Рассел Хобан: Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов

Редакционный материал

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент книги Расселла Хобана. Два его романа — «Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов»(1973) и «Кляйнцайт»(1974) — две притчи о бесстрашии и бессмертии, силе и слабости творцов, о персонально выстраданных смыслах, о том, что должны или чего не должны друг другу отцы и дети, выходят по-русски в совместном просветительском проекте издательств «Додо Пресс» и «Фантом Пресс» — «Скрытое золото XX века». Третий краудфандинговый сбор проекта, с помощью которого будут изданы эта и другие новые книги, продлится до 10 апреля

17 Март 2019 8:43

Забрать себе

Иллюстрация: Wikipedia

~ перевод Валерия Вотрина под редакцией Максима Немцова

Ты гонишься за мною, как лев,

и снова нападаешь на меня,

и чудным являешься во мне.

Иов, 10:16

1

Львов больше не осталось. А когда-то львы были. Нет-нет, и в мерцании жара на равнинах очерк их бега еще мелькал на сухом ветру, смуглый, великий и мимолетный. Нет-нет, и вздрагивала медового цвета луна от безмолвия призрачного рева в восходящем воздухе.

И колесниц больше не осталось. Колесницы, утратившие ветер и бездорожные в ночи, спали на высоких своих колесах, притихнув в гробнице последнего царя.

Развалины царского дворца выкопали из земли. Вокруг цитадели, где раскопали дворцовые здания, дворы, храмы и гробницы, — сетчатый забор. У ворот — сувенирная лавка и буфетный киоск.

Колонны и потолочные балки, падшие и выеденные термитами, пометили ярлыками и расчистили. Шакалы средь них больше не охотятся. Где раньше грелись на солнце змеи и ящерицы, дневной свет поступает нынче сквозь стеклянные люки в крыше новой постройки, облекшей громадный зал, где в камне вырезана царская охота.

Образы лошадей и людей, колесниц и львов измараны непогодой, стерты дождем, выщерблены и источены пылью, что жалила их, когда выл сухой ветер. Теперь новые стены вокруг них, новая кровля над ними. Температура поддерживалась термостатом. Жужжал безмолвием кондиционер воздуха.

Жена и сын были у Яхин-Боаза, и жил он в городке вдали от моря. С площади взлетали голуби, ныряли над нею и вновь усаживались на глиняные стены, красные черепичные кровли. Фонтан бил стройной серебряной струей среди старух в черном. Собаки знали, где всё, и сновали в переулках позади лавок, словно по делу. С высоких мест поглядывали кошки, исчезали за углами. Многие женщины стирали в каменных корытах у городской колонки. Проезжая в автобусах через город, из окон выглядывали туристы и видели, как торговцы, продававшие желтую медь, слоновую кость и ковры, пьют кофе в тени навесов. Посреди улицы курили продавцы фруктов и овощей.

Яхин-Боаз торговал картами. Он покупал карты и продавал их, а некоторые, для особого пользования, составлял сам или заказывал делать другим. Этим же ремеслом занимался его отец, и стены лавки, что принадлежала еще отцу, были увешаны глянцевыми голубыми океанами, зелеными трясинами и пастбищами, бурыми и оранжевыми горами, бережно заштрихованными. Продавал он карты городков и равнин, а иные делал на заказ. Юноше он мог продать карту, какая показывала, где можно отыскать одну особенную девушку в разные часы дня. Продавал он карты мужей и карты жен. Поэтам продавал карты, на которых было видно, где другим поэтам в голову приходили мысли силы и ясности. Продавал карты, по каким копать колодцы. Продавал святым людям карты видений и чудес, лекарям — карты болезней и несчастных случаев, ворам — карты денег и драгоценностей, а полицейским — карты воров.

Яхин-Боаз пребывал в том возрасте, какой называется средним, однако сам не верил, что впереди у него столько же лет, сколько позади. Женился он очень юным и женат был теперь больше четверти века. С женой своей часто бывал он бессилен. По воскресеньям, когда лавка не работала, а Яхин-Боаз весь долгий день оставался дома с женой и сыном, он пытался выкинуть из ума пожизненное свое отчаяние. Часто думал он о смерти, о том, что его не станет, а громадное темное плечо мира вечно будет отворачиваться от его ничто в черноте навеки. Лежа со спящей женой, он увиливал от смерть-мысли, раскрыв глаза и кривясь в темноте спальни над лавкой. Часто снились ему покойные мать и отец, когда спал он на их кровати, но очень редко мог припомнить он свои сны.

