Все новости

Колонка

Жертва, она же палач

30 Октября 2018 10:36

Когда государство выбирает репрессии как политический инструмент, грань между жертвой и палачом постепенно стирается. Именно поэтому не стоит выбирать роль профессиональной жертвы и разбирать по сортам тех, кто достоин поминовения

Важнейший катализатор развития гражданского общества в России — скандал.

Намедни грянул очередной. По поводу открытия мемориала «Стена памяти» на расстрельном полигоне НКВД СССР «Коммунарка» близ Москвы, на 25-м километре Калужского шоссе. Здесь в 1937–1941 годах чекисты расстреляли и зарыли в холодную русскую землю больше 6000 человек.

Создана «Стена памяти» по инициативе международной организации «Мемориал» и Музея ГУЛАГа. И по благословению предстоятеля РПЦ МП патриарха Кирилла. «Стена памяти» — это вереница стендов, размещенных на деревянных брусках, вдоль аллеи из огромных осин и мачтовых сосен. Автор проекта — Петр Пастернак, внук поэта. Как сказал глава правления «Мемориала» Ян Рачинский, поименно названы 6609 жертв, фамилии их уточнены по расстрельным актам в Центральном архиве ФСБ.

Скандал же грянул вот из-за чего. В «списке памяти» оказались признанные палачи. Например, комиссар ГБ I ранга Леонид Заховский, который отправил на смерть 1115 человек, расстрелянных в карельском урочище Сандармох. Историю Сандармоха раскрыл, как известно, историк Юрий Дмитриев, ныне преследуемый по неким странным обвинениям.

А еще в траурном перечне сам Генрих Ягода, шеф НКВД в 1934–1936 годах, топ-менеджер репрессий, первый носитель титула «генеральный комиссар госбезопасности СССР». Как выяснилось, и сам полигон «Коммунарка» разбит был на территории бывшей дачи тов. Ягоды.

Возмутились многие. Особенно создатели проекта «Бессмертный барак». Материал о «Стене памяти» на сайте проекта озаглавлен недвусмысленно: «Общество "Мемориал" открыло памятник палачам».

Я, разумеется, не правозащитник и не профессиональный страж кровавой памяти. Но порассуждать о том, что такое вообще репрессии, кто у нас жертва, а кто палач, нынче вполне уместно. Ко времени.

Репрессии

Строго говоря, репрессия — это любое насильственное действие государства в отношении гражданина с целью принуждения соблюдать законы, нормативные акты и даже неписаные правила общебытия.

Например, репрессированным может считать себя не вполне трезвый водитель, у которого отобрали права. Или безбилетник, оштрафованный за вольный проезд в городском автобусе. Или разгильдяй, заливший ванным кипятком соседей снизу.

Это индивидуальные репрессии. Они предполагают, что есть конкретный нарушитель правил, поступок которого рассматривается в отдельном порядке.

А есть коллективные репрессии, объект которых — некоторые общности, совокупности людей, объединенных или не объединенных какими-то характерными признаками.

В роду коллективных репрессий можно выделить два вида: точечные и массовые.

Точечные — это как нынче в РФ имени В. В. Путина. Периодически где-то возбуждают уголовные дела — скажем, за участие в несанкционированных акциях или антикремлевскую пропаганду (шире — неполиткорректные высказывания) в Сети. Такие преследования нередко завуалированы под экономические санкции (за неуплату налогов или что-то аналогичное) и т. п.

Каждый случай точечных репрессий стоит на двух китах:

— стремлении власти показать, чего в принципе не надо делать в этой стране сегодня, а наипаче завтра;

— личной обиде на репрессируемого со стороны какого-то влиятельного лица: от президента РФ до казначея районной управы, от олигарха до булочника, от директора ФСБ до участкового уполномоченного.

Для отмщения личных обид нередко выбирается «законный» предлог — и понеслась.

Выборка объектов точечных репрессий может быть весьма случайной. Но критерии подхода к жертвам всегда достаточно понятны.

Феликс Нуссбаум, «Триумф смерти. Скелеты приглашают вас на танец», 1944 г. Иллюстрация: Wikimedia Commons

Возьмем, к примеру, известное Болотное дело, гонения на рядовых участников массовой акции 6 мая 2012 года. Философия тех неисчерпанных гонений ясна. А) Показать, что за авантюры «лидеров протестных действий» вполне могут ответить стрелочники, а не сами предводители. Б) Объяснить, что никогда не надо стремиться ни к какой форме агрессии против священного силовика — он неприкосновенен, а на этом табу зиждется государственная стабильность.

