти.) 

Без животных, продолжила Нина Маратовна, без медведей и ежиков наша страна, весь мир наш был бы совсем другим. Представьте: целый мир — и в нем ни одного больше медведя! Ни одного ежика! Нигде! Картинки одни остались в учебнике природоведения. (Класс ахнул. Олеська схватилась руками за щеки.) Какой бедный, какой скучный это был бы мир, по сравнению с нашим. А ведь даже в нашем мире столько животных уже исчезло. Морская корова, такая большая, такая добрая, больше не плавает в океане. (У девочек на передних партах заблестели слезы в глазах.) Птица дронт — очень смешная, очень неуклюжая, совершенно безобидная птица, она на острове жила между Индией и Африкой — эта птица осталась только в сказке, только у Алисы в Стране чудес, потому что в настоящем мире люди ее съели.

К счастью, поспешила успокоить класс Нина Маратовна, ежиков и бурых медведей еще много за пределами нашего района. Но их все равно надо беречь, и еще больше надо беречь других прекрасных животных, которых совсем мало. Поэтому ученые ходят в экспедиции, следят внимательно, сколько разных животных где осталось, не исчезают ли они. И чтобы люди знали, чтобы каждый из нас знал, каких животных надо беречь больше всего, в нашей стране издают специальную книгу — Красную книгу.

На этих словах Нина Маратовна показала классу первый том второго издания «Красной книги СССР» из школьной библиотеки. Она заговорила о том, как на животных, занесенных в Красную книгу, запрещено охотиться, и что в местах, где они живут, наша страна старается не строить новые шахты и новые заводы. Олеська слушала, но смотрела уже не на доброе лицо Нины Маратовны, объявлявшей хорошую новость о спасении редких животных, а на малиновую обложку с золотыми буквами, тогда еще новенькую. «Редкие и находящиеся под угрозой исчезновения виды животных и растений» — пояснял красивым столбиком золотой курсив слева от названия.

Олеська слышала выражение «Красная книга» раньше, слышала про какие-то «виды, занесенные в Красную книгу» и смутно догадывалась, что эта книга имеет государственную, то есть волшебную власть, но до того урока не знала, какую власть и над чем. Кто бы мог подумать, что «виды» — это живое? Теперь она поняла, в чем сила Красной книги, и, главное,  увидела своими глазами, что эта книга существует не только где-то в Нашей Стране, как Черное море, дружба народов и мороженое на палочке, а прямо в руках у Нины Маратовны — так близко, что можно потрогать. 

Из-за этой близости государственно-волшебная сила первый раз в жизни показалась Олеське управляемой. Эта сила, подумала Олеська, была примерно как электрический ток, служивший признаком двадцатого века на улице Мира.

Никто никогда не мог толком объяснить Олеське, что такое ток, почему он зажигает люстры и оживляет телевизор, но все знали, откуда он берется (из Теплоэлектростанции), и управлять им было проще простого: щелкнул выключателем — и готово. Красная книга работала похожим образом. Нина Маратовна не объяснила, почему сила Красной книги действует на людей, как она заставляет нашу страну не рыть новые шахты в местах проживания медведей, но источник силы был ясен (Ученые в Экспедициях), и почти ясно было, что именно требуется сделать, чтобы защитить этой силой животное. Надо было занести животное в Красную книгу, то есть напечатать его название в окружении научных слов на больших страницах, которые Олеська потом листала на столе у Нины Маратовны всю перемену, то и дело зачитывая редких животных и самые научные слова столпившимся вокруг одноклассникам.

Не думайте, что Олеська была наивной. О нет, она понимала, что аналогия с выключателем не совсем точна. Кто попало, вроде нее или даже Нины Маратовны, не мог занести животное в Красную книгу — это умели только люди, которые печатали книги и жили в Ленинграде. Эти люди, наверное, были как электрики, которые однажды приезжали менять столбы и провода, и на улице Мира больше месяца не было света. Все это время Олеська собиралась с духом, чтобы спросить электриков о природе тока (они-то уж по-всякому знали), и так и не собралась. Но если бы она встретила людей, печатающих Красную книгу, она бы осмелилась подойти к ним и спросить, потому что они-то уж по-всякому не орали и не пахли, как папа с дядей Мишей и дядей Бугром во время пьянки. Они, наоборот, всегда носили свадебные пиджаки, как люди в телевизоре, и говорили «дорогие товарищи» и «добрый вечер». 

После уроков Олеська долго представляла, как Нина Маратовна свозит их в Ленинград — в место, где печатают Красную книгу. Во втором классе они один раз ездили в Театр юного зрителя, пять часов туда и пять обратно, Олеську тогда укачало, она наблевала на сиденье «Икаруса», водитель визгливо матерился и заставил ее тереть сиденье бензиновой тряпкой, и дома ей дали подзатыльник и сказали, что никуда она больше не поедет, пока не перестанет блевать в автобусах. Но Нина Маратовна пообещала, что поговорит с родителями перед следующей поездкой, и в Олеськиных фантазиях этот разговор уже состоялся. Она приехала в Ленинград к издавателям Красной книги, а они как раз издавали новую Красную книгу. У них оставалось место на одной странице, как раз на одно дополнительное животное. 

— Может, у вас, ребята, есть на примете хорошее животное? — спрашивали издаватели.

Олеське очень нравилось выражение «есть на примете», и она тянула руку и говорила: 

— У меня есть на примете очень хорошее животное!

Животное называлось «сохатый». Олеська знала наверняка, что сохатый — редкое животное, потому что дядя Бугор рассказывал папе, что видел в лесу последнего «нормального сохатого» «… знает когда». При этом сохатого пока точно не было в Красной книге — Олеська проверила по алфавиту. Она никогда не видела фотографий или рисунков сохатого, но, насколько она могла судить, сохатый был как лось, только раза в два больше и величественней, с кустистыми рогами до второго этажа. Наверно, поэтому почти всех сохатых уже перестреляли охотники вроде дяди Бугра. Сохатого надо было обязательно занести в Красную книгу, чтоб его перестали убивать и чтобы в его лесах не строили заводы и шахты.

Перед сном, несмотря на промозглый осенний дождь, Олеська побежала по-большому не в помойное ведро в кладовке, а в сортир на улице. Он стоял между дровяными сараями и обслуживал все четыре семьи из нашего дома. Там было два очка, разделенных щелястой перегородкой.

На Олеськино счастье, второе очко пустовало. Никто оттуда не кряхтел. Было темно и тихо, только по рубероидной крыше постукивали частые капли. Удостоверившись, что никто ее не слышит, Олеська произнесла заветную фразу вслух:

— Сохатый занесен в Красную книгу. 

Слова были такие весомые и вкусные, что она сразу же повторила их погромче: 

— Сохатый занесен в Красную книгу! 

Она повторила их еще несколько раз, пока машинально комкала и разминала в руках газету «Известия», нарезанную на щедрые восьмушки, и применяла ее по главному назначению. Потом она слезла с очка и минут пять стояла молча в пахучей сырой темноте, слушая шум дождя и наблюдая сквозь щелку в двери, как за белой занавеской в желтом прямоугольнике окна хлопочет силуэт тети Гали Тимохиной. Тимохины жили в квартире между нашей и Олеськиной, у них был сын, который четыре года спустя жестоко влюбился в Юльку Соловьеву, а еще через четыре погиб в Чечне, но Олеська не знала ничего о будущем, кроме того, что ей хотелось побыстрее вырасти, уехать в Ленинград и стать человеком, издающим Красную книгу.  

Тетрадка

На следующий день Олеська долго караулила подходящий момент. Четвертым и пятым уроком были труды, их вели другие учителя, и это, с одной стороны, расстраивало Олеськин план, а с другой — давало шанс, потому что, если смотаться с трудов пораньше, можно было подловить Нину Маратовну где-нибудь возле учительской и поговорить с ней вообще без одноклассников.

Как на удачу, в тот день у них была не готовка с последующим кормлением мальчиков в стиле «глава семьи пришел с работы», а кройка и шитье. Тетя Лена, Олеськина мама, работала в ателье портнихой, брала много халтуры на дом, и все семейное шитье и штопанье, от папиных трусов до Дрюшиных распашонок, лежало на дочерях. Вернее, чаще всего на Олеське, потому что Вика свою долю начала спихивать на младшую сестру, едва та научилась относительно крепко держать иголку и ножницы. 

В общем, Олеська выполнила задание в два раза быстрей остальных, к началу пятого урока. Трудовичка похвалила ее и хотела заставить помогать одноклассницам. Олеська не стала качать права (качание прав никому никогда не помогало ни в школе, ни на улице Мира), она просто наврала на скорую руку, что ей нужно забрать Андрюшу из садика, Вика сегодня не может. 

— Меня выпорют иначе, — добавила она для верности. 

Трудовичка сдалась. Она не знала, может ли Вика забрать Андрюшу, но знала, каких детей бьют ремнями и скакалками, а каких ладошкой шлепают. Все учителя это знали, кроме физкультурника Степаныча, для которого все дети были одинаковые: спортинвентарь «ребенок» в наборах по 25–30 штук, размер от малого до крупного. Даже Туранчокс знала, кого дома бьют, хотя ей, кажется, наплевать было.

Улизнув с трудов, Олеська первым делом заглянула в свой кабинет, девятый. Тут ей опять повезло. В девятый не поставили другой класс на пятый урок, а у Нины Маратовны было окно перед продленкой. Она сидела за своим столом возле фикуса, думала о болезни мужа и проверяла тетрадки — так же машинально, как Олеська разминала восьмушки газеты «Известия» накануне.

— Олеся? — Нина Маратовна отложила ручку и улыбнулась. — Случилось что-то? 

Олеська замотала головой. 

— Я передник для мишки сшила первей всех, Майя Григорьна меня отпустила. Я к вам на секундочку, можно?

Нина Маратовна сказала, что конечно можно. Олеська подошла к ней, поставила на пол портфель и взялась обеими руками за краешек стола, так что на виду остались только два больших пальца, украшенных царапинами, уколами, фломастером и позавчерашней зеленкой.

У нее был заготовленный вопрос, но вдруг не нашлось смелости его задать. За спиной Нины Маратовны стоял книжный шкаф со стеклянными дверцами, а в шкафу — четыре шеренги книг с разномастными корешками, и Олеська чувствовала себя голой рядом с этими книгами. Они как будто стыдили ее за дурацкую мечту. Все, что казалось таким сбыточным под стук вечернего дождя, теперь отодвинулось в самую дальнюю даль Нашей Страны, куда-то за озеро Байкал или на Красную площадь.

— Нина Маратна, — сказала она наконец, разглядывая обгрызенный ноготь у себя на большом пальце. — А где нужно учиться, чтобы издавать книги? Чтоб…

Она набрала в легкие много воздуха, покраснела и умолкла, стесняясь продолжать. Зажмурилась даже ненадолго. Это помогло — во мраке слова будто сами выпали изо рта: 

— … чтобы вот, ну например, Красную книгу издавать? Про животных? Это в Ленграде, да? В институте?

Она добавила про Ленинград и институт, чтобы Нина Маратовна не подумала, что она, Олеська, не представляет себе, каких нечеловеческих усилий это требует — стать издавателем Красной книги. 

— Ты книги хочешь печатать, когда вырастешь? — спросила Нина Маратовна очень серьезно. — Хочешь в типографии работать, где книги печатают? 

Олеська не была уверена, что хочет работать именно в «типографии», но все же кивнула.

— Да… Вот, например, где Красную книгу — вы которую показывали вчера. Это в Ленград надо ехать, да? 

— Да, в Ленинграде учат на печатников. Но, чтобы стать печатником, не обязательно в институте учиться. В Ленинграде есть техникум печати очень хороший, туда можно после восьмого класса пойти. 

Нина Маратовна работала в школе тридцать два года. Она определяла вероятное будущее местных детей с той же легкостью, с какой бывалый врач ставит диагноз «внутрибольничная пневмония»

На этот раз даже сама Нина Маратовна чувствовала, что сообщает хорошую новость. Разумеется, ей слабо верилось, что мечта о карьере печатницы доживет в Олеськиной голове до восьмого, по-новому девятого, класса. Но ведь хорошо бы, если б дожила. Это была дельная, в меру красивая мечта для лупоглазой чернявой девочки с улицы Мира, которая стояла перед ней в штопаной форме своей старшей сестры.

Нина Маратовна работала в школе тридцать два года, из них двадцать четыре в нашем городе. Она определяла вероятное будущее местных детей с той же легкостью, с какой бывалый врач ставит диагноз «внутрибольничная пневмония». Критерий у нее был простой. Те, кого дома не пороли, еще могли как-то вырваться при удачном стечении обстоятельств. Могли закончить полную среднюю, поступить в институт в Ленинграде, вообще уехать куда-то, помимо армии. А те, кого пороли, вырваться не могли. И удачные обстоятельства, вроде добрых учителей или явных способностей, были этим детям как мертвому припарки. 

Какой-нибудь шибко дотошный товарищ, отличающий причины от корреляций, спросил бы, конечно, а нет ли тут какого третьего фактора, обусловливающего и порку, и будущее. Но Нину Маратовну не волновали третьи факторы. Она видела перед собой ребенка, который не раз приходил в школу со следами побоев. Девочка дерганая, неуверенная, плачет непредсказуемо, есть сестра и братик, дома загружена, успеваемость средняя. Техникум печати для нее — самый подходящий свет в конце тоннеля. Там наверняка и стипендия не самая плохая, и общежитие иногородним, и приработок в Ленинграде всегда найдется. Вон она как шьет хорошо, вся в мать. Лишь бы старшая девочка тут осталась — тогда эту легче отпустят после восьмого. Тьфу ты, после девятого.

Но Олеська не услышала в словах Нины Маратовны хорошей новости. Ее насторожило слово «техникум». У нас же в городе был техникум, и Олеська знала людей, которые в нем учились, — хотя бы ту же маму Юльки Соловьевой или Димку Авдеева с улицы Девятого мая. Олеська знала, что после техникума не живут в Ленинграде и не говорят «добрый вечер», и свадебные пиджаки надевают только на свадьбу и на похороны. 

— Нет, — сказала она с неожиданной решимостью. — Я хочу не печатать, я хочу издавать. Я Красную книгу хочу издавать, как вы показывали вчера. 

Она оторвала взгляд от своего ногтя и несколько секунд глядела прямо в лицо Нине Маратовне — храбро, чуть ли не с вызовом. 

— Иди-ка сюда, — сказала Нина Маратовна, разворачиваясь на стуле.

Олеська вприпрыжку обогнула стол и прижалась к Нине Маратовне. Та обняла ее и стала гладить по голове между толстых черных косичек.

— Молодчинка, — сказала Нина Маратовна. — И правильно. И правильно. Так им всем и надо. Поедешь в институт в Ленинграде. Научишься всему, диплом получишь. Будешь Красную книгу издавать. 

— Я хочу, чтобы сохатый был в Красной книге, — призналась Олеська в плечо Нины Маратовны. — И вообще, чтобы все животные. Не только редкие. 

— И правильно, — сказала Нина Маратовна. — Знаешь что, — она отняла руку от Олеськи и выдвинула средний ящик своего стола. — Давай-ка ты прямо сегодня начнешь этому делу учиться.

Олеська скосила глаза и увидела, как рука Нины Маратовны вытащила из ящика тетрадь в алой дерматиновой обложке. Тетрадь была самая толстая из возможных, на девяносто шесть листов. Рука Нины Маратовны держала ее обратной стороной к Олеське. «Цена 46 коп.» — прочитала Олеська.

— Держи, — сказала Нина Маратовна. Через пару мгновений, когда Олеська отцепилась от ее платья и жадно схватила тетрадь обеими руками, она добавила: — Заведешь свою первую Красную книгу.  

Терриконик

До субботы алая тетрадь оставалась абсолютно чистой, если не считать названия. Олеська прямо в кабинете у Нины Маратовны достала линейку (чтобы буквы были как напечатанные) и начертила на обложке:

КРАСНАЯ

КНИГА 

На этом дело застопорилось. В Красную книгу нельзя было писать что попало. Все надо было оформлять по правилам, даже когда понарошку, в тетрадке. Олеська понимала, что не знает правил.

Два дня она набиралась храбрости, чтобы сходить в школьную библиотеку — Нина Маратовна уже вернула туда настоящую Красную книгу. Олеська хотела переписать в тетрадку все научные слова в правильном порядке, заменив только название животного на «сохатый».

Загвоздка была в том, что библиотека находилась в корпусе для больших. Олеська ни разу в нее не ходила одна, только со всем классом на библиотечные уроки. Она не представляла, как это вообще можно —  прийти одной в большую комнату, со всех сторон заставленную книгами, да еще спрашивать что-то у хмурой усатой женщины, которая охраняла эти книги, да еще если там старшеклассники. Может, если бы дело касалось чего-то менее сокровенного, Олеська позвала бы за компанию меня (у нас дома стояли взрослые книги в серванте) или Настю Чеушенко, их отличницу с улицы Маяковского (у нее не было мамы, только немолодой папа-инженер, который даже голос на нее не повышал никогда). Но дело касалось Красной книги.

Пока Олеська искала храбрость, наступили выходные. К выходным у детей с улицы Мира отношение было сложное. По субботам-воскресеньям особенно много пили, особенно громко орали и слушали одну и ту же сторону «Парада солистов эстрады» семь раз подряд. Если погода была плохая, приходилось находиться среди этого всего.

Зато когда и с погодой везло, и с мелкими сидеть не заставляли, можно было гулять весь день. В ту субботу моросило с утра, но к обеду все облака разбежались, потеплело до восемнадцати градусов, от земли пар даже пошел кое-где. Взрослые поглядывали на свежее небо и говорили о наступающем бабьем лете. Дети высыпали в прогоны, забегали по мосткам, затряслись на великах по обочинам улицы Мира. 

Вика с Олеськой на велосипедах не катались. Девочкам их и так-то старались не покупать, а у них в семье Дрюша рос к тому же. Приобретение велика (большого, с верхней перекладиной, для настоящего пацана, годик-другой под рамой поездит, не развалится) было заморожено до его восьмилетия. Олеська почти не обижалась из-за этого. Поступки взрослых не отличались от смены времен года, обижаться на них не имело смысла, ну а в ту субботу ей было вдвойне все равно. Когда пришла бабушка и спасла ее от Дрюши, Олеська стала украдкой запихивать в колготки краешек алой тетради — сначала сзади, потом спереди, потом стало ясно, что тетрадка слишком торчит под платьем, невозможно с ней по улице ходить.

— Ты че там копаешься? — выглянула из кухни Вика. Она уже собралась идти на огород к восьмикласснице Геле, чтобы слушать волнующие рассказы о Гелиной личной жизни («А я ему отвечаю: “Врать как срать, Пашенька. Давай расстанемся друзьями”»). Олеська обычно за ней волоклась на Гелькин огород, когда пускали.

Олеська вздрогнула и сунула тетрадку обратно в портфель. От испуга к ней пришло вдохновение:

— Я к Насте поеду. Меня Настя позвала уроки у нее делать.

— Чего за Настя такая? — спросила бабушка. — Да стой ты ровно! — она пыталась нахлобучить на Дрюшу вязаную шапку.

