Top.Mail.Ru

Редакционный материал

Женская история террористического государства. Как складываются судьбы россиянок, уехавших в ИГ

«Исламское государство»* рухнуло, но оставило за собой след тяжелых историй человеческих судеб. Не все из них описываются черно-белыми категориями фанатиков террора

19 Март 2019 13:15

Фото: Majdi Fathi/NurPhoto via Getty Images

Поводом  для небольшого политического скандала в Великобритании стала судьба 19-летней Шамимы Бегум (Shamima Begum). Выросшая в Лондоне в семье эмигрантов из Бангладеш, Шамима в 15 лет вместе со своими подругами покинула Британские острова и отправилась на территорию «Исламского государства». Вскоре она вышла замуж за голландца Яго Риедийка, обратившегося в ислам и также отправившегося в ИГ. Несколько лет спустя, когда судьба ИГ уже была предрешена, беременная Шамима сдалась курдским отрядам, отбивавшим территорию у исламистов, и оказалась в одном из лагерей, куда курды отправляли попадавших к ним женщин с иностранным гражданством. Уже в лагере, видимо, желая спасти ребенка (за четыре года пребывания в ИГИЛ Шамима успела родить двух детей, но они умерли в младенчестве), она выразила желание вернуться в Великобританию, однако британский министр внутренних дел Саджид Джавид объявил, что в соответствии со своими полномочиями лишает ее гражданства. По его мнению, забрать Шамиму должен Бангладеш, но и эта страна отказалась считать ее своей гражданкой. Пока оппозиция обвиняла правительство в том, что оно делает девушку человеком без родины, а правая общественность возмущалась самой возможностью для добровольно отправившейся в ИГ дочери иммигрантов вернуться в страну, которую она предала, последний ребенок Шамимы умер в лагере от пневмонии.

Описанный случай не уникален и, разумеется, касается не только Великобритании. «Исламское государство», в 2014 году сумевшее занять значительные территории Ирака и Сирии и провозгласить на них новый «халифат», ставило целью привлечение на свои земли и в отряды своих бойцов выходцев из разных стран, разделявших общие идеи воинственного джихада и построения своей жизни по тем принципам ислама, которые они считали единственно верными.

Не стоит сейчас говорить о том, как в действительности выглядели реалии жизни в террористическом государстве — наиболее ужасающие детали повседневности с продажей наложниц и публичными средневековыми казнями неоднократно приводились в материалах о происходящем на землях Сирии и Ирака в годы существования ИГ. Хотя очевидно, что жизнь вдали от линии фронта не состояла там лишь из казней и торговли невольницами.

Однако время существования ИГ оказалось недолгим. Под одновременными, хотя и не совместными ударами правительственных войск Сирии, курдского ополчения и Иракской армии, при авиационной поддержке ВВС США и ВКС России, «халифат» пал. Его наследием, если не говорить о тех, кто ушел в подполье или был убит, оказались в том числе жены и вдовы тех, кто выбрал для себя жизнь в «Исламском государстве», а также дети, которых они забрали с собой при отъезде либо рожденные уже там. Как быть с теми, кого ветер истