Все новости
Редакционный материал

Прочь из зачумленного города. Как интеллигент XIX века сбежал из ненавистной ему России

По просьбе «Сноба» историк Станислав Кувалдин вспоминает самых известных российских перебежчиков в западные страны. В третьем выпуске речь пойдет о профессоре Московского университета Владимире Печерине, сравнившем Россию с городом мертвых, в котором никогда ничего не произойдет
2 июня 2018 12:51
Владимир Печерин Фото: Wikipedia Commons

Те, кто по каким-то причинам решал бежать из России в разные времена и эпохи, бывали движимы самыми разными мотивами. Однако в этом ряду беглецов были люди, чье решение можно назвать экзистенциальным.

Они приходили в отчаянье от перспективы провести жизнь в России, а потому были готовы пуститься в любое путешествие навстречу неизвестности. Самой выразительной фигурой подобного типа стал Владимир Печерин. Молодой профессор Московского университета в 1836 году, бросив все дела, бежит из России и устремляется в почти бесцельные и безденежные странствия по Западной Европе. Несмотря на это, он не исчез с русских культурных горизонтов. Отчасти произошло это потому, что его университетские товарищи, занявшие вполне значимые места в русском обществе, не забывали своего блудного собрата.

Владимир Печерин Фото: Wikipedia Commons

«Колоссальная глупость»

Печерин родился в 1807 году в семье военных. Его отец был офицером в 55-м Егерском полку, расквартированном на Правобережной Украине. Полковая жизнь, переезды и разлады в семье определили, что в юные годы Владимир не получил систематического образования и был в сложных отношениях с отцом. Одной из его привязанностей стал гувернер и наставник — немец.

Вильгельм Кессман, пламенный поклонник Бонапарта, грезивший о восстаниях и революции, не скрывал своих взглядов от обожающего его воспитанника. Талант и способности, обнаруженные им в Печерине, Кессман поощрял своеобразно: «Учитесь, развивайтесь, поезжайте в университет. Кто знает, что вам суждено в будущем? Может быть, какая-нибудь благодарная нация выберет вас своим первым Консулом, а я, осчастливленный этим событием, радостно окончу дни свои подле вас» — такие беседы он вел с восторженным юношей. Так, практически с самого детства мечты о какой-то высшей участи были связаны с бурлящим идеями и революциями на Западе. «Всего забавнее, что в день рождества Христова, когда с коленопреклонением торжествовали избавление России от Галлов и с ними двадесять язык, — я про себя молился за французов и просил бога простить им, если они заблуждались!» Эти переживания идеалистического и наивного мальчика за любимых им французов, изгнанных из его страны, кажется, резонируют с особой эмоцией в русской культуре.

Однажды, когда батальон, которым командовал отец Владимира Печерина, стоял в военном поселении посреди украинской степи, Печерин прочитал рассуждения Вольтера о квакерах и немедленно отправил в Филадельфию письмо на французском языке с просьбой принять его в общину и прислать в знак этого мантию и шляпу. «Вы смеетесь? „Какая колоссальная Глупость!“ А мне так плакать хочется. Ведь это просто показывает, что русский человек бьется, как рыба на мели, не знает, куда ударить головою», — позже комментировал он этот эпизод в своих воспоминаниях.

Александр Герцен Фото: Wikipedia Commons

«Мне ничто даром не проходило»

Позже, впрочем, отчаянность сменилась движением. В 18 лет Печерин уехал в Петербург — там служил на разных мелких чиновничьих должностях, а позже, выдержав экзамены, поступил на филологическое отделение Петербургского университета. Он получил классическое образование, стал большим знатоком греческого и латинского языков, закончив курс со званием кандидата. Будущий беглец, приехавший в Петербург в 1825 году, никак не отмечает в своих воспоминаниях выступления декабристов. В отличие от Герцена, Печерина они не разбудили. Свои взгляды тех лет он описывал достаточно иронично: «Был у меня какой-то пошленький либерализм, желание пошуметь немножко и потом со временем попасть в будущую палату депутатов конституционной России — далее мысли мои не шли». «Пробуждение» Печерину принесла заграница. В 1820-е годы подающих надежду выпускников начали зачислять в особую структуру — Профессорский институт — и отправлять на стажировку в Европу. В одну из таких групп попал Печерин. Его одногруппником, в частности, был Николай Пирогов. С 1833-го по 1835 годы будущий профессор живет за границей и учится в Берлинском университете, где преподаются и развиваются идеи Гегеля.

Возвращение из жившей новыми идеями Европы в Россию 1835 года, где, как казалось, все замерло на десятилетия, произвело шоковый эффект. Будущий академик, знаток русской литературы и известный цензор Александр Никитенко оставил запись в своем дневнике по поводу вернувшихся из-за границы будущих профессоров: «Они отвыкли от России и тяготятся мыслью, что должны навсегда прозябать в этом царстве крепостного рабства. Особенно мрачен Печерин». Впрочем, его товарищи справились с переживаниями и начали обустраивать свою жизнь в имеющихся обстоятельствах (тем более что с полученными знаниями и репутацией они могли претендовать на вполне успешную карьеру). Печерин же справиться с собою не смог.