— Там теплооооо! — орал Дрюша.

— Из нашего класса, Настя Чеушенко, — сказала Олеська.

— Еврейка, что ли? — ужаснулась бабушка. — Чеушенкина дочка, инженерская? 

— Настя не еврейка, — обиделась Олеська. Она не знала ничего о евреях, кроме того, что быть евреем лучше не надо.

— Еврейка в жопе рейка, — лениво задразнилась Вика и тут же получила по уху от отца, вошедшего с улицы.

— За языком своим поганым следи, — сказал отец. — Еще услышу «жопа» — выпорю.

— Евреи умные, — сказала тетя Лена, не отрываясь от швейной машинки. — Правильно дружишь, дочка. Чтоб к семи дома, пóняла? 

В общем, Олеська выбежала на улицу вместе с портфелем.

Минут пятнадцать она простояла на остановке, жмурясь от солнца и перекидываясь словами с детьми и взрослыми, ходившими вокруг. Когда подошел автобус, она помахала рукой, заскочила в него и плюхнулась на длинное боковое сиденье у кабины водителя. Ехать в полупустом автобусе было ужасно приятно. На минуту Олеська чуть сама не поверила, что едет к Насте на улицу Маяковского делать уроки. 

Она бы и доехала дотуда, если бы в автобусе кто-нибудь знакомый сидел. Погуляла бы, наверное, по тротуару мимо двухэтажных домов с балконами и санузлами и вернулась. Но нет, все пассажиры были с другого конца нашего микрорайона, Олеська знала их только в лицо, не по имени. Поэтому она спокойно вышла через две остановки, у железнодорожного переезда в конце улицы Горняков. Оттуда быстрее всего было добираться до Старого терриконика.

Олеська впервые попала на терриконик как раз в том году, в мае. Семиклассница Геля обещала показать на терриконике романтичное место, где влюбленные старшего школьного возраста назначали друг другу свидания

Нам всем строго запрещали лазить на Старый терриконик (не говоря уже о Новом), и все мы на него забирались рано или поздно. Старый он был в том смысле, что туда щебенку перестали отгружать лет за семь до Олеськиного рождения. При этом последние рельсы, по которым вагонетка поднималась к отвалу, не разобрали. Даже будочку оператора наверху оставили — с обрезанными проводами и бесполезными тумблерами, которые смачно щелкали, пока мы их не обломали окончательно. По высоте Старый терриконик был почти с девятиэтажку и довольно крутой местами. Но Олеська знала, что проще всего лезть, где рельсы. Девчонки всегда там ходили, потому что в юбке по щебню много не накарабкаешься. Это мы, пацаны, в штанах и с шилом в заднице, лезли по самому вертикальному склону и еще камни вниз катали — даже после того, как я Лешке Беззубенко череп чуть не проломил.

Олеська впервые попала на терриконик как раз в том году, в мае. Семиклассница Геля объявила, что ей для биологии нужно камней набрать с ископаемыми животными. И все девчонки, сидевшие на огороде, полезли за ней искать трилобитов и доисторических раков. Геля обещала показать на терриконике романтичное место, где влюбленные старшего школьного возраста назначали друг другу свидания и «нууу, целовались — назовем это так». 

Романтичное место Олеську не впечатлило, оно представляло собой пару бревен и жалкое кострище в углублении между березок и елок. Зато все остальное на терриконике было необыкновенно и прекрасно, как будто находилось где-то далеко в Нашей Стране, а не прямо здесь, над улицей Мира, Горняков и Девятого мая.

Олеське страшно понравились и березки с елками, растущие на каменном поле, и темно-серые кусочки древней живности в щебенке из глубоких забоев, и, главное, вид — этот огромный, неоглядный вид с любой стороны терриконика. Просто невероятно, сколько всего можно было разглядеть: улицу Маяковского, нашу школу, новый район со всеми новостройками, три шахты, все остальные терриконики, корпуса и трубы заводов, о существовании которых Олеська и не подозревала, а также лес, лес, лес, болото и то, что привело в ступор всех девчонок, оказавшихся наверху впервые, — целую равнину щебенки за Новым террикоником. Эта каменная равнина без единого дерева тянулась до самого горизонта, по ней ползали крошечные бульдозеры, сновали туда-сюда поезда с породой, и Олеська наконец поняла, откуда взялся бесконечный щербатый вал высотой с двухэтажный дом, в который они с бабушкой однажды уткнулись, когда ходили за грибами. 

Потом ее, само собой, выпороли за то, что лазила куда нельзя. (Вику выпороли еще сильней, до крови, потому что «и младшую с собой затащила».) Пока пороли, Олеська ревела, давилась соплями, клялась, что больше никогда-никогда, но как только боль прошла, она стала планировать новое восхождение. В то лето она забиралась на терриконик еще дважды, с Лешкой Беззубенко и какой-то девчонкой с Горняков, и оба раза сошли ей с рук, поскольку ремень отлично развивает способность искренне врать прямо в глаза.

Теперь Олеська задумала подняться на крышу мира одна. Выйдя из автобуса, она перебежала улицу и шмыгнула в кусты за переездом. Там начиналась тропинка, которая виляла в зарослях вдоль железной дороги и выходила к самому крутому склону терриконика.

Оттуда до пологого подъема быстрее было дойти слева, вернувшись на железнодорожное полотно. Но железная дорога проходила мимо бани. С банного крыльца все просматривалось насквозь. В субботу был мужской день, всякие дяди Бугры начинали подтягиваться после обеда, а к вечеру к ним присоединялся папа. Олеська боялась, что ее засекут и настучат отцу.

Поэтому решила обойти терриконик длинным путем справа. Там тропы не было как таковой, пришлось скакать по камням на краю болота, местами продираясь через камыши и кусты. Олеська несколько раз оступилась, намочила ботинки, разодрала колготки на левой ноге, расшибла правую коленку, руку расцарапала, юбку порвала об кусок железного троса, но не обращала на все это внимания. Подумала только, уже когда поднималась по шпалам, что зря тащилась в обход. Порка ей теперь светила в любом случае.

Наверху было немножко ветрено и от этого еще необыкновенней. Желтые листья березок шелестели и падали на серые камни с бордовым отливом. Огромный сентябрьский мир у Олеськиных ног, казалось, менял цвет прямо на глазах, словно от лучей солнца в нем происходила химическая реакция.

После восхождения очень хотелось пить. Олеська старательно набрала слюны в пересохший рот. Сглотнула. Это то ли помогло, то ли отвлекло от жажды. Она подумала, что пьет сама себя, и эта мысль почему-то показалась ей очень смешной.

— Я пью сама себя, — прошептала она и захихикала.

Похихикав, Олеська зашагала к противоположному краю терриконика. Очень хотелось посмотреть на вид с лесом и дальними новостройками. В конце концов она дошла дотуда и долго там сидела, подложив под зад портфель, потому что от сидения прямо на камнях с девочками случалось что-то ужасное и неизвестное. Но сначала, где-то посреди терриконика, ей пришла в голову еще одна забавная мысль.

Она остановилась как вкопанная и произнесла новую мысль вслух:

— Олеся занесена в Красную книгу.

Это звучало до того несуразно и многозначительно, что она засмеялась в голос:

— Олеся занесена! Ха-ха-ха… В Красную книгу... Олеся! Ха-ха-ха… Занесена…

Она сняла с плеч портфель, щелкнула застежками, достала алую тетрадку и ручку. Затем положила портфель на камни, чтобы поставить на него колени. Расписала ручку об запястье левой руки. Открыла на коленях тетрадку. Заодно открыла рот.

— О-ле-ся… зааа-неее-сеее-на… вэ… Крас-ну-ю… кни-гу… — сказала она, пока заполняла вторую строчку крупным прыгучим почерком. Она написала оба слова с большой буквы: «Красную Книгу». Потому что оба слова были одинаково важные.

— Точка.

Олеська поставила точку. Полюбовалась написанным предложением. Она не любила свой почерк, его все ругали, кроме Нины Маратовны. Но сейчас это было неважно.

«Вика занесена в Красную Книгу», — добавила она, пропустив строчку.

Потом, пропустив еще одну:

«Андрюша занесен в Красную Книгу».

И еще через одну: 

«Юля занесена в Красную Книгу».

Даже так, через строчку, на странице поместилось много имен с улицы Мира и из Олеськиного класса. И с каждым именем получалось очень смешно, особенно с именем «Леша» [Беззубенко]. Под конец страницы у Олеськи в животе закололо от смеха.

— Леша! Ха-ха-ха… Леша занесен! В Красную книгу!

Мое имя не попало на первую страницу алой тетрадки. Имя Насти Чеушенко тоже. Почему-то Олеська не вспомнила о нас в тот момент. 

Иллюстрация: Наталья Ямщикова

Порка

Спустившись на землю, Олеська пошла обратно коротким путем, по железной дороге. Теперь ей было все равно, засекут ли ее с крыльца бани. Она несла улики с собой. Можно было, конечно, отмыть самую заметную грязь у колонки подальше от дома и гулять, пока не высохнут ботинки. Но колготки и платье заштопать было нечем. 

У переезда она свернула на улицу Горняков, дошла до поворота на Павлика Морозова, свернула, дошла до Девятого мая, остановилась. Подумав, свернула на Девятого мая. Дошла до Авдеевых.

У них, кроме Димки Авдеева, который в техникуме учился, была Светка. На два года старше нас, Викина ровесница, горделиво курносая, с шикарной рыжей косой. Я, когда ее видел, всегда бывал ошарашен, как смертный, подглядевший купанье богини Афины, и завидовал Олеське — она хоть и была влюблена в Светку не меньше моего, но могла с ней общаться непринужденно, потому что Викина сестра. Светка ей даже свои альбомы для рисования показывала с пояснениями. Она в художку ходила.

