Колонка

Подопытные классики: ответ Григорию Чхартишвили

16 Декабрь 2017 12:35

Юрий Богомолов отвечает на вопрос, заданный Григорием Чхартишвили

Забрать себе

Романтик мировой революции и гражданской войны, автор «Гренады» Михаил Аркадьевич Светлов довольно быстро расстался с иллюзиями, но не с идеалами. И ему довелось однажды пересечься с писателем, прошедшим ад ГУЛАГа — Варламом Шаламовым. Прощаясь с ним, Светлов сказал: «Я, может быть, плохой поэт, но я никогда ни на кого не донес, ни на кого ничего не написал».

Бывший зек про себя подумал, что «для тех лет — это не малая заслуга — потрудней, пожалуй, чем написать “Гренаду”». А вслух сказал: «Острота хорошая, Михаил Аркадьевич. Да вы и не такой плохой поэт».

В тот вечер, когда они расстались, застрелился Александр Фадеев.

Светлов прокомментировал его предсмертное письмо: «Он всегда считал себя часовым партии, а сейчас выяснилось, что он стоял на часах у сортира». Самоубийство Маяковского он назвал «выстрелом назад». Самоубийство Фадеева — «выстрелом вперед». Выстрелом в послеоттепельное будущее. А скорее всего, и дальше.

На пороге смерти подмигнул живым и мертвым афоризмом: «Смерть — это присоединение к большинству».

После того как он «присоединился к большинству», стало понятно, что своими остротами он отстреливался от тех советских реалий, что обступили его со всех сторон, от той романтики, что когда-то бодрила его дарование. Уже не тачанка-растачанка — его подруга и оружие, а ирония. С той оговоркой, что первая — на страницах поэтических сборников, а вторая — на устах родных и друзей, на «выкупленных из ломбарда крыльях» устной молвы.

Конформизм при советской власти стал такой нормой, что в конце концов он очеловечился и даже был в какой-то степени героизирован, хотя и в иносказательной форме — в «Семнадцати мгновениях весны»

Это ему принадлежит горькое признание. На вопрос: «Как поживаете, Михаил Аркадьевич», он отвечал: «Меняю гнев на милость и с этого живу».

Несколько по-другому решал проблему взаимоотношений с властью великий Шостакович. Он разменивал репутацию, подписывая письма по просьбе сверху, а душу оставлял себе и своей музыке.

Конформизм при советской власти стал такой нормой, что в конце концов он очеловечился и даже был в какой-то степени героизирован, хотя и в иносказательной форме — в «Семнадцати мгновениях весны».

«Семнадцать мгновений» сблизили самоощущения героев, живущих что при сталинизме, что при гитлеризме, на служебно-бытовом уровне.

Штирлиц, штатный сотрудник КГБ, «командирован» в германскую спецслужбу. И мы видим: что в СС, что в СД царит абсолютно узнаваемый климат обыкновенного советского учреждения — подсиживания, доносы, карьеризм, корпоративная солидарность, пятый пункт, проблемы бюрократического толка, сильнейшая идеологизация всех сфер человеческой деятельности и цветение демагогии на ее основе.

И вольнолюбивый поэт Евтушенко в какой-то степени чувствовал себя Штирлицем. Да и все мы, советские интеллигенты, были немножечко штирлицами

Но и в этой среде существуют понятия о чести и достоинстве. Штирлиц у себя в КГБ — лучший из лучших, и здесь, в логове нацистов — белая ворона, выделяющаяся сообразительностью, добросовестностью и человеческой порядочностью. Просматривается она не в последнюю очередь благодаря приятной лирической упаковке, в которую столь бережно укутана и спеленута стихами Роберта Рождественского на музыку Микаэла Таривердиева детективная интрига вкупе с ее главным героем и героем многочисленных анекдотов — суперагентом Штирлицем. Он, несмотря на всю свою популярность, является, по сути, виртуальной тенью своего создателя — Юлиана Семенова, вхожего когда-то в высокие кабинеты Лубянки.

В конце концов, почему советский агент Штирлиц так тепло воспринимался советским народом? Не все отдавали себе в этом отчет, но если подумать, то стоит признать, что он принимался за агента некоей идеальной демократической страны.

Собственно, таковыми себя чувствовали и писатель Семенов, и журналисты Бовин, Бурлацкий, и те, кто входили в круг интеллектуалов, отобранных главой КГБ Андроповым.

Смею предположить, что и вольнолюбивый поэт Евтушенко в какой-то степени чувствовал себя Штирлицем. Да и все мы, советские интеллигенты, были немножечко штирлицами.

Если подытожить советский опыт сосуществования с режимом, то можно сказать, что компромисс был тактикой выживания, а конформизм — стратегией построения карьеры. В обоих случаях это вело к раздвоению личности. Иные не выдерживали, и это кончалось для них разрушением личности. До основания, а затем…

А затем все, что угодно.

1 комментарий
Андрей Занин

Андрей Занин

«Смерть — это присоединение к большинству» - М-м-м... дайте подумать...

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи

Войти Зарегистрироваться