Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Все новости
Редакционный материал

«Мы вышли из 1993-го, как из “Шинели” Гоголя». Алкснис, Альбац и другие о юбилее путча

25 лет назад противостояние президента и парламента России закончилось танковым обстрелом Белого дома. Опрашивая свидетелей и участников событий, «Сноб» надеялся найти кого-то, чей взгляд на расстрел парламента с тех пор изменился. Это оказалось невозможным. Публикуем четыре монолога, из которых становится ясно почему
4 октября 2018 10:50
Фото: Pascal Le Segretain / Sygma via Getty Images

Борис Кагарлицкий

Директор Института глобализации и социальных движений, бывший диссидент-социалист, в 1993 году — оппозиционный депутат Моссовета

Я был в числе пострадавших во время октябрьских событий. Вечером 3 октября я по поручению Александра Краснова, которого Верховный Совет назначил мэром Москвы, поехал в Октябрьский райсовет — там мы должны были провести какое-то совещание. Но до этого не дошло — нас задержали ельцинские менты, возили по Москве из помещения в помещения, избивали и пытались выбить абсурдные показания об участии в террористической деятельности. Мы отказались что-либо подписывать, и в итоге нас освободили вечером 4 октября, когда все было кончено. Как вы догадываетесь, это был довольно травматичный опыт.

Я помню свои ощущения в первые дни после октября. Они были довольно мрачными. Тогда казалось, что все идет к настоящей пиночетовщине. Но вскоре власти заметно смягчились. Где-то к ноябрю стало понятно, что выбран более мягкий и манипулятивный путь. Я помню, как вскоре после расстрела Белого дома зашел к одному своему старому приятелю-экономисту, и мы спорили, что это было — декабрь 1905 года или июль 1917-го, то есть окончательный ли это разгром революции или временное отступление, после которого ситуация будет отыграна.

К концу года, особенно перед выборами, ощущение возможности отыгрыша усилилось. Вроде бы не все гайки закрутили. Но оказалось, что принципиально управляемую демократию ельцинская команда уже наладила и все установилось надолго.

Полагаю, что относительно мягкий режим был установлен, потому что и Ельцин, и Гайдар вполне искренне хотели либерального порядка. Не демократии, где всякое быдло может возомнить о себе и захотеть что-то решать, а просто определенной благопристойности. При пиночетовской диктатуре им было бы не очень комфортно, ведь неприятно заходить в подъезд, где по полу размазаны ошметки чьих-то мозгов. Кроме того, это могло испортить отношения с Западом. Не из-за того, что Запад придерживался высоких моральных принципов, а скорее потому, что западным элитам было бы сложно объяснить своим избирателям поддержку откровенно репрессивного режима.

Как ни странно, Пиночет был в гораздо большей степени кумиром интеллигенции — той, что подписывала письма с требованиями немедленных массовых расправ. Но, слава богу, эти кровавые фантазии были не очень близки властям, которые понимали, что крупномасштабные репрессии и террор для сохранения власти им не нужны и, скорее, могут создать лишние проблемы.

Изменилось ли мое отношение к тому, что произошло 4 октября? Разумеется, нет. Ведь вся та Россия, которую мы сейчас имеем, — это и есть результат 1993 года. Сколько бы Путин и компания ни пытались изобразить, что они представляют из себя что-то другое, мы понимаем, что своим политическим существованием они обязаны Ельцинскому перевороту. 25 лет назад появилась нынешняя Конституция и начали конструироваться эти порядки. Именно тогда появилась политическая оппозиция в том виде, в каком мы ее знаем. То есть тогда подобрали Зюганова и Жириновского, отчасти искусственно их партии начали устанавливать правила политической конкуренции в заранее заданных рамках и с известным долгосрочным результатом. То есть тогда в Кремле постановили, что, вне зависимости от того, как настроены люди, власть никто не отдаст, и довели этот принцип до той оппозиции, которая согласилась на правила игры. Только в 1996 году на короткое время показалось, что сценарий, заданный в 93-м, может быть переигран, но достаточно быстро выяснилось, что это иллюзия.

Виктор Алкснис

Депутат Верховного совета СССР (1989–1991), активный сторонник сохранения СССР, депутат Госдумы (1999–2007), в 1993 году — член Фронта национального спасения; сторонник Верховного Совета

27 октября 93-го я проводил митинг на площади у метро «Улица 1905 года». Конечно, он был незапланированным. Но люди начали собираться и в какой-то момент перекрыли проезжую часть. Вскоре появился ОМОН — как мне тогда сказали, североосетинский — и немедленно начал избивать людей. Я побежал навстречу омоновцам, пытаясь остановить расправу. У меня на пиджаке был флажок народного депутата СССР, и я наивно думал, что он возымеет действие. Меня тут же ударили по голове, и на какое-то время я потерял сознание. Очнулся я минут через десять в луже собственной крови. Пока лежал без сознания, омоновцы хорошо поработали надо мной ногами и дубинками. Я оказался один на площади, за уже выстроенным оцеплением ОМОНа. Через некоторое время ко мне пропустили людей, они вывели меня с площади, посадили в машину, которую мы остановили, просто махнув рукой. Хотя соображал я в этот момент плохо, помню, как остановился «Москвич» и водитель без единого вопроса посадил меня, залитого кровью, на заднее сиденье и отвез в Краснопресненский райсовет, где был резервный штаб сторонников Верховного Совета. А оттуда меня отправили в институт Склифосовского. По этому поводу я могу сказать, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Не знаю, чем бы все закончилось для меня, если бы 3–4 октября я был в Белом доме.