— Здрасте, а Света дома? — крикнула Олеська с обочины.

— Нету ее, — ответила Светкин папа, чинивший забор. — Ушла куда-то к девчонкам.

Олеська развернулась и зашагала обратно. Ну, само собой, Светки дома не было. Само собой, она у Гельки на огороде или вообще в новый район уехала на весь день, к девчонкам из художки. Олеська вернулась на Павлика Морозова, пошла дальше, пересекла безымянный переулок с трансформаторной будкой и сараями, дошла до улицы Мира. Свернула в сторону дома.

На улице Мира Олеську начало трясти. С ней это часто бывало в таких случаях. До улицы Мира порка еще как будто маячила в будущем, не совсем ясном и потому не совсем страшном, и только после поворота она переезжала на ступеньку вниз, в настоящее, которое уже вовсю происходило у Олеськи в голове.

Она пошла по улице Мира, немного ускорив шаг, потому что оттянуть настоящее было все равно невозможно. По дороге попадались девчонки и мальчишки, пешком и на великах, в том числе я и Гришка Тимохин из квартиры между нашей и Олеськиной. Олеська шла, вцепившись в лямки портфеля. Не останавливалась, ни с кем не разговаривала. Бросила нам с Гришкой, не глядя в нашу сторону, что ей надо домой. У колонки возле дома стояла тетя Галя Тимохина, набирала воду в железные ведра, — Олеська на нее тоже не посмотрела. «Здрастьтетьгаль» — и шмыг по мосткам вдоль забора, пока тетя Галя не принялась задавать вопросы («Олесь, у вас что, школа в субботу?», «Олесь, это кто тебя, не мальчишки наши?»). Олеська знала, что разревется, если начнет с кем-нибудь говорить, особенно из взрослых, и тогда ей влетит вдвойне — еще и за то, что «несчастненькую из себя корчит перед людьми».

Перед тем, как зайти в дом, она сбегала в сортир, чтобы не описаться, когда начнется. Разулась на крыльцах, поставила сырые ботинки на солнышке с краю. Прислушалась. Дома гремела Спартакиада по второй программе. Значит, папа точно не ушел в баню и не выпил пока. Это было хорошо и плохо одновременно. Когда пьяный, он бил больней, но если очень пьяный, то иногда вообще не бил, ему наплевать становилось.

Швейную машинку слышно не было, Дрюшу тоже. Из приоткрытой двери тянуло жареными макаронами и супом из курицы, за которой стояли в четверг. Мама, получается, готовила. Бабушка с Дрюшей еще не закончила обход всех остальных бабушек.

В прихожей (у них в семье крытую часть крыльца называли «прихожей») Олеська сунула мокрые ноги в тапки. Дверь в кухню была открыта. Несколько секунд Олеська стояла у порога, наблюдая, как булькает на плите источник супно-куриного запаха.

— Вика, ты? — осведомилась мама, не появляясь в Олеськином поле зрения.

— Это я, — сказала Олеська.

— Че-то ты быстро. Назанимались уже?

Олеська переступила порог. Мама крошила лук, стоя к ней спиной. Олеська осторожно поглядела влево. Из комнаты, где орала Спартакиада, виднелись папины ноги в трениках. Они лежали на диване, одна на другой. Та, что была сверху, ритмично подергивалась.

— Мам, я упала, — сказала Олеська.

Она знала, что не отделается этой скудной информацией. Но нужно было хоть что-нибудь сказать первой.

Мамина голова повернулась. За ней нехотя развернулось все тело в застиранном халате и жирном переднике.

— Куда это ты упала?

— В лужу, — сказала Олеська, глядя на стопку посуды под рукомойником. 

— Пока уроки делала? У Насти Чеушенко?.. Ну-ка покажи.

Нож со стуком упал на разделочную доску. Мама приблизилась, вытирая руки о передник.

Мама не смотрела на нее. Она стояла в метре от Олеськи, вполоборота к ней, и нависала всем туловищем над пустым местом. Ее левая рука, припадочно скрюченная, как лапы военщины на газетных карикатурах, трясла воздух

— Там камни были, — сказала Олеська. Ее взгляд метался по кухне — от рукомойника к солонке посреди стола, от клеенки к полочке для спичек, от радио на холодильнике до вентиля на трубе, подававшей газ из баллона. Если бы она верила, что опять сможет наврать и выкрутиться, она бы смотрела маме прямо в лицо. А так у нее не было сил смотреть ни на какую часть мамы. Любая часть казалась отвратительной. Голос, от которого нельзя было отвести уши, казался отвратительней всего.

— Таааак. Тааааааак. Упала она. Упала. Куда ты упала? Куда ты упала в хорошем платье? Я во вторник только стирала. Во вторник стирала. И колготки новые. Куда ты упала, я тебя спрашиваю? Я тебя спрашиваю или кого? Колготки ей хорошие по блату взяла на работе. Чтоб носились долго. Чтоб не рвались долго. Куда ты в них упала? Ходила опять? В болото ходила за камышами? В болото ходила опять? Куда ты упала? В хорошем платье. Мне ткань из Таллинна привезли. В болото лазила? Или на терриконик? Глина на юбке. На терриконик, паразитка? Шею себе свернуть хочешь? Шею, паразитка, хочешь себе свернуть?

Что-то было не так. Что-то было настолько не так, что Олеська, успевшая зажмуриться, решилась открыть глаза и посмотреть на маму.

Мама не смотрела на нее. Она стояла в метре от Олеськи, вполоборота к ней, и нависала всем туловищем над пустым местом. Ее левая рука, припадочно скрюченная, как лапы военщины на газетных карикатурах, трясла воздух. Правая рука хлестала воздух по щекам.

— … еще хорошо, если сдохнешь сразу. Избавишь всех. А если не сдохнешь, ты подумала? Если инвалидность, ты подумала, паразитка? Бревном до конца жизни? Парализует тебя если? Мы за тобой будем ходить? Я буду твое говно убирать? Сестра будет? Сестра будет говно твое убирать? Жопу твою вытирать? Парализует — никто за тобой ходить не будет. Сразу в дом инвалидов. Сразу, слышишь меня? Будешь гнить в доме инвалидов. Ты этого хочешь? Этого хочешь? Ты за этим полезла? На терриконик за этим?..

Олеська попятилась от страха. Споткнулась о порог, вскрикнула, чуть не рухнула спиной в прихожую. Мама не услышала ее крика. Она продолжала орать на пустое место, все больше стервенея, как будто та, невидимая Олеська, вела себя самым неправильным образом, то есть пыталась оправдываться или вообще орать в ответ вместо того, чтобы просто реветь и просить прощения.

— Харе вопить, Лен, — в дверях кухни показался отец. — Дальше я с ней поговорю. 

Мама разжала скрюченную руку, отпуская воздух. Ладонь, хлеставшая невидимую голову, тоже обмякла, упала на передник. Спина в халате распрямилась.

Олеська вгляделась в мамино лицо. Она ни разу не видела мамино лицо в такие секунды, когда передавали эстафету, потому что всегда зажмуривалась или смотрела в пол, или по-собачьи заглядывала в лицо папе, вымаливая прощение. Теперь она увидела, как мамин взгляд изменился, едва отец положил руку на плечо невидимой Олеськи. Бешенство схлынуло, остались просто глаза, припухшие от лука. Мама выглядела растерянно, как будто вышла из автобуса не на той остановке. Она открыла рот, и Олеська испугалась, что мама наконец поняла, что орала на пустое место. Сейчас она повернет голову, заметит настоящую Олеську, укажет на нее папе.

Но ничего этого не случилось. Мама не издала больше ни звука. Она молча смотрела, как папа уводит пустое место в комнату, ставит его на невидимые коленки возле дивана, выдергивает ремень из брюк, висящих на спинке стула, снова подходит к дивану, дважды складывает ремень пополам. Теперь мама выглядела так, словно поняла, что автобус, который привез ее не на ту остановку, больше никогда не вернется.

Папа размахнулся и стеганул пустоту у дивана. Мама начала жевать нижнюю губу. Ее руки бесцельно терлись о передник. Телевизор надрывался пуще прежнего — на Спартакиаде кто-то кому-то забил или куда-то прыгнул.

Ледяной ужас, сковавший Олеську, внезапно стал другим, горячим ужасом. Олеська отодрала себя от дверной коробки, бросилась на улицу, слетела с крыльца прямо в тапках, отчаянно пошлепала по мосткам влево, в сторону прогона, по которому как раз проносился на новом велике Лешка Беззубенко.

— Олеська! — крикнул он, затормозив сразу всеми тормозами. — Хочешь, на багажнике покатаю?

Лешке в том году достали низенькую «Эврику», без верхней перекладины для настоящих мужчин. Он почти не падал с нее и не боялся катать на багажнике.

«Леша занесен в Красную Книгу», — вспомнила Олеська. Он был занесен в самом низу первой страницы, а она в самом верху.

— Лешка, ты занесен в Красную книгу, — сказала она, подходя к велосипеду.

— Че? — не понял Лешка. — А че ты с портфелем? Че грязная вся?

Олеська забралась на багажник, поджала ноги в тапках и вцепилась обеими руками в седло.

— Ниже возмись, за трубку, жопе щекотно, — заерзал Лешка.

Олеська послушалась.

— Ща попробую разогнаться, чтоб из прогона выехать, не слезая, — объяснил Лешка, когда они затряслись по укатанной щебенке.

— Я на тириконник лазила, — сказала Олеська, улыбаясь в Лешкину спину. — Я узнала, как заносить в Красную книгу. Про которую Нин Маратна говорила.

— Ааа, — сказал Лешка, не слушая.

