Все новости
Редакционный материал

Как русский эмигрант сделал Россию модной во всем мире и был забыт на родине

По просьбе «Сноба» историк Станислав Кувалдин вспоминает самых известных российских перебежчиков в западные страны. В этом выпуске речь пойдет о революционере Сергее Степняке-Кравчинском, дружившем с Бернардом Шоу, прославлявшем технический прогресс и от него и погибшем
16 июня 2018 12:54
Сергей Степняк-Кравчинский Фото: РИА Новости

Во второй половине XIX века побег из России становится не выбором одиночек, а насущной необходимостью для членов организованных групп, вступивших в жесткую борьбу с правящим режимом.

Русские революционеры и террористы становятся феноменом, который обращает на себя внимание в Европе. Одни использовали заграницу лишь как временное убежище, другие оставались там до конца своих дней (или до Февральской революции). Некоторые же стали примечательными фигурами западного политического и культурного ландшафта и в определенной мере изменили мнение как о русских революционерах, так и о России вообще.

Одной из таких фигур стал Сергей Степняк-Кравчинский — утопист-народник, а позже революционер и террорист, который со временем стал считать главным орудием борьбы за социальный переворот в России прямую работу с общественным мнением Запада и стал ярким персонажем в интернациональной среде социалистов в Лондоне, а также литератором и публицистом, принятым в британские творческие круги.

Лев Дейч Фото: Wikimedia Commons

Любимец нелегалов

Детство Сергея Кравчинского окружено загадками — он практически не рассказывал товарищам о своем происхождении. Его соратник по «Земле и Воле» Лев Дейч, оставивший биографические воспоминания о революционере, говорит, что известно было лишь, что его отец был военным врачом и что родился Сергей в Херсонской губерни. Также Дейч упоминает, что Михаил Драгоманов — один из основателей украинского социалистического движения — «причислял его к малороссам, поскольку мать его была малороссиянкой; сам же Кравчинский считал себя “ни в тех, ни в сех” в качестве уроженца степной губернии». Отсюда, по мнению Дейча, взялся его поздний псевдоним Степняк.

Евгения Таратута, советский биограф Кравчинского, благодаря поискам в различных архивах сумела установить, что его отец, Михаил Фаддеевич Кравчинский, был из семьи бедного церковного служителя из Витебской губернии и по происхождению был белорусом. Михаил Кравчинский действительно был военным врачом и дослужился до чина, дававшего потомственное дворянство. Как врач он много перемещался по России — главным образом по южным губерниям (откуда была родом и его жена, представительница дворянского рода Левинских). Сергей Кравчинский действительно родился в Херсонской Губернии в селе Новый Стародуб (сейчас в Кировоградской области Украины) в 1851 году.

Сложно сказать, что значит Дейчевское «ни в тех, ни в сех», но сам Кравчинский не считал себя принадлежащим к какой-либо другой культуре, кроме русской. Его жизнь — пример колеблющихся решений сына дворянина, явно не желающего идти по той дороге, которая означает предсказуемую карьеру и понятное положение в обществе.

Он заканчивает артиллерийское училище, служит в армии в течение года, уходит в отставку в чине артиллерийского поручика и поступает в Лесной институт. Позже в том же институте учился его брат Дмитрий, ставший известным ученым-лесоводом. Однако Сергей не слишком увлекся наукой. Для него высшее учебное заведение было скорее политической средой. Позже в своей написанной на английском языке книге «Россия под властью царей» (Russia under Czars) он писал: «Русские университеты занимают своеобразное и совершенно исключительное положение. В других странах университеты — это учебные заведения, и ничего больше. Посещающие их юноши все, кроме бездельников, предаются своим научным занятиям, и их главное, если не единственное, стремление выдержать экзамены и получить ученую степень. Студенты, правда, могут интересоваться политикой, но они не политики (...) В России дело обстоит совсем иначе. Здесь университеты и гимназии центры самой бурной и страстной политической жизни, и в высших сферах имперской администрации слово "студент" отождествляется не с чем-то молодым, благородным и вдохновенным, а с темной, опасной силой, враждебной законам и учреждениям государства (...) огромному большинству молодых людей, устремляющихся в освободительную борьбу, менее тридцати лет, и они либо студенты последних курсов, либо недавно сдали государственные экзамены в университете».

Сам Кравчинский в университете примкнул к социалистическому кружку «Чайковцев», в который входила Вера Засулич, Петр Кропоткин, Софья Перовская и многие другие активисты нелегальной политической борьбы, каждый из которых в дальнейшем сделает свой выбор целей и методов, с которыми войдет в историю.