Мое отношение к 4 октября не изменилось. Я говорил, что это государственный переворот, совершенный Ельциным, и буду говорить это всегда. Говорят, что война не закончена, пока не похоронен последний солдат. Поэтому для меня события 4 октября также не завершились. Я не верю официальным спискам погибших.

Я могу сравнить, как поменялась власть после 1993 года. В конце концов, я работал в разных парламентах — на съезде народных депутатов СССР и в Госдуме РФ. Разница существенная. Съезд и Верховный Совет СССР были собранием личностей. Я до сих пор с удовольствием вспоминаю тех, кто оказался там моими оппонентами — академик Сахаров, Афанасьев, Собчак. Нынешняя Дума, не в обиду нынешним депутатам, превратилась в серую безликую массу.

Все мы, как из «Шинели» Гоголя, вышли из 1993 года. Нынешняя власть тоже продукт тех дней. Но должен сказать парадоксальную вещь: в первые годы после 1993 года демократии было гораздо больше, чем ее осталось сейчас. Все-таки те события показали власти, что нельзя полностью игнорировать голос общества. Так что надо допускать несколько точек зрения. Тогда существовали независимые СМИ, пусть в основном и не близкого мне либерального толка. Хотя в те годы я мог с негодованием смотреть по телевизору сюжеты НТВ, сейчас я вспоминаю об этом с тоской — все-таки это была альтернативная точка зрения. Да и мне было гораздо проще добраться до эфира. Власть, видимо, не сделала никаких выводов из 1993 года, как и из всех событий последних 100 лет. Они уверены, что мы никуда не денемся с подводной лодки по имени Российская Федерация, и они всегда могут заткнуть нам рот. Это серьезная ошибка. Так ошибались царские сановники накануне 1917 года, вожди КПСС в 1991-м, сейчас в этом так же серьезно заблуждаются Путин и его окружение.

Евгения Альбац

Главный редактор The New Times, в 1993 году — независимый журналист

4 октября 1993 года меня остановили ребята из Рязанской воздушно-десантной дивизии, отняли мой фотоаппарат и вынули из него пленку. Это произошло в районе Трехгорки. Вокруг стреляли, и я снимала. У меня было много кадров — и совсем рядом с Белым домом, и на Садовой, где на верхних этажах сидели снайперы, и фотографии людей, которые пришли смотреть на расстрел Белого дома, как в театр. По-моему, это была очень удачная съемка. А потом меня поставили мордой к телефонному столбу, заставили отдать аппарат и засветили пленку. Было очень обидно.

Я помню вид горящего Белого дома — тогда это был парламент Российской Федерации. Зрелище было совершенно страшным.

И тогда, и сейчас я считаю, что это было абсолютно катастрофическое решение Ельцина. Сам указ 1400 был абсолютно неправовой и волюнтаристский. А на публичном расстреле парламента из танков парламентаризм в Российской Федерации закончился. Так же как и мода на словосочетание «верховенство закона».

Противоположная сторона, которую представляли Руцкой, Хасбулатов, Анпилов и другие отморозки, была абсолютно омерзительной. Их штурм мэрии и попытка взять телевидение были актами абсолютного беспредела на улицах Москвы. Так что у меня не вызывали никаких положительных эмоций обе стороны. Но я считала, что исполнительная власть и лично Ельцин не имели права распускать своим указом Верховный совет. Указ был абсолютно эмоциональным и неизбежно приводил к мини-гражданской войне. Кроме того, символы имеют значение. Белый дом был символом сопротивления 1991 года, когда люди были готовы умереть за демократию. И расстрелять этот символ из танков — это кто-то очень плохо подумал.

Леонид Гозман

Политик, общественный деятель, президент Союза правых сил

В конце 1992 года после ухода Гайдара из правительства я на несколько месяцев уехал из России — мне предложили читать лекции в одном американском университете. Так что кризис 93-го года я переживал вне страны. 4 октября мы с женой были в Европе, как раз собирались возвращаться в Москву. Так что в тот момент я вообще не до конца понимал, что же происходит — нахождение за границей все-таки приводит к потере сцепления с российской реальностью. Размышляя о произошедшем, я все больше прихожу к пониманию, что это был эпизод гражданской войны и, безусловно, страшная трагедия для страны. Тем не менее, тогда я был с Ельциным и сейчас остаюсь на его стороне. Можно обсуждать неконституционность указа 1400, однако после того, как 3 октября 1993 года сторонники Верховного Совета начали стрелять, президент сделал именно то, что должен был сделать. Иначе он вошел бы в историю Керенским — то есть тем, кто передал власть бандитам. Керенский не нашел батареи, чтобы разогнать ту мразь, которая подошла к Зимнему дворцу. Ельцин нашел четыре танка.

Мне сложно судить, насколько Конституция, принятая через несколько месяцев после 1993 года, привела Россию туда, где она находится сейчас. Я слышал много мнений о том, что суперпрезидентская республика, провозглашенная тогда, породила нынешний авторитаризм. Но другие говорят, что в этом виноваты имманентные свойства российской власти. Сложно говорить, что бы было, если бы мы действительно жили по этой Конституции — по-моему, нарушать и извращать ее начали очень давно.

В любом случае, если лечение привело к осложнениям, это не значит, что его не стоило проводить вовсе.

Подготовил Станислав Кувалдин

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Глеб Павловский
В юбилей расстрела Белого дома «Сноб» ищет ответ на вопрос: правда ли, что 25 лет назад мы получили именно ту власть, которую заслужили?
Монолог танкиста, участвовавшего в расстреле Белого дома
Маша Гессен
Почему нынешняя власть неспособна праздновать двадцатилетие победы демократии над переворотом? Потому что она этому перевороту не противостояла