Он изо всех сил крутил педали, готовясь выехать на проезжую часть — ее уровень был заметно выше прогона. У него это еще ни разу не получалось с девчонкой на багажнике. 

Сила Красной книги

К следующим выходным Олеська твердо знала, что нужно снова лезть на терриконик. На первой странице алой тетради поместились многие, но не поместилось гораздо больше. 

Всю неделю Олеська терпела из последних сил. Ей очень хотелось всех заносить в Красную книгу, не дожидаясь терриконика, то есть дома или в школе, или лучше всего в гостях у рыжекосой Светки Авдеевой (она рисовала странные рисунки в альбомах, она бы поняла, пусть ее саму и не били почти). Но Олеська боялась истратить зря место в тетради. Может, другой такой не было. Может, без терриконика тетрадь не действовала. А с ним она действовала точно. Это подтверждалось каждый день.

Второе подтверждение пришло в то же воскресенье от Юльки Соловьевой. Хорошая погода в воскресенье продолжилась, слухи о бабьем лете становились реальностью, мы играли в прятки полдня, а потом в фанты на огороде у Таньки и Дашки Анисимовых. Юлька прибежала около шести вечера, запыхавшаяся и зареванная, со странным выражением на лице, которое, наверное, было шоком. Мы просто не знали такого понятия — «шок» — и не могли правильно классифицировать.

То, что Юльку на улицу пустили в зареванном виде, уже само по себе было невиданно. Ее мама на Водоканале работала и культурную из себя строила после второго брака, потому что Юлькин отчим был начальником участка на Водоканале. По официальной версии, Юльку никогда не пороли. Ее «не выпускали гулять», чтобы она «задумалась о своем поведении». Мы все знали, конечно, что о поведении Юлька задумывается распухшей спиной и задницей, а не выпускают ее после порки, чтобы никто на улице Мира не видел, какие некультурные методы воспитания бытуют еще в начальственном доме Соловьевых.

Мы и в то воскресенье подумали, что Юльку выстебали, когда она не вышла после обеда. Олеська тоже так решила и поэтому не могла ни водить, ни спрятаться нормально. Она без конца думала о своей Красной книге. Почему тетрадь не защитила Юльку? Ведь Юлька же четвертой была на первой странице.

Неужели сила Красной книги охраняла только владельца тетради? Олеська вспоминала, как накануне вернулась домой второй раз, когда папа уже пить ушел в баню, и как мама себя вечером вела, словно ее, Олеську, выпороли на самом деле.

— И сидит себе спокойненько, не морщится, — отметила мама, когда Олеська села ужинать. — А óру-то было, соплей-то было — туши свет.

Неужели каждый мог занести в Красную книгу только сам себя?

Юлька прекратила Олеськины сомнения. Жутким шепотом она рассказала нам, что у них стряслось дома.

Как мы и предполагали, у Соловьевых с утра был скандал. Юлькина мать объявила, что они с отчимом хорошенько подумали, и отчим решил-таки Юльку полноценно удочерить. Соответственно, у нее теперь будет другая фамилия. Юлька ведь на самом деле не Соловьева была, это на улице Мира ее так звали для удобства. А в свидетельстве о рождении и в классном журнале она числилась Вознесенской, по отцу.

Электрик Вознесенский убил приятеля в пьяной драке, когда Юльке было три года. С тех пор никто его на улице Мира не видел, и Юлька не испытывала к нему особых чувств, ей просто фамилия нравилась. Ужасно нравилась. «Юлия Вознесенская» — это так обалденно звучало, даже в устах Туранчокс. С такой фамилией можно было в кино сниматься и особенно стихи писать, как поэт Вознесенский. Наша учительница пения одолжила как-то Юльке на неделю сборник Вознесенского. Юлька переписала себе в потайной блокнот, сколько успела. Стихи были непонятно о чем и нескладные местами, но очень поэтичные.

Короче говоря, Юлька сказала, что не хочет менять фамилию.

Юлькина мама покосилась на отчима:

— Ну-ка, Вить, оставь нас одних на минуточку.

Отчим убрался из кухни, и дальше произошло то же самое, что с Олеськой днем раньше. Юлькина мама взяла и отхлестала выбивалкой для ковров пустое место в метре от Юльки.

Она как будто напрочь перестала видеть и слышать дочь. Юлька сначала онемела. Потом закричала, думая, что мама сошла с ума. Потом побежала звать отчима на помощь, но тот ее тоже в упор не замечал, сколько она ни надрывалась у него над ухом. Он сидел себе в кресле и скорбно морщился, вслушиваясь в поток сознания, доносившийся с кухни:

— ...тварюга неблагодарная. Витя тебе в жопу дует каждый день. Витя все! все! все! для тебя делает. Комнату тебе, тварюге, сделал собственную. На Черное море тебя возил. Ты с папочкой своим хочешь жить уголовником? С уголовником хочешь жить? Адресок тебе дать?..

Минуты через две отчим встал с кресла, так и не заметив Юльку. Он заглянул на кухню и промямлил, что ладно, Тань, ну что ты, хватит уже. В ответ схлопотал неизменное: «Не учи меня мою дочь воспитывать». Юлька стояла прямо между мамой и отчимом, махала руками и всхлипывала, пока ее не затошнило от страха. Когда затошнило, она пошла и поблевала в помойное ведро. Потом спряталась у себя в комнатке. До пяти часов просидела там, выбегая только в туалет (он у Соловьевых пристроен был к дому).

К началу шестого ее стало мутить от жажды. Она решилась выйти на кухню. Мама услышала ее из большой комнаты. Пришла, предложила рассольника как ни в чем не бывало.

— Ну что, хорошенько обо всем подумала? — спросила она, когда Юлька съела суп и выпила две кружки компота. — Будешь еще неблагодарничать?

Юлька, конечно, была в шоке, но не настолько в шоке, чтобы поступиться любимой фамилией.

— Я хочу быть Вознесенской, — уперлась она.

И все повторилось как утром: мама перестала ее замечать, заорала на пустое место, начала оплеухи отвешивать воздуху, а Юлька стояла и плакала от страха перед маминым безумием. Только отчима на этот раз не было, он пить к кому-то пошел.

— … я убежала, я бросила маму одну, я так испугалась, я бросила маму, я не зна-а-а-ю, что де-е-е-е-лать... — Юлька перешла с шепота на плач и, как маленькая, вытерла нос рукавом синей кофты. 

Танька Анисимова, шестиклассница, обняла ее за дрожащие плечи.

— Надо нашим сказать, — предложила она.

— Надо нашим сказать! — подхватила Дашка Анисимова, второклассница. — Они в психушку позвóнят.

У Анисимовых был один из двух телефонов на улице Мира.

— Че ты мелешь, дура, — сказала Танька младшей сестре.

— Сама дура! Когда с ума сходят, надо психушку вызывать! Сумасшедшие могут знаешь что…

— Не надо психушку вызывать! — перебила Олеська. Никто не ожидал от нее такого авторитетного голоса. Все прислушались, даже Юлька бросила всхлипывать. — Тетя Таня не сошла с ума. Это Юлька сама теперь такая. Она занесена в Красную книгу. Это значит, что ее пороть нельзя.

— Фигня, — сплюнул Гришка Тимохин.

— Она Нин Маратны наслушалась в школе, — фыркнул Лешка Беззубенко.

— Заткнулись оба в темпе вальса, — сказала Танька Анисимова. Она поглядела на Олеську с чем-то вроде уважения. — А ты откуда это знаешь, про Красную книгу?

— Со мной такое же было вчера, — громко прошептала Олеська. — Я тоже занесена в Красную книгу.

Она рассказала, что с ней случилось после терриконика. О том, что это ее заслуга — что это она, рискуя здоровьем, записала себя и Юльку в Красную книгу, не обронила ни слова. Теперь она боялась за тетрадку. В целости и сохранности на улице Мира оставались только те вещи, про которые никто не знал.

— Мне Нина Маратна сказала после уроков, что ей сказали, что в Ленинграде издали новую Красную книгу, — прошептала Олеська. — Она секретная. Туда заносят детей. Этих детей потом бить нельзя.

— Я знаю, знаю! — горячо зашептала Дашка Анисимова, второклассница. — Это через новую башню делается!

— Да, — немедленно подтвердила Олеська. — Это волны через телебашню идут. Ее поэтому построили специально.

Мальчишки, включая меня, так ей и не поверили. Да и Танька Анисимова больше уважала Олеськину фантазию, чем ее тайные знания. Родителям, впрочем, никто не проболтался. А третье доказательство силы Красной книги не заставило себя ждать. Оно настигло одного из главных скептиков уже в понедельник.

В тот день Лешка Беззубенко полез в холодильник, когда из школы пришел. Там стояли на ужин пельмени вчерашние. Лешка обожал холодные пельмени и умял с голодухи все двадцать восемь штук. А они, естественно, были домашнего приготовления, крупные. Лешка объелся жестоко, позеленел, наблевал на пол, и тут папа с шахты вернулся. За ним подоспела мама из химчистки. Мама эти пельмени лепила час, фарш с тестом делала час, мясо рубила и сдирала с костей почти час и еще час с лишним стояла после работы за этим мясом.

— … они меня не видели ваще! — шептал Лешка на остановке во вторник утром. — И не слышали! Они орали туда, где меня не было! Папа по воздуху стебал ремнем!

К обеду слухи о детях, занесенных в Красную книгу, поползли по школе. Сначала их пересказывали для прикола, не особенно веря. Так повторяли страшилки про Черную Руку, которая обитала в подвале у черного входа, или про болото, которое «прорвалось» где-то за Третьей шахтой и грозило поглотить весь город.

