«Мы вышли из 1993-го, как из “Шинели” Гоголя». Алкснис, Альбац и другие о юбилее путча

Редакционный материал

25 лет назад противостояние президента и парламента России закончилось танковым обстрелом Белого дома. Опрашивая свидетелей и участников событий, «Сноб» надеялся найти кого-то, чей взгляд на расстрел парламента с тех пор изменился. Это оказалось невозможным. Публикуем четыре монолога, из которых становится ясно почему

4 Октябрь 2018 10:50

Забрать себе

Фото: Pascal Le Segretain / Sygma via Getty Images

Борис Кагарлицкий

Директор Института глобализации и социальных движений, бывший диссидент-социалист, в 1993 году — оппозиционный депутат Моссовета

Я был в числе пострадавших во время октябрьских событий. Вечером 3 октября я по поручению Александра Краснова, которого Верховный Совет назначил мэром Москвы, поехал в Октябрьский райсовет — там мы должны были провести какое-то совещание. Но до этого не дошло — нас задержали ельцинские менты, возили по Москве из помещения в помещения, избивали и пытались выбить абсурдные показания об участии в террористической деятельности. Мы отказались что-либо подписывать, и в итоге нас освободили вечером 4 октября, когда все было кончено. Как вы догадываетесь, это был довольно травматичный опыт.

Я помню свои ощущения в первые дни после октября. Они были довольно мрачными. Тогда казалось, что все идет к настоящей пиночетовщине. Но вскоре власти заметно смягчились. Где-то к ноябрю стало понятно, что выбран более мягкий и манипулятивный путь. Я помню, как вскоре после расстрела Белого дома зашел к одному своему старому приятелю-экономисту, и мы спорили, что это было — декабрь 1905 года или июль 1917-го, то есть окончательный ли это разгром революции или временное отступление, после которого ситуация будет отыграна.

К концу года, особенно перед выборами, ощущение возможности отыгрыша усилилось. Вроде бы не все гайки закрутили. Но оказалось, что принципиально управляемую демократию ельцинская команда уже наладила и все установилось надолго.

Полагаю, что относительно мягкий режим был установлен, потому что и Ельцин, и Гайдар вполне искренне хотели либерального порядка. Не демократии, где всякое быдло может возомнить о себе и захотеть что-то решать, а просто определенной благопристойности. При пиночетовской диктатуре им было бы не очень комфортно, ведь неприятно заходить в подъезд, где по полу размазаны ошметки чьих-то мозгов. Кроме того, это могло испортить отношения с Западом. Не из-за того, что Запад придерживался высоких моральных принципов, а скорее потому, что западным элитам было бы сложно объяснить своим избирателям поддержку откровенно репрессивного режима.

Как ни странно, Пиночет был в гораздо большей степени кумиром интеллигенции — той, что подписывала письма с требованиями немедленных массовых расправ. Но, слава богу, эти кровавые фантазии были не очень близки властям, которые понимали, что крупномасштабные репрессии и террор для сохранения власти им не нужны и, скорее, могут создать лишние проблемы.

Изменилось ли мое отношение к тому, что произошло 4 октября? Разумеется, нет. Ведь вся та Россия, которую мы сейчас имеем, — это и есть результат 1993 года. Сколько бы Путин и компания ни пытались изобразить, что они представляют из себя что-то другое, мы понимаем, что своим политическим существованием они обязаны Ельцинскому перевороту. 25 лет назад появилась нынешняя Конституция и начали конструироваться эти порядки. Именно тогда появилась политическая оппозиция в том виде, в каком мы ее знаем. То есть тогда подобрали Зюганова и Жириновского, отчасти искусственно их партии начали устанавливать правила политической конкуренции в заранее заданных рамках и с известным долгосрочным результатом. То есть тогда в Кремле постановили, что, вне зависимости от того, как настроены люди, власть никто не отдаст, и довели этот принцип до той оппозиции, которая согласилась на правила игры. Только в 1996 году на короткое время показалось, что сценарий, заданный в 93-м, может быть переигран, но достаточно быстро выяснилось, что это иллюзия.

Виктор Алкснис

Депутат Верховного совета СССР (1989–1991), активный сторонник сохранения СССР, депутат Госдумы (1999–2007), в 1993 году — член Фронта национального спасения; сторонник Верховного Совета

27 октября 93-го я проводил митинг на площади у метро «Улица 1905 года». Конечно, он был незапланированным. Но люди начали собираться и в какой-то момент перекрыли проезжую часть. Вскоре появился ОМОН — как мне тогда сказали, североосетинский — и немедленно начал избивать людей. Я побежал навстречу омоновцам, пытаясь остановить расправу. У меня на пиджаке был флажок народного депутата СССР, и я наивно думал, что он возымеет действие. Меня тут же ударили по голове, и на какое-то время я потерял сознание. Очнулся я минут через десять в луже собственной крови. Пока лежал без сознания, омоновцы хорошо поработали надо мной ногами и дубинками. Я оказался один на площади, за уже выстроенным оцеплением ОМОНа. Через некоторое время ко мне пропустили людей, они вывели меня с площади, посадили в машину, которую мы остановили, просто махнув рукой. Хотя соображал я в этот момент плохо, помню, как остановился «Москвич» и водитель без единого вопроса посадил меня, залитого кровью, на заднее сиденье и отвез в Краснопресненский райсовет, где был резервный штаб сторонников Верховного Совета. А оттуда меня отправили в институт Склифосовского. По этому поводу я могу сказать, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Не знаю, чем бы все закончилось для меня, если бы 3–4 октября я был в Белом доме.