Порой Яхин-Боаз засиживался один в лавке допоздна. Лампа с зеленым абажуром на письменном столе отбрасывала его тень на карты позади него на стене. Он ощущал безмолвное ожидание всего искания и обретения, какое жило в картах, развешанных по стенам, сложенных стопами в выдвижных ящиках шкафов. Закрывал он глаза — и видел четкие линии разными цветами, что отмечали пути переселений рыб и животных, ветров и океанских течений, путешествия к сокрытым источникам мудрости, тропы сквозь горы к жилам драгоценных металлов, тайные пути по городским улицам к запретным удовольствиям.

Закрыв глаза, он видел карту своего городка, где площадь, городская колонка, каменные корыта для стирки, улица с торговцами и сам он, были закреплены и постоянны. Затем вставал он из-за стола и бродил туда и сюда по темной лавке, касаясь пальцами карт и вздыхая.

Вот уже несколько лет Яхин-Боаз работал над картой для своего сына. Из множества различных карт, что прошли через его руки, из сообщений тех, кто приносил ему сведения, и землемеров, из книг и дневников, какие он читал, из собственных записей и наблюдений составил он громаду подробного знания, и знание это вправлено было в карту для его сына. Он постоянно что-то прибавлял к ней, усовершенствуя, а необходимое исправляя, чтобы карта никогда не устаревала.

Жене и сыну Яхин-Боаз о своей карте ничего не говорил, но тратил на нее почти все свое свободное время. Он не думал, что сын примет от него лавку, да и не хотел этого. Хотел же он, чтобы сын его отправился в мир, и хотел, чтобы сын для себя отыскал этого мира больше, чем нашел он, Яхин-Боаз. В наследство мальчику он отложил немного денег, но бо́льшим его наследием должна была стать карта. Ей полагалось быть ни много ни мало а генеральной картой всех карт, которая покажет сыну, где найти все, чего бы ни пожелал он искать, и тем самым обеспечит ему подобающее начало в мужской жизни.

Сына Яхин-Боаза звали Боаз-Яхин. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец решил, что настало время показать ему карту карт.

— Все на свете что-то ищут, — сказал Яхин-Боаз Боаз-Яхину, — и благодаря картам все, что отыскано, уже не теряется. На стенах и в шкафах этой лавки — целые века отысканья.

— Если все отысканное никогда больше не теряется, отысканью когда-нибудь настанет конец, — заметил Боаз-Яхин. — Придет такой день, когда станет нечего отыскивать. — Он больше походил на мать, чем на отца. Его лицо было таинственным для отца, тот чувствовал, что если постарается угадать мысли сына — чаще окажется неправ, чем нет.

— Такими словами молодые люди любят выводить из себя старших, — ответил ему Яхин-Боаз. — Очевидно же, что всегда можно отыскать что-то новое. А если говорить об уже отысканном, ты бы что — предпочел, чтобы все знание выбросили, дабы ты стал невежей, а мир обрел новизну? Этому они учат тебя в школе?

— Нет, — сказал Боаз-Яхин.

— Рад это слышать, — сказал Яхин-Боаз, — ибо прошлое — отец настоящего, как я — твой отец. И если прошлое не может научить настоящее, а отец не может научить сына, то и истории не стоит и длиться, а мир впустую потратил много времени.

Боаз-Яхин взглянул на карты по стенам.

— Прошлое не здесь, — сказал он. — Здесь только настоящее, в котором прошлое что-то оставило.

— И это что-то — часть настоящего, — сказал Яхин-Боаз, — а потому должно применяться настоящим. Смотри, — показал он, — вот я о чем. — Он вытащил из ящика в шкафу карту карт и расстелил ее на прилавке, чтобы сын мог на нее взглянуть. — Я много лет над ней трудился, — сказал Яхин-Боаз, — и она будет твоей, когда ты станешь мужчиной. Все, что бы ты ни пожелал искать, на этой карте есть. Я изо всех сил ее обновляю и все время что-то прибавляю к ней.