Наиболее солидным свидетелем Красной книги была Юлька Соловьева. Но она той осенью перешла в корпус для больших. Олеська слыла в классе фантазеркой, ну а Лешку Беззубенко вообще никто всерьез не воспринимал, кроме Нины Маратовны, потому что он лопоухий был, пухлый и второй с конца на физре. И троечник при этом.

Туранчокс отвернулась от Дашки и трижды ударила линейкой воздух в проходе между партами

Ситуация резко изменилась после четвертого урока.

У второго Бэ, где училась Дашка Анисимова, на четвертом было чтение. Вела у них Туранчокс. Читали вслух какую-то поэзию в прозе про золотую осень и гриб-богатырь под кустиком. Дашке попался отрывок с самыми напряжными словами: «зарделась», «неизъяснимого», «увядающему стоцветью». А Дашка и в легких-то словах половину букв путала и ударения ставила наугад. Живи она километров за двести от улицы Мира и лет через тридцать после нашего детства, у нее бы дислексию нашли.

Когда она стала запинаться, Туранчокс подошла к ее парте и там увидела страшное. Дашка в учебнике заячьи уши подрисовала грибу на картинке. Простым карандашом.

— Это кто тебя?! научил?! калякать в школьном имуществе?!

То, что случилось дальше, наблюдал весь класс. Туранчокс отвернулась от Дашки и трижды ударила линейкой воздух в проходе между партами. Затем она выдернула резинку из Дашкиного пенала, зажала ее в кулаке, снова отвернулась и резко опустила руку все в то же место в проходе, как будто хотела припечатать резинку к невидимой поверхности.

Резинка упала на пол, отскочила ей на туфлю. Туранчокс не заметила этого.

— Вытирай! — скомандовала она пустому месту. — Еще раз увижу такое — к стенке поставлю!

Как только прозвенел звонок, новость о случившемся разлетелась по обоим этажам. Дашка Анисимова, румяная от внезапной славы, лично повела к Олеське делегацию одноклассников. По дороге делегация обросла первоклашками, а также представителями второго Вэ, второго А и нашего третьего Гэ. Олеську нашли у кабинета труда для девочек и обступили полукольцом.

— Вот! — Дашка встала рядом с Олеськой, по-заговорщицки взяв ее за руку. — Она первая узнала про Красную книгу. Она вам скажет, почему Туранчокс меня не ударила.

Насладиться ролью эксперта Олеська, впрочем, не успела. Толпа вокруг нее росла угрожающими темпами. К середине перемены в ней уже толкались девчонки и мальчишки из вообще всех классов, и каждый наперебой спрашивал, кого уже занесли в Красную книгу, а кого еще не занесли, и что нужно сделать, чтобы туда попасть как можно скорее.

Олеське хотелось убежать или хотя бы закрыть ладонями уши. Она ведь знала точные ответы на эти вопросы. Она могла хоть сейчас заглянуть в тетрадь и зачитать имена по порядку, или даже назвать их по памяти, сославшись на Нину Маратовну. Но ей было стыдно, что имен в тетради так мало. Само собой, она не знала всех детей в школе, но она же знала всех с улицы Мира и почти всех с Девятого мая, и кое-кого с Горняков. Почему она остановилась в конце первой страницы? Она же долго торчала на терриконике, целый час, не меньше. Могла бы занести всех, кого знала. 

Внезапно по галдящему кольцу побежали сигналы тревоги:

— Атас, трудовичка! Трудовичка возвращается! Майя Григорьна идет с Жан Юрьной!

— Таааак, это что у нас тут за народное собрание? — раздалось с другого конца коридора.

Олеська почувствовала, что сейчас расплачется, если не придумает, что делать со своей тайной.

— Я попробую! — крикнула она в редеющую толпу. — Я честно попробую разузнать!

Гвалт вокруг нее стремительно затихал, но те, кто не успел смыться, подступили поближе.

— Я попробую разузнать, — повторила она отчаянным шепотом. — Только мне имена всех нужны. Все имена из всех классов.

479 + 6 +1

До выходных было еще несколько подтверждений, и уверовали не то что многие, а буквально все, если взрослых не считать, которым никто ничего не говорил.

В среду на физкультуре Димка Ломакин из четырехквартирного дома рядом с нашим попал мячом Степанычу по башке. Степаныч взревел, в три скачка подлетел к Димке и отвесил затрещину воздуху в метре от Димкиной головы.

Около семи вечера того же дня тетя Галя Тимохина с Гришкой приехала в новый район, чтобы забрать Гришкиного отца из пивбара «Пивной зал», где он пропивал заначенную получку. Моя мама к пивбару не ездила, с нашим папой номера на жалость не катили. Зато Гришкиного можно было перехватить на крыльце сразу после закрытия, когда папы перемещались на другие точки. Он орал сначала, норовил тете Гале съездить кулаком по лицу, она уклонялась, а потом стыдила его ребенком и тащила на остановку, пока собутыльники ржали сзади: «Галина! Галиночка! Ну, ты сурооова!» В этот раз было примерно то же самое, только Гришкин отец попал-таки тете Гале в глаз. Гришка на него заорал, и мгновение спустя все вдруг заинтересовались кустом слева от Гришки, а Гришкин папа схватил этот куст за ветку и стукнул его по листьям на высоте Гришкиной головы.  

В четверг случилось сразу два подтверждения. Туранчокс в школе еще раз отстегала воздух вместо Дашки Анисимовой. А на улице Мира подошла очередь Дашкиной сестры, Таньки. Мама хотела ей всыпать за то, что она после уроков к подружке зашла и домой приехала полвосьмого. У Анисимовых били скорее шумно, чем больно — веником или мокрым полотенцем, редко ремнем или проводом от пылесоса. В этот раз под рукой оказался веник.

— … все как вы говорили! — шептала Танька на остановке в пятницу утром. — Точь в точь! Она вообще меня не видела! Веником фигачила по воздуху. И по табуретке.

— А ты ее звала? — спросила Юлька Соловьева-Вознесенская. Она чувствовала укол разочарования каждый раз, когда выяснялось, что волны с телебашни берегут еще одного ребенка.

— Да чуть не голос не сорвала! За руку ее подергала даже.

— И че? Ниче? — спросил Лешка Беззубенко.

— Неа. Ноль внимания! Вот, Олесь, — Танька расстегнула портфель и достала из него двойной тетрадный листок, свернутый вчетверо. — Я вечером написала тебе всех из нашего класса. Весь шестой А. Ты же сказала, что можно узнать, кого занесли, да?

Олеська взяла листок и сунула к себе.

— Я попробую, — сказала она. — Честное-пречестное.

К вечеру пятницы у нее в портфеле скопился целый ворох листков. Алая тетрадь, в серединку которой Олеська их складывала, разбухла, и Олеська старалась не думать, сколько ей придется писать на терриконике. Листки были в клеточку, в линеечку, вообще без разметки — из альбомов и блокнотов, и почти каждый был сверху донизу исписан именами, фамилиями, кое-где даже отчествами.

Еще в среду Олеська попросила всем передать, чтобы писали поразборчивей. Лучше всего большими буквами и не слитно. Просьба, к сожалению, дошла не до всех. Некоторые списки пришлось долго расшифровывать и переписывать заново при участии Юльки и Таньки. Даже Олеськина сестра Вика, последний бастион скепсиса («Олеська? Че она может узнать? Че она вам натрепала?»), под конец согласилась помочь, хотя ее на той неделе как назло ни разу не били.

Всего набралось восемнадцать списков. В ворохе листков были первый А, Бэ и Вэ — в каждом из них нашлись свои Насти Чеушенко, выучившиеся писать еще до школы, в своих квартирах с балконами, санузлами и тихими родителями на улицах Маяковского и Грибоедова. Были все три вторых класса. Был третий А и третий Бэ. Я записал наш третий Гэ. Свой третий Вэ Олеська знала и так.

Из корпуса для больших, кроме Танькиного шестого А и Юлькиного пятого Бэ, принесли еще два пятых, еще два шестых, седьмой А и даже восьмой Вэ. В нем училась восьмиклассница Геля, развлекавшая девочек улицы Мира легендами о своей личной жизни.

Последний список около восьми вечера в пятницу принесла Светка Авдеева с рыжей косой.

— А Олесю можно? — услышала Олеська сквозь шум хоккея по второй программе.

У нее заколотилось сердце. Светка Авдеева еще ни разу не приходила лично к ней, а не к Вике или к ним обеим. Олеська сорвалась с подоконника во второй комнате, которую делила с Викой и Андрюшкой. Пробежала сквозь первую комнату, мимо поддатых пап нашего дома, смотревших матч ЦСКА — «Химик». Ворвалась в кухню.

Светка стояла у порога в мокрой зеленой курточке с молнией и стоячим воротником — такой больше ни у кого не было. На рыжих волосах красиво дрожали капли. Даже Олеськина мама смотрела на Светку с улыбкой одобрения.

— Олесь, я только наброски тебе передать, — сказала Светка. — Ты просила для ИЗО которые. Тетя Лена, мы поговорим в прихожей, чтоб вам не мешать?

— Ох, Светочка, — вздохнула тетя Лена. Ее руки закатывали тысячную банку с яблочным повидлом. — Если б это ты мне мешала. А не наши чемпионы по хоккею с бутылкой, — она мотнула головой в сторону комнаты с папами.

В прихожей Светка вытащила из-под куртки три альбомных листка, вложенных в старый номер журнала «Костер». Среди них, для конспирации, и правда было два рисунка цветными карандашами. На одном росли джунгли, из которых выглядывал зверь, похожий на помесь коня и кошки. На другом, нарисованном как будто из положения лежа на земле, весь передний план занимала трава и красно-желтые кленовые листья, а на заднем плане, под небом и облаками, стоял Старый терриконик. У Олеськи перехватило дыхание от этого рисунка. 