Несколько иное дело — массовые репрессии. Они существуют вне четкого сценария, по сути, ради самих себя. Количество трупов здесь — самодовлеющая величина, которая переходит в качество. Убитые и изничтоженные тюрьмами-лагерями — это ритуальное жертвоприношение. Всякая жизнь должна быть оплачена смертью / кровью — вот философия вопроса. Объектом массовых репрессий может стать любой, совсем любой — независимо от степени лояльности и личной близости к престолу. Не застрахован никто. Если ты внутри механизма — будь готов умереть в любой момент времени как бы ни за что. Точнее, понятно за что. Во искупление грехов человечества перед Великой Целью. Погибшие и в урочище Сандармох, и на полигоне «Коммунарка», и во всех космических жерновах ленинско-сталинского супергосударства — песчиночки для жертвенного алтаря.

Впрочем, у обоих типов коллективных репрессий — массовых и точечных — есть общая сверхзадача. Дать человеку твердо понять, что он, сперва, никакой не гражданин и у него нет гражданских свобод. А затем — что он и не человек и ему не пристали никакие неотчуждаемые права. Оно (политкорректно, без половой принадлежности) — раб государства, будь оно привокзальным бомжом или министром экономического развития.

В общем, не зазнавайся, а помни про свое ничтожное место в мироздании, ибо жизнь твоя не стоит выеденного яйца.

«— Я человек, — неуверенно двигая синими обмороженными губами, прошептал я.

— Я покажу тебе сейчас, какой ты человек!

Зуев выбросил руку, и я ощутил легкое, почти невесомое прикосновение, не более сильное, чем порыв ветра, который в том же забое не раз сдувал меня с ног.

Я упал и, закрываясь руками, облизал языком что-то сладкое, липкое, выступившее на краю губ» (Варлам Шаламов, «Термометр Гришки Логуна»).

Спастись от коллективных репрессий в каком-то смысле невозможно. Даже точечных. Как сказала Надежда Яковлевна Мандельштам, никто в СССР не спасся от террора, даже если странным образом не погиб и не сел. Ибо души всех людей были растоптаны всепроникающим ужасом, который проник в бессознательное, а оттуда — и в ДНК. От этого ужаса не скрылся и не укрылся никто из наших ближайших предков.

Жертвы и палачи

Грань между палачом и жертвой зачастую гораздо более тонка, чем нам кажется.

Я приучился остерегаться людей с «синдромом жертвы». Тех, кто постоянно объясняет вам, как они гонимы и мучимы — родственниками, окружающими, средой, государством. Какой вязкой жалости они заслуживают. Как правило, цель таких профессиональных жертв — привлечь к себе благосклонное внимание и подсадить тебя на иглу постоянной помощи «несчастному / несчастной». Традиционный финал: превращение объекта постоянной жалости в палача. Надо ведь отомстить благодетелям за унижения, надуманные тобою же. Профжертва не аморальна, а внеморальна. Вопросы морали ее попросту не интересуют. Она — носитель крайне развитого садомазохизма, где мазохизм легко переходит в садизм и обратно.

Сюда же и палач. Страдает ли он в момент очередной казни? Нет. Внешне: он делает свою работу, а работать надо хорошо, чтобы не уволили. Внутренне: они заслужили. Они всегда были сволочи, а я — их жертвой. Жертвой, не палачом! «Я стреляю, и нет справедливости справедливее пули моей» (Михаил Светлов).

Так что жертва и палач в полном, высоком смысле этих обыденных слов — части одного садомазокентавра.

И в массовых репрессиях наших большевистских времен образы палача и жертвы сливаются до степени неразличения. Потому товарищи Ягода и Заховский заслуживают поминания. Их тоже убила машина массовых репрессий.

Создатели «Стены памяти» в Коммунарке правы. Их критики — не вполне. Непонятно, впрочем, насколько прав я сам. Сомнения остаются.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
0 комментариев
Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

Накануне Дня памяти жертв политических репрессий в обществе разгорелась дискуссия: можно ли считать жертвами тех, кто собственноручно раскручивал маховик террора против собственного народа, но в какой-то момент оказался затянут в него сам?
Кого можно считать палачом, а кого жертвой в условиях, когда государство превращает репрессии в инструмент своей политики

Новости партнеров

«Сноб» продолжает публикацию отрывков из новой книги Андрея Курпатова «Четвертая мировая война», которая выйдет в ноябре в издательстве «Капитал». В этой части — о Рэе Курцвейле и его предсказаниях