Боаз-Яхин взглянул на карту, на города и поселки, на голубые океаны, зеленые трясины и пастбища, на бурые и оранжевые горы, бережно заштрихованные, на четкие линии, вычерченные чернилами разных цветов: линии эти показывали, где он мог бы найти все, известное его отцу. Он отвернулся от карты и уставился в пол.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Яхин-Боаз.

Боаз-Яхин ничего не ответил.

— Почему ты ничего не скажешь? — спросил его отец. — Взгляни на этот труд многих лет, где все так ясно нанесено. Карта эта представляет не только годы моей жизни, истраченные на нее, но и годы других жизней, истраченных на сбор тех сведений, какие здесь есть. Что можешь искать ты такого, чего карта эта не покажет тебе, как найти?

Боаз-Яхин взглянул на карту, затем на отца. Он оглядел лавку, опустил взгляд на свои ноги, но ничего не сказал.

— Прошу тебя, не стой и не молчи, — произнес Яхин-Боаз. — Скажи что-нибудь. Назови такое, чего эта карта не покажет тебе, как найти.

Боаз-Яхин вновь оглядел лавку. Посмотрел он на железный дверной упор. Изображал он припавшего к земле льва. С полуулыбкой посмотрел Боаз-Яхин на отца.

— Льва? — сказал он.

— Льва, — произнес Яхин-Боаз. — Мне кажется, я тебя не понимаю. По-моему, ты со мной не всерьез. Ты прекрасно знаешь, что львов теперь нет. Всех диких истребили охотники. Всех в неволе сгубила болезнь, какую блохи переносят из одной страны в другую. Не понимаю, что за шутку ты решил со мной сыграть. — Пока говорил он, в уме у него распахнулись огромные таинственные янтарные глаза, светящиеся и бездонные. Распустились огромные лапы с когтями, тяжелые и могучие. Раздался беззвучный рык, округлый, беспредельный, шар отраженья, воссоздавший розовый, шершавый язык, белые зубы смерти. Яхин-Боаз покачал головой. Львов больше нет.

— Я не шутил, — сказал Боаз-Яхин. — Я взглянул на дверной упор и подумал о львах.

Яхин-Боаз кивнул, положил карту обратно в ящик, прошел в глубину лавки и сел за свой письменный стол.

Боаз-Яхин же поднялся к себе в комнату над лавкой. Выглянул в окно, в ясные сумерки, на темнеющую красную черепицу крыш и верхушки пальм вокруг площади.

Затем он уселся и поиграл на гитаре. Комната вокруг потемнела, и сколько-то он играл в тусклом свете от фонарей с улицы. Не здесь, говорили гитара стенам комнаты. Вне здесь.

Боаз-Яхин отложил гитару и зажег лампу на столе. Из ящика он вытащил листок бумаги с грубым наброском карты. Многие линии стерты и вычерчены заново. Бумага была грязна, и карта казалась пустой — то ли дело та, какую показал ему отец. Легонько повел он линию из одной точки в другую. Затем стер ее и убрал карту. Потушил свет, лег на кровать, стал глядеть на свет фонаря с улицы на потолке и слушать голубей на крыше.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме

Читайте также

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем текст проекта «Некийя» поэта Димитриса Яламаса, композитора Дмитрия Курляндского и художника Елены Немковой
Ситуация, в которую однажды попала английская писательница Тереза Дрисколл, стала сюжетом для ее очередного бестселлера. «Сноб» публикует первую главу

Новости партнеров

Действие новой книги Данила Корецкого «Сандал, которого не было» (издательство «АСТ») разворачивается на Северном Кавказе. Оперативно-боевая группа «Сандал» выполнила свои задачи и должна вернуться на базу. Однако из политических соображений ее признают погибшей. Единственное, что остается бойцам, — отыскать в горах Кавказа древний меч ассасинов. Удастся ли группе найти артефакт и вернуться к прежней жизни? «Сноб» публикует первую главу
0 комментариев

Хотите это обсудить?

Войти Зарегистрироваться