— Откуда ты про терриконик знаешь? — прошептала она.

— В смысле «знаю»? — засмеялась Светка, не понимая. — Его отовсюду видно. 

— Аааа… — покраснела Олеська. 

— Олесь, — посерьезнела Светка. — Я наш класс тебе принесла.

На третьем листке вместо рисунка синели двадцать семь имен и фамилий, записанных в алфавитном порядке Светкиным почерком — кружевным, но очень ровным и понятным. Сверху в уголке было помечено: «6 Б, школа №10» — Светкина школа в новом районе. 

— Узнай про наших тоже, если получится, — попросила Светка. 

— Я попробую, — прошептала Олеська, готовая лопнуть от счастья. — Я скоро-скоро попробую. Честное-пречестное.

В субботу с утра оказалось, что пятничный дождь лил не случайно. Не простояв и недели, бабье лето приказало долго жить. Красный столбик на градуснике в окне кухни скатился до второй черточки под отметкой «10». Из грязно-ватного неба без остановки моросило. Вика, которой поставили четыре урока на субботу, тихонько ныла, собираясь в школу. Она бы притворилась больной, если б точно знала, что занесена в Красную книгу. Но Олеська так и не решилась ей сказать.

Олеська повалялась в постели, пока не проснулся Дрюша. Когда он выполз из-под одеяла, она встала, сводила его в туалет в кладовке, сполоснула ему лицо из тазика. Пописала и умылась сама. Потом отвела Дрюшу на кухню и усадила за стол. 

— Каша на плите, — шепнула мама, листая журнал «Костер», принесенный Светкой. 

Папа еще отсыпался. Дома было тихо, тепло и уютно, по сравнению с мокротенью за окном.

Олеська поела вместе с Дрюшей. Напоила его и себя чаем с печеньем. Дрюша тоже говорил шепотом, чтобы не разбудить папу раньше времени. Он рассказал, как у них в садике кто-то упал с карусели и «лазбился до клови», а какая-то девочка с Горняков нашла «афликанского жука». Затем он сообщил, что «Илина Лобелтовна пломахнулась». 

— Че Ирина Робертовна сделала? — насторожилась Олеська.

— Пломахнулась папком, — объяснил Дрюша, запихивая в рот печенинку. — Ома попела мемя убавить папком и помамувась.

— Не болтай с набитым ртом, — прошипела мама, не отрываясь от журнала «Костер». — Ох, какие Авдеевской девчонке журналы выписывают. Вас подписать, что ли…

— Мам, — шепнула Олеська. — Можно я к Свете рисовать пойду? Она меня звала вчера.

Мама подняла глаза и вздохнула. 

— Да иди, конечно, дочка. Иди, порисуй. Тока не лезь никуда.

Олеська вернулась в комнату и стала собираться. Первым делом она упаковала алую тетрадь и списки в полиэтиленовый пакет с фотографией Ленинграда, который хранился в ее части тумбочки. Поколебавшись, она добавила сверху еще и Викин полиэтиленовый пакет. Она же все равно собиралась Вике все объяснить после терриконика.

Убедившись, что мама не видит, Олеська натянула самые штопаные колготки, самую толстую юбку и носки потеплее. Под кофту пододела две футболки. Сунула в портфель рассказы Бианки — самую широкую книгу в твердой обложке. На ней можно было писать вместо стола.

В прихожей, закрыв за собою дверь кухни, она надела куртку с капюшоном и резиновые сапоги. Потом сдернула с крючка папину брезентовую накидку. Торопливо ее свернула, кое-как запихала в портфель и пулей выскочила на улицу, задыхаясь от жаркого страха. Конечно, Олеська знала, что теперь ее защищает Красная книга. Но делать в открытую столько всего запретного все равно было очень боязно. 

Она пошла тем же путем, каким возвращалась с терриконика неделей раньше. Сначала по улице Мира до Павлика Морозова, дальше до Горняков, потом до переезда и оттуда по виляющей тропинке вдоль железной дороги. 

На улице Павлика Морозова, у поворота на Девятого мая, к дому Светки Авдеевой, Олеська ненадолго остановилась. Она представила, как здорово было бы и правда пойти к Светке. Сидеть рядом с ней полдня на большом диване, смотреть, как она рисует в альбоме. Слушать космическую музыку из Латвии.

— Нет, — запретила себе Олеська, смахнув с носа капли дождя. — Нет, нет, нет, нет, нет. Я дала честное-пречестное.

И побежала дальше вприпрыжку, пока не передумала.

Как всегда, виляющая тропинка привела ее под самый крутой склон. Олеська решительно свернула влево, к железнодорожному полотну, чтобы дойти до пологого подъема коротким и относительно сухим путем. Даже если б ее не защищала Красная книга, было слишком рано, начало одиннадцатого, баня еще не открылась, и никакой дядя Бугор не мог засечь с банного крыльца, как она шагает по шпалам с портфелем на плечах.

От этого ощущения силы и безопасности шагалось особенно легко. Олеська заулыбалась. Она чувствовала себя как девочка из кино про детей из Нашей Страны, где все взрослые были похожи на Нину Маратовну и на папу Насти Чеушенко. В худшем случае — на трудовичку Майю Григорьевну. Она даже начала думать, что, может, и не промочит ничего, кроме юбки и колготок.

Метров через пятьдесят она поняла, что промокнуть все-таки придется насквозь. За прошедшую неделю между железной дорогой и пологим подъемом вырос деревянный забор. Такое случалось периодически, когда на шахте начинали за порядок бороться. Где-нибудь ставили забор, и он там стоял, пока юношество его не разламывало.

Олеська заплакала, не прекращая идти по шпалам. Она не собиралась отступать. Она просто боялась до слез, что не сможет залезть там, где круто

Этот забор возвели прямо на пути у Олеськи. Одним концом он упирался в ствол шахты, из которого раньше выезжали вагонетки, а другим — в подножие терриконика. Преграда была не ахти какая, тем более что кусты вдоль забора расчистили, но чтобы ее обойти, нужно было вскарабкаться по глинистому участку.

Олеська пошла вдоль забора к терриконику. Почти сразу она зачерпнула воды в левый сапог. Через несколько шагов зачерпнула в правый. Дойдя до конца забора, она полезла вверх по каше из мокрой глины и щебенки. Юбка измазалась мгновенно. Мазки глины стали появляться на куртке. Но хуже всего была грязь на руках. Если б не внезапный забор, Олеська взошла бы на терриконик, вообще ни за что не хватаясь. А теперь она только и думала о том, чем вытереть руки, когда придет время открывать алую тетрадку.

От края забора до старых рельс надо было прокарабкаться по диагонали метров двадцать пять, и Олеська почти преодолела это расстояние. Предвкушала уже, как выпрямится и пойдет дальше по-человечески, на двух конечностях вместо четырех.

— Эй! — вдруг завопил снизу взрослый голос. — Ты куда лезешь? А ну на … вниз! Забор же, …, поставили для вас! Не видишь? Тупая, …, совсем? А ну давай, откуда влезла! Щас поднимусь! По жопе — и в милицию!

Олеська даже не поглядела на источник голоса. Она рванулась обратно к забору, по диагонали вниз, бешено перебирая руками и ногами камни, засевшие в глине. В конце концов один из камней вырвался из своего глиняного ложа, ее рука сорвалась, и последние метра два с половиной она катилась чуть ли не кубарем. К счастью, приземлилась на свежую кучу порубленных кустов. А главное, с внешней стороны забора.

Какая-то острая ветка разодрала ей кожу на щеке. Это Олеська поняла уже далеко от место падения. Она не стала разлеживаться на кустах, искать, где что поцарапано. Вскочила на ноги и сиганула обратно к железной дороге. Ей не хотелось проверять, насколько успешно Красная книга защищает от чужих мужиков, стерегущих шахту. Только на шпалах, отбежав от забора метров на сорок, она вытерла мокрое лицо тыльной стороной ладони и увидела кровь.

Руки она вытерла о мокрую юбку.

Пологий подъем был закрыт. Олеська заплакала, не прекращая идти по шпалам. Она не собиралась отступать. Она просто боялась до слез, что не сможет залезть там, где круто.

Вернувшись к месту, где виляющая тропинка упиралась в самый крутой склон, Олеська решила передохнуть и села на камень. Дождь уже не моросил, он падал приличными каплями, которые стучали по капюшону и портфелю.

Посидев на камне, Олеська двинулась вправо. Если уж не до подъема идти с рельсами, рассудила она, то хотя бы до болота, где склон, кажется, был не такой отвесный. Прыгая с камня на камень, как неделю назад, она дошла до болота. То ли зрение ее обманывало, то ли склон ни грамма не стал положе. Олеська проскакала еще метров тридцать и остановилась возле глубокой каменной борозды, которая тянулась вверх почти до самой вершины. В борозде тоже было круто, но хотя бы можно было хвататься за стенки.

Позже, когда Олеська вспоминала свое восхождение, ей казалось, что она лезла целую вечность. Резиновые сапоги чиркали по мокрым камням. Щебенка выскальзывала из-под ног. Олеська падала, вставала, снова падала, сползала на метр вниз, вставала, хваталась за хилые ростки ольхи, за ржавые обломки арматуры, торчавшие из глины, отвоевывала метр обратно, добавляла еще один, переводила дух, стоя на голых коленках (штопаные колготки не выдержали альпинизма и в нескольких местах разошлись). Последний раз она оступилась прямо у вершины, когда борозда кончилась, и осталось метров шесть относительно гладкой насыпи. Она случайно поставила ногу на обрывок резины, застрявший в камнях. Нога дернулась вниз, Олеська дернулась вслед за ней. Какую-то долю секунды она была уверена, что сейчас покатится по склону и сломает себе шею, и умрет или хуже — будет ходить под себя и гнить в доме инвалидов, как обещала мама. Но все обошлось, в последний момент она зацепилась за кривую березку, и березка выдержала ее. Олеська даже захихикала, пока лежала, схватившись за эту березку. Ей вспомнилась настольная игра, в которую играли на дне рожденья у Гришки Тимохина. Там надо было дойти фишкой до ста, и прямо перед финишем, на клетке 97, поджидала жестокая подлянка: «Вы забыли подарки для друзей!» И ууууух — картинка с самолетом и стрелка вниз на старт.