Мое отношение к 4 октября не изменилось. Я говорил, что это государственный переворот, совершенный Ельциным, и буду говорить это всегда. Говорят, что война не закончена, пока не похоронен последний солдат. Поэтому для меня события 4 октября также не завершились. Я не верю официальным спискам погибших.

Я могу сравнить, как поменялась власть после 1993 года. В конце концов, я работал в разных парламентах — на съезде народных депутатов СССР и в Госдуме РФ. Разница существенная. Съезд и Верховный Совет СССР были собранием личностей. Я до сих пор с удовольствием вспоминаю тех, кто оказался там моими оппонентами — академик Сахаров, Афанасьев, Собчак. Нынешняя Дума, не в обиду нынешним депутатам, превратилась в серую безликую массу.

Все мы, как из «Шинели» Гоголя, вышли из 1993 года. Нынешняя власть тоже продукт тех дней. Но должен сказать парадоксальную вещь: в первые годы после 1993 года демократии было гораздо больше, чем ее осталось сейчас. Все-таки те события показали власти, что нельзя полностью игнорировать голос общества. Так что надо допускать несколько точек зрения. Тогда существовали независимые СМИ, пусть в основном и не близкого мне либерального толка. Хотя в те годы я мог с негодованием смотреть по телевизору сюжеты НТВ, сейчас я вспоминаю об этом с тоской — все-таки это была альтернативная точка зрения. Да и мне было гораздо проще добраться до эфира. Власть, видимо, не сделала никаких выводов из 1993 года, как и из всех событий последних 100 лет. Они уверены, что мы никуда не денемся с подводной лодки по имени Российская Федерация, и они всегда могут заткнуть нам рот. Это серьезная ошибка. Так ошибались царские сановники накануне 1917 года, вожди КПСС в 1991-м, сейчас в этом так же серьезно заблуждаются Путин и его окружение.

Евгения Альбац

Главный редактор The New Times, в 1993 году — независимый журналист

4 октября 1993 года меня остановили ребята из Рязанской воздушно-десантной дивизии, отняли мой фотоаппарат и вынули из него пленку. Это произошло в районе Трехгорки. Вокруг стреляли, и я снимала. У меня было много кадров — и совсем рядом с Белым домом, и на Садовой, где на верхних этажах сидели снайперы, и фотографии людей, которые пришли смотреть на расстрел Белого дома, как в театр. По-моему, это была очень удачная съемка. А потом меня поставили мордой к телефонному столбу, заставили отдать аппарат и засветили пленку. Было очень обидно.

Я помню вид горящего Белого дома — тогда это был парламент Российской Федерации. Зрелище было совершенно страшным.

И тогда, и сейчас я считаю, что это было абсолютно катастрофическое решение Ельцина. Сам указ 1400 был абсолютно неправовой и волюнтаристский. А на публичном расстреле парламента из танков парламентаризм в Российской Федерации закончился. Так же как и мода на словосочетание «верховенство закона».

Противоположная сторона, которую представляли Руцкой, Хасбулатов, Анпилов и другие отморозки, была абсолютно омерзительной. Их штурм мэрии и попытка взять телевидение были актами абсолютного беспредела на улицах Москвы. Так что у меня не вызывали никаких положительных эмоций обе стороны. Но я считала, что исполнительная власть и лично Ельцин не имели права распускать своим указом Верховный совет. Указ был абсолютно эмоциональным и неизбежно приводил к мини-гражданской войне. Кроме того, символы имеют значение. Белый дом был символом сопротивления 1991 года, когда люди были готовы умереть за демократию. И расстрелять этот символ из танков — это кто-то очень плохо подумал.

Леонид Гозман

Политик, общественный деятель, президент Союза правых сил

В конце 1992 года после ухода Гайдара из правительства я на несколько месяцев уехал из России — мне предложили читать лекции в одном американском университете. Так что кризис 93-го года я переживал вне страны. 4 октября мы с женой были в Европе, как раз собирались возвращаться в Москву. Так что в тот момент я вообще не до конца понимал, что же происходит — нахождение за границей все-таки приводит к потере сцепления с российской реальностью. Размышляя о произошедшем, я все больше прихожу к пониманию, что это был эпизод гражданской войны и, безусловно, страшная трагедия для страны. Тем не менее, тогда я был с Ельциным и сейчас остаюсь на его стороне. Можно обсуждать неконституционность указа 1400, однако после того, как 3 октября 1993 года сторонники Верховного Совета начали стрелять, президент сделал именно то, что должен был сделать. Иначе он вошел бы в историю Керенским — то есть тем, кто передал власть бандитам. Керенский не нашел батареи, чтобы разогнать ту мразь, которая подошла к Зимнему дворцу. Ельцин нашел четыре танка.

Мне сложно судить, насколько Конституция, принятая через несколько месяцев после 1993 года, привела Россию туда, где она находится сейчас. Я слышал много мнений о том, что суперпрезидентская республика, провозглашенная тогда, породила нынешний авторитаризм. Но другие говорят, что в этом виноваты имманентные свойства российской власти. Сложно говорить, что бы было, если бы мы действительно жили по этой Конституции — по-моему, нарушать и извращать ее начали очень давно.

В любом случае, если лечение привело к осложнениям, это не значит, что его не стоило проводить вовсе.

Подготовил Станислав Кувалдин

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме

Читайте также

В юбилей расстрела Белого дома «Сноб» ищет ответ на вопрос: правда ли, что 25 лет назад мы получили именно ту власть, которую заслужили?
Монолог танкиста, участвовавшего в расстреле Белого дома

Новости партнеров

Почему нынешняя власть неспособна праздновать двадцатилетие победы демократии над переворотом? Потому что она этому перевороту не противостояла
0 комментариев

Хотите это обсудить?

Войти Зарегистрироваться