«Надобно заметить, что мне ничто даром не проходило. Какая-нибудь книжонка — стихи, два-три подслушанные мною слова делали на меня живейшее впечатление и определяли иногда целые периоды моей жизни», — писал о себе Печерин.

Русская действительность стала источником невроза, о котором он неоднократно упоминал в мемуарах. Получив позицию экстраординарного профессора в Московском университете, он отчитал один курс древних языков и, найдя предлог уехать за границу, в 1836 году бежал из России.

Граф Сергей Строганов Фото: Wikipedia Commons

Бежать не оглядываясь

«Важнейшие поступки моей жизни были внушены естественным инстинктом самосохранения. Я бежал из России, как бегут из зачумленного города. Тут нечего рассуждать — чума никого не щадит, особенно людей слабого сложения. А я предчувствовал, предвидел, я был уверен, что если б я остался в России, то с моим слабым и мягким характером я бы непременно сделался подлейшим верноподанным чиновником или — попал бы в Сибирь ни за что, ни про что. Я бежал не оглядываясь для того, чтобы сохранить в себе человеческое достоинство».

Впрочем, как бы ни пытался объяснить Печерин случившееся самому себе, едва ли это полностью поняли его друзья и коллеги. Печерин отказался от возможности гарантированной университетской карьеры и, не имея ни состояния, ни доходов, ни сбережений, отправился в Европу, чтобы просто быть вдали от пугавшей его родины.

Попечитель Московского университета граф Сергей Строганов, которому Печерин отправил из Европы письмо об отказе преподавать, поначалу решил, что это просто странный временный эксцесс. Он предложил молодому преподавателю подумать и вернуться, а также выслал ему особое поручительство, по которому Печерин мог получить 1000 франков в любом дипломатическом представительстве России. Это письмо Печерин хранил при себе долгие годы, однако не поддался соблазну. Искушение это должно было быть велико, поскольку все имевшиеся у него средства быстро закончились, и бывший профессор не всегда имел возможность даже купить себе хлеба.

«Я тотчас отыскал нечто вроде толкучего рынка, то есть ряд полутемных лавок, где продавался всякий хлам, а особенно старое платье, и немедленно вступил в переговоры с жидом. Я отдаю ему все, что на мне есть: сюртук, жилет и панталоны, а он должен мне дать белую блузу, с жилетом и панталонами того же материала и придать деньгами, сообразно с качеством и свежестью моей одежды. Злодей! Варвар! Он дал всего 8 франков!» — так он описывал обстоятельства получения денег во время пешего перехода во Францию из Швейцарии, откуда он бежал, опасаясь ареста за долги. Позже его туалет переживет еще несколько подобных обменов, то улучшаясь, то ухудшаясь — в зависимости от милосердия скупщиков или новых финансовых провалов.

Федор Чижов Фото: Wikipedia Commons

Потерянный русский

Первоначально, приехав в Европу, Печерин пытался попасть в среду республиканцев и революционеров. В Швейцарии, где он какое-то время жил, этой публики хватало, однако его ожиданий они не оправдали. Он довольно едко описывал отдельные типажи подобных активистов — завсегдатаев кафе и носителей фантастических идей. Впрочем, все его воспоминания написаны с некоторой долей сатиры: он разочаровывался во многом и во многих. Помыкавшись среди вольнолюбивых социалистов, Печерин в 1840 году внезапно решает перейти в католичество. Он препоручает себя Римской церкви и вступает в монашеский орден редемптористов. Возможно, пылкая и ищущая новых идеалов натура Печерина на этот раз попала под обаяние западной церкви. Либо он просто устал от бесцельного путешествия. Через несколько лет после обращения Печерина навестил его близкий университетский товарищ — Федор Чижов, славянофил, в будущем крупный промышленник и строитель Ярославской железной дороги. Обеспокоенный выбором друга, он решил побеседовать с ним о его взглядах и после утверждал, что, кажется, Печерин не имеет глубоких католических убеждений и, скорее, обрел в своем монашестве «приют огромному самолюбию, нежели точно покорился сердцем и умом религии». Позже Печерин был направлен в Англию, где с ним встретился Герцен — еще один скиталец, правда, с более завидной судьбою. Герцен оставил о нем достаточно грустные воспоминания: «Разобщенным показался себе, сирым русский человек в сортированном и по горло занятом Западе, ему было слишком безродно. Когда веревка, на которой он был привязан, порвалась и судьба его, вдруг отрешенная от всякого внешнего направления, попала в его собственные руки, он не знал, что делать, не умел с ней управляться и, сорвавшись с орбиты, без цели и границ упал в иезуитский монастырь!» (Последнее утверждение — ошибка Герцена, Печерин подчеркивал, что принципиально не желал вступать в иезуиты.) Позже Герцен и Печерин вели переписку, в том числе о будущем Европы и месте в нем христианства:

«Во времена гонений римских императоров христиане имели по крайней мере возможность бегства в степи Египта; меч тиранов останавливался у этого непереходимого для них предела. А куда бежать от тиранства вашей материальной цивилизации? — писал Печерин. — Как некогда христиан влекли на амфитеатры, чтоб их отдать на посмеяние толпы, жадной до зрелищ, так повлекут теперь нас, людей молчания и молитвы, на публичные торжища и там спросят: "Зачем вы бежите от нашего общества? Вы должны участвовать в нашей материальной жизни, в нашей торговле, в нашей удивительной индустрии. Идите витийствовать на площади, идите проповедовать политическую экономию, обсуживать падение и возвышение курса, идите работать на наши фабрики, направлять пар и электричество. Идите председательствовать на наших пирах, рай здесь на земле — будем есть и пить, ведь мы завтра умрем». Герцен отвечал ему, что его беспокойство вздор и что «если вместо свободы восторжествует антиматериальное начало и монархический принцип, тогда укажите нам место, где нас не то что не будут беспокоить, а где нас не будут вешать, жечь, сажать на кол».

Владимир Печерин «Замогильные записки» Фото: Wikipedia Commons

«Этот человек достоин был лучшей участи»

В рассуждениях Печерина можно увидеть отголосок некоторых размышлений Достоевского. Воспользовался этим Достоевский довольно зло. Считается, что некоторые обстоятельства жизненного пути Печерина (известные в том числе и по опубликованным заметкам Герцена) легли в основу биографии Степана Трофимовича Верховенского, публикуемой в первой главе «Бесов». В этой биографии пустого и бессмысленного интеллигента упоминается и написанная им поэма. Излагая ее, Достоевский пародировал содержание поэмы Печерина «Торжество смерти»: как и многие в молодости, он писал вольнодумные стихи. Есть и другие принадлежащие Печерину строки, которые получили прописку в русском литературном наследии:

Как сладостно — отчизну ненавидеть,
И жадно ждать ее уничтоженья,
И в разрушении отчизны видеть
Всемирного денницу возрожденья!

Их до сих пор иногда любят вспоминать современные охранители, утверждая, что любая художественная критика родины и правительства в конечном итоге сводится к этому четверостишию. Сам Печерин, написавший их под сильным влиянием момента, позже горько сожалел об их появлении.

Католический орден тоже показался Печерину тюрьмой. Он покинул редемптористов, пробовал присоединиться к другим орденам. Однако неожиданно его жизнь совершает новый поворот. Поводом для этого вновь становится Россия, где начались Великие реформы Александра II. «Лишь только воцарился Александр 2-й, то вдруг от этой немой, русской могилы повеял утренний ветерок светлого воскресенья. Что ищете живого с мертвыми? Русский народ воскрес! Да! он воистину воскресе! Итак обнимем же и облобызаем друг друга, да и поздороваемся красным яичком!» — так описал он свои чувства тех лет в воспоминаниях.

Теперь Печерин оказывается очарован меняющейся Россией. Поскольку служить двум господам невозможно, он мысленно рвет с католичеством и вступает в интенсивную переписку со своим старым другом Федором Чижовым — пишет теперь о грядущей смерти католицизма, одряхлении христианства, обреченности папы римского. Все эти мысли вполне соответствовали генеральной линии в либеральной критике Римско-католической церкви в европейских газетах и журналах тех лет. Впрочем, Печерину, для которого, как он пишет сам, ничего не проходило даром, таких аргументов в острый период нового «романа» с Россией было достаточно. В России бурлили идеи — именно этой атмосферы, кажется, никогда не хватало Печерину, и ради нее он мог как решительно бросить родину, так и вновь потянуться к ней. Печерина вспоминают в России те люди, для которых когда-то он был университетским приятелем (и которые уже занимают заметное место в обществе), о нем иногда упоминают газеты. Впрочем, совершать столь радикальные шаги, как в молодости, Печерин уже не мог. Возраст не позволял путешествовать по континенту, обменивая панталоны. Несмотря на все критические высказывания о католицизме, Печерин остается католиком и монахом. Он умирает в Дублине в 1885 году.

Сейчас его могилу можно найти на редемптористском участке городского кладбища в Динсгрейндже.

«Может быть, когда меня не будет на свете, кто-нибудь случайно прочтет эти строки и, если у него есть человеческое сердце, он пожалеет обо мне и скажет: “Этот человек достоин был лучшей участи”», — писал в одном из своих писем-воспоминаний Печерин.

Во всяком случае, его судьба служит напоминанием о том, как может сложиться жизнь человека, бросившего все ради идеалов, казавшихся несовместимыми с жизнью на родине.

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Станислав Кувалдин
По просьбе «Сноба» историк Станислав Кувалдин вспоминает самых известных российских перебежчиков в западные страны. В первом выпуске речь пойдет о главном беглеце XVI века — сподвижнике Ивана Грозного князе Андрее Курбском
Маша Слоним
Пока российско-британские отношения продолжают ухудшаться, Маша Слоним вспоминает Вальтера Веннинга, сильно повлиявшего на обе культуры
Иван Давыдов
Стремление спасти детишек и двигало хозяевами страны при сочинении самых диких, самых нелепых и самых мракобесных запретов. Удивительно, конечно, что, несмотря на весь этот поток защитительных мер, мы вынуждены регулярно всей страной собирать деньги на спасение больных детей