Короче говоря, Олеська никогда бы не поверила, что ее путь от подножия до вершины занял четырнадцать минут.

Еще минут пять она просидела у края наверху. Мир вокруг терриконика был все таким же осенним и огромным, несмотря на бесцветную пленку дождя, размывшую его детали, и даже несмотря на слезы, которые опять потекли у Олеськи из глаз.

Какая-то часть слез текла от элементарной боли. Олеська, пока лезла, почти не замечала, как жгутся и колются все ее ссадины и царапины.

Другая часть слез текла от того, что было в будущем. Вечером, знала Олеська, мама с красным лицом будет орать в пустоту. Папа, вернувшись из бани, будет хлестать воздух маминой портняжной линейкой. Они были как люди из тех фильмов, которые часто повторяли по телевизору. Олеська подумала про один такой фильм, с Никулиным. Его повторяли утром, днем, вечером, весной, зимой, по первой программе, по второй, по Ленинграду. И каждый раз все люди в фильме, включая Никулина, делали точь в точь одно и то же.

Потом Олеська вытерла все слезы — и те, что от боли, и те, что от будущего. Она поднялась с камня, на котором сидела, ничего не подложив, нарушая страшную заповедь для девочек. Пописала и отправилась делать то, зачем залезла.

Укрыться от дождя наверху было негде. В конце концов, побродив по каменному полю среди облысевших березок, Олеська выбрала то романтическое углубление, в котором, по рассказам Гели, назначали друг другу свидания влюбленные старшеклассники. 

Она села на бревно возле кострища, достала из портфеля папину брезентовую накидку и накрыла ею себя и портфель, оставив у земли большую щель для света. Потом вытащила отсыревшие рассказы Бианки. Положила книжку на колени. Вынула алую тетрадку из обоих полиэтиленовых пакетов. Внешний пакет, Викин, тоже отсырел, зато ее пакет с Ленинградом был совершенно сухой. Олеська постелила его на Бианки. Достала ручку, открыла тетрадку на второй странице, приготовила первый листок с именами. Накануне она организовала их по порядку — от первого А до восьмого Вэ. Не по порядку лежал только самый первый листок в пачке.

— Ав-де-е-ва… Свет-ла-на…  за-не-се-на… вэ… Крас-ну-ю.. кни-гу, — прошептала Олеська, переписывая первую строчку этого листка.

Ей очень нравилось, что у Светки фамилия на «А» — первая в списке.

— Гу-ни-на… Е-ле-на… за-не-се-на… вэ… Крас-ну-ю.. кни-гу.

На этот раз Олеська не пропускала строчки, писала в каждой.

— До-ро-шен-ко… Де-нис… за-не-сен… вэ… Крас-ну-ю.. кни-гу.

— Жел-ва-ко-ва… А-нас-та-си-я… за-не-се-на… вэ… Крас-ну-ю.. кни-гу.

— Ис-ма-и-лов… Сер-гей… за-не-сен… вэ… Крас-ну-ю.. кни-гу.

Олеська знала, что ей принесли восемнадцать списков, и что в каждом не меньше двадцати имен, и что в ее классе еще восемнадцать человек, не занесенных в Красную книгу. Подсчитывать имена перед восхождением она не стала специально. Слово «много» пугало не так сильно, как число 479. Если бы она знала это число заранее, если бы она прикинула, сколько секунд у нее уходит на каждую строчку, и что получается, если умножить эти секунды в столбик на 479, ей бы никогда не хватило сил. Она бы бросила после первой лопнувшей мозоли на пальцах. Или когда пальцы замерзли. Или когда заныла спина. Или когда совсем страшно захотелось пить (нестрашно хотелось еще у подножия терриконика).

А так сил хватило до самого конца, на все пять часов и тридцать две минуты. Хватило даже чуть-чуть на больше. Записав последнее имя из Гелькиного восьмого А, Олеська попыталась вспомнить еще кого-нибудь. Вспомнились шесть имен из Дрюшиной группы в садике. Не все с фамилиями, но это было ничего, Красная книга понимала и без фамилий. 

Больше на ум не шел никто, кроме Никулина, который делал одно и то же каждый раз, когда фильм про него повторяли по телевизору.

Тогда Олеська передвинула скрюченные пальцы на строчку вниз и сделала последнюю запись в алой тетради:

«Моя мама занесена в Красную Книгу».

Буквы вышли тоненькие, как спутанная синяя паутинка. Олеська больше не могла нажимать на ручку.

Улица Мира

Красная книга охраняла нас целых двенадцать дней. За это время никто не заработал дома ни одного синяка. Никому не было больно сидеть на стуле. Ни у кого спина не вспухла. Туранчокс не попала линейкой ни по одному пальцу, а к стене у доски ставила только невидимок. Трудно сказать, сколько детей из алой тетради видели силу Красной книги в действии, но счет явно шел на сотни. Даже везунчики вроде меня и Светки Авдеевой успели насмотреться, как родители дают оплеухи пустоте и колотят тапком занавески. Если бы мы, мальчишки, друг с другом не передрались на радостях, в нашем районе с четвертого по пятнадцатое октября вообще бы били одних мам. Ну, и некоторых детей старшего школьного возраста. 

А потом алой тетради не стало. Мне не очень хочется рассказывать в подробностях, как это произошло. Как Олеська хватала тетю Лену за халат, кричала «мамочка, пожалуйста» и пыталась вырвать у нее тетрадку. Как она убежала из дома. Как приехала к Насте Чеушенко, как упрашивала Настиного папу, чтобы он ее удочерил, потому что она будет им с Настей все стирать и шить, и варить грибной суп, и печь пирожки с капустой — она умела, честное-пречестное.

Поэтому я в двух словах. Вернее, в трех: тетя Лена испугалась.

В тот день, пятнадцатого октября, Олеськин отец пропил больше трети аванса в пивбаре и его окрестностях, он был очень щедрый человек. Когда он добрался до дома, тетя Лена не выдержала и закричала на него. Он, как обычно, решил ее за это наказать. Взял с серванта деревянные часы с длинным основанием на металлических ножках, чтобы ударить тетю Лену по спине, и стал махать этими часами в метре от нее, матерясь и брызгая слюной в пустое пространство. И тетя Лена испугалась. Подумала, что муж с ума сошел. Хотела бежать к Анисимовым, скорую вызывать.

Олеська выскочила за ней на улицу и попыталась успокоить. Шепотом рассказала маме у дровяного сарая, что теперь ее охраняет тетрадка волшебная, которую Нина Маратовна дала. В эту тетрадку, объяснила Олеська, можно заносить людей, как в Красную книгу. Всех детей она уже занесла, а из взрослых пока только ее, маму. Но скоро она запишет и тетю Галю, и тетю Таню, и тетю Любу, и вообще всех мам на улице Мира.

И тетя Лена испугалась еще больше. Она росла в деревне до четырнадцати лет, у них в семье верили в колдовство, в бога и лешего с домовым. Ее мать, Олеськина бабушка, даже в нашем городе умудрялась ходить в церковь. Специально ездила куда-то в район за десять километров.

Короче говоря, Олеська показала маме алую тетрадь, а та отобрала ее и кинула в печку «от греха подальше».

В тот же вечер опять стали пороть по-настоящему. Многие от этого плакали сильней, чем раньше. По крайней мере, в первые дни. Всем было жалко, что передатчик защитных волн на телебашне сломался от перегрузки. Такая версия ходила у нас в корпусе для маленьких. По другой версии (ее предпочитали дети постарше), у нас в городе испытывали новое сверхсекретное оружие против американцев. Когда стало ясно, что оружие действует, испытания завершились. Обе версии сходились на том, что силой Красной книги управляла Наша Страна.

Действия Нашей Страны никогда не поддавались объяснению, и никому не приходило в голову долго из-за них горевать. Красная книга, охранявшая детей, осталась в нашей памяти чем-то вроде легендарного кекса в форме теленка с изюмом. Этот кекс однажды возник ниоткуда в кулинарии на Маяковского, продавался там месяца два почти без очереди, а потом бесследно исчез, будто бы его и не было. Грустно, но что поделаешь.

Олеське, с одной стороны, пришлось хуже всех. Она-то прекрасно знала, откуда что взялось и куда делось.

С другой стороны (которая с годами заслонила все остальное), Олеська очень хорошо помнила те бесконечные часы на терриконике. Это были единственные часы в ее жизни, когда она чувствовала себя всесильной, когда она умела управлять государственно-волшебной властью, и у нее все-все-все получилось. Она помогла другим и даже самой себе.

На улице Мира ни у кого больше не было таких воспоминаний. Ни тогда, ни после. Поэтому не надо думать, что у Олеськиной истории несчастливый конец. Олеська сделала все, что могла. Понимаете? Она победила. Олеська на целых двенадцать дней победила улицу Мира.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
1 комментарий
Сергей Кравчук

Сергей Кравчук

Возможно предпосылкой авторитаризма государства есть битие детей

Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

Новости партнеров

Русский полтергейст и вопросы сравнительного языкознания в новом рассказе Константина Зарубина