По многим воспоминаниям о Кравчинском, он достаточно быстро приобрел влияние в кружке — во многом потому, что умел заражать всех своей увлеченностью и обаянием. Это — в сочетании с невероятной физической силой — превращало его в фигуру, заметную чисто внешне (и предсказуемо образовывало вокруг него круг обожательниц, который, так или иначе присутствовал рядом с ним на протяжении всей его жизни).

По воспоминаниям Леонида Шишко, товарища Кравчинского по артиллерийскому училищу (также ставшего революционером-народником), Кравчинскому еще в юности был свойственен культ героев и убеждение, что историей руководят выдающиеся личности. Можно предположить, что он мог относить и себя к таковым, а также вызывал подобное впечатление у других — впрочем, при всех его романтических увлечениях и умении производить впечатление он был далек от того, чтобы выстраивать свой демонический образ.

В 1874 году он одним из первых отправляется «в народ», странствует с агитацией в Тульской губернии, при приходе в одну из деревень его хватают по указанию старосты, но он настолько располагает к себе крестьян, что те освобождают его до приезда полиции.

Кравчинский вынужден бежать за границу, где его кипучая натура заставляет его принимать участие в самых разных народных движениях в разных странах. Он отправляется добровольцем в Боснию и Герцеговину, где в 1875 году начинается восстание против Турции (ставшее катализатором событий, приведших в 1877 году к русско-турецкой войне). После поражения восстания он отправляется в Италию, где примыкает к сторонникам Бакунина (к этому времени выходцы из России уже имели надежную репутацию в некоторых революционных кругах Европы) и уговаривает их начать восстание против королевской власти в одной из провинций. Попытка терпит крах, Кравчинского арестовывают с оружием в руках и приговаривают к смертной казни. Пока он сидит в тюрьме в ожидании исполнения приговора, Кравчинский берется за изучение итальянского языка, а затем попадает под амнистию по случаю восшествия на престол нового короля. Случаи играли в его биографии заметную роль.

Шеф жандармов Николай Мезенцев Фото: Wikimedia Commons

Террорист

После освобождения Кравчинский нелегально возвращается в Петербург, где становится членом «Земли и воли». В 1878 году случается еще один важный эпизод в его политической биографии: он становится политическим террористом и убивает шефа жандармов Мезенцева.

О мотивах этого поступка можно только догадываться. Известно, что Кравчинский выступил инициатором этого убийства. Известно также, что «приговор» Мезенцеву был вынесен за небольшую вину даже по меркам революционеров — в знак протеста против отказа шефа жандармов удовлетворить просьбу содержавшихся в Петропавловской крепости подсудимых по «делу об агитации в Империи» («хождении в народ») предоставить им определенные льготы, те объявили голодовку, к которой присоединились уже осужденные по процессу (на которых льготы распространялись). Якобы на ходатайства кого-то из родственников заключенных Мезенцев ответил: «Пусть умирают, я велел заказать гробы». Сама голодовка продолжалась всего несколько дней, к заключенным не применяли никаких запретных или унизительных действий.

Тем не менее, Кравчинский настоял на том, что нужно убить Мезенцева. Возможно, он находился под впечатлением от выстрела Засулич и от ее оправдания присяжными. Еще не вернувшись в Петербург, он, узнав об оправдании Засулич, пишет в эмигрантской газете предельно восторженный текст: «Имя твое с благоговением повторяется во всех концах Земли и будет повторяться из рода в род, пока говорится на человеческом языке.  Отдаленное потомство, разбив свои оковы, свободное, счастливое, тебе воспоет свою хвалебную песнь, потому что в ряду тех подвигов, которым куплено будет его счастье, твой — один из величайших».

Теперь желание стать героем перевешивало у Кравчинского любые другие соображения. «Земля и воля», уже практиковавшая террор, но еще не окончательно превратившаяся в террористическую организацию (подобно основанной частью ее членов «Народной воле») с колебаниями поддалась напору Кравчинского. Правда, организация отговорила его от буквального повторения акта Засулич — то есть убийства Мезенцева на приеме посетителей — это означало бы неминуемую смерть при задержании или на виселице, хотя Кравчинский готов был на это пойти.

В итоге Мезенцев был убит на городской прогулке. Кравчинский, опять же, из романтических соображений отказался убивать жандарма со спины и, встретив его лицом к лицу, заколол кинжалом (тоже вполне романтическая деталь). Ему опять удалось избежать поимки и гибели. В начавшейся панике он бежал на пролетке, в которую был запряжен легендарный рысак Варвар. Купленный по большому случаю сочувствующим революционерам врачом Орестом Веймаром, он был задействован в нескольких успешных акциях — в частности, в побеге Кропоткина из заключения в Петропавловской крепости. Вскоре рысак был реквизирован полицией во время одного из рейдов и оставлен на полицейской службе. По злой иронии судьбы, именно Варвар оказался запряжен в сани, на которых в Зимний дворец привезли умирающего после покушения народовольцев Александра II.

«Подпольная Россия» Сергея Кравчинского Фото: Wikimedia Commons

Друг свободной России

После убийства Мезенцева Кравчинский вновь бежит за границу. И здесь вскоре начинается новый этап его жизни, уже не связанный с террором. Теперь он находит новый путь. Его стремление стать героем превращает его в писателя. Кравчинский, и прежде пробовавший писать, на этот раз выбирает литературу своим основным занятием — оказавшись на Западе, где, благодаря постоянным новостям о терактах, русские «нигилисты» стали довольно модной темой, он решается написать произведение о русских революционерах.

Книга «Подпольная Россия», вышедшая под псевдонимом «Степняк», пишется им на выученном в камере смертников итальянском языке (Оригинальное название — La Russia sotteranea). Произведение это можно считать пропагандистским. Это возвышенное описание (каким возвышенным умел быть Кравчинский, можно судить по отрывку статьи о Засулич) революционных типов, членов нелегальных организаций.

Как говорит в своих воспоминаниях Лев Дейч, «до появления этой книжки русские “нигилисты” представлялись (...) страшными заговорщиками (...) русский революционер являлся аналогичным карбонарию, а то и члену каморры или мафии». Степняк же сумел представить их благородными борцами против тяжелой русской действительности. Книга имела огромный успех, а поскольку литература в ту эпоху имела большое влияние на общественное мнение, то фактически с произведением Степняка, вскоре переведенном на многие языки, появляется мода на «другую Россию».

С 1884 года Степняк живет в Лондоне — его литературный успех и убеждения социалиста-народника (а также и действительное умение расположить к себе людей) открыло ему вход в литературное общество и в круги политических радикалов и социалистов. Кравчинский устанавливает личные отношения с Энгельсом, знакомится с Бернардом Шоу. «Вряд ли можно утверждать, что все русские обладают обаятельными манерами, но, безусловно, все русские революционеры, с которыми я сталкивался, были восхитительно приятными знакомыми. Степняк, Кропоткин, Софья Ковалевская (...) все встречали вас с той исключительной человечностью, которая является пределом совершенства в общении с людьми», — позже напишет Шоу.

Степняк становится своего рода специалистом по России, с которым консультируются члены парламента, журналисты и писатели. Сам же он продолжает выпускать книги: «Россия под властью царей», «Грозовая туча России» пытаются  убедить читателей, что российское государство с его аппаратом насилия и бюрократической машиной -— всего лишь нарост на теле огромной народной массы, которая управляется при помощи демократических механизмов крестьянской общины и старается как можно меньше соприкасаться с государством. Что царь, его чиновники и солдаты не есть вся Россия, а революционеры — ее лучшие сыны. В «Грозовой туче России» он, между прочим, уверял, что демократическая Россия остановит хищническую экспансию на соседние Земли, которую проводит царизм (возможно, некоторые британские читатели могли обратить на эти соображения особое внимание).

В брошюре «Заграничная агитация» он, возможно, первым отметил громадную роль русской литературы (в то время — еще актуального нового явления) в изменении образа России: «Наши великие романисты явились проповедниками русской идеи среди других народов, убедив их впервые, что русский народ не орда варваров, а великий, культурный народ с огромными задатками для будущего культурного развития (...) Они впервые показали иностранцам настоящую Россию, скрываемую до того лесом штыков. И нет уголка земли, куда бы русский роман не проник, где бы он не завоевал друзей русскому народу, а стало быть, и возможных сторонников его свободы».

Ежемесячный журнал «Общества друзей русской свободы» Фото: Wikimedia Commons

В 1890 году Степняк-Кравчинский организует особую организацию: «Общество друзей русской свободы» — в него вступают британские писатели, некоторые члены парламента и общественные деятели. Фактически впервые за границей появляется не организация русских эмигрантов, а объединение местных общественных деятелей в пользу освобождения России (что бы под этим ни понималось). У членства в этом обществе были разные мотивы, туда вступали не только борцы с социальным угнетением, но и религиозные протестантские деятели, обеспокоенные преследованием в России членов некоторых религиозных сект (прежде всего, штундистов). Степняк осознавал мотивы сторонников, но считал, что для привлечения внимания к политической борьбе в России полезно все. Между прочим, он согласился помочь религиозной писательнице Хезбе Стреттон в написании романа о преследовании штундистов в России, в том числе, описывая детали российской жизни и вводя свои сюжетные линии. Но, создав религиозный роман, отказался от авторства.

Репутация знатока России и писателя, а также личное обаяние привлекали к нему самых разных людей — в том числе, и поклонниц. Одной из них стала молодая англичанка Лиллиан Булль, дочь профессора математики, которая под воздействием рассказов Кравчинского решила обязательно ехать в Россию и брала у него уроки русского языка. Степняк достаточно иронично относился к молодой девушке (неизменно называя ее в своих письмах Булочкой, обыгрывая фамилию). Позже Лиллиан Булль выйдет замуж за польского революционера Михаила Войнича и станет известна как писательница Этель Лиллиан Войнич. По не имеющей прямых доказательств версии, в главном герое ее романа «Овод» выведен Степняк-Кравчинский —  ведь в него автор была безответна влюблена долгие годы.

Степняк пытался распространить свою деятельность на США, где также основывается «Общество друзей русской свободы». Среди тех, кто горячо откликнулся на призыв поддержать общество, оказался Марк Твен. Их личная встреча, кажется, произвела большое впечатление на обоих: «Я уехал в диком восторге от его совершенно уникальной, чудесно оригинальной личности», — писал Степняк. Марк Твен тогда впервые ознакомился с английским переводом «Подпольной России» и также делился восторженным впечатлением, в котором, впрочем, можно увидеть долю американского практицизма: «История изобилует мучениками, но, кроме русских, я не знаю, таких, которые, отдавая все, совсем ничего не получали бы взамен. Во всех других случаях, которые я могу припомнить, есть намек на сделку».

Не стоит преувеличивать значение и влияние созданных энергией Степняка организаций. Это были бедные, постоянно борющиеся за выживание структуры. Тем не менее, сам примененный им прием — влияние на западное общественное мнение для того, чтобы представить ему другой образ России, показать, что о стране и народе не следует судить по образу, создаваемому официальным государством, заинтересовать Запад в «другой России» — очевидно, было новаторством.

Конец истории

Много раз избегавший смерти в почти безнадежных ситуациях, Кравчинский погиб случайно и нелепо. В декабре 1895 года, идя в гости к товарищу через лондонский пустырь в густом тумане, он был сбит поездом при переходе через железнодорожные пути.

Его похороны стали событием, в котором приняли несколько тысяч человек, в том числе русские эмигранты, британские писатели, политики и члены парламента. Сейчас Кравчинский мало известен и как писатель, и как публицист. Актуальным остается лишь его опыт — обаять Запад можно, показав ему ту «подпольную» Россию, которая всегда рядом.

Поддержать лого сноб
1 комментарий
Сергей Кравчук

Актуальная статья.  Некоторые абзацы можно смаковать.

" российское государство с его аппаратом насилия и бюрократической машиной -— всего лишь нарост на теле огромной народной массы, которая управляется при помощи демократических механизмов крестьянской общины и старается как можно меньше соприкасаться с государством. Что царь, его чиновники и солдаты не есть вся Россия, а революционеры — ее лучшие сыны. В «Грозовой туче России» он, между прочим, уверял, что демократическая Россия остановит хищническую экспансию на соседние Земли, которую проводит царизм" 

Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Станислав Кувалдин
Историк Станислав Кувалдин вспоминает самых известных российских перебежчиков в западные страны. В третьем выпуске речь пойдет о профессоре Московского университета Владимире Печерине, сравнившем Россию с городом мертвых, в котором никогда ничего не произойдет
Станислав Кувалдин
По просьбе «Сноба» историк Станислав Кувалдин вспоминает самых известных российских перебежчиков в западные страны. Во втором выпуске речь пойдет о католическом монахе XVIII века Алексее Ладыженском, пойманном за границей и наказанном за переход из православия
Иван Давыдов
С одной стороны — победа сборной, танцы иностранных болельщиков, улыбающиеся полицейские. С другой — повышение пенсионного возраста, отмена оправдательного приговора Юрию Дмитриеву и расистские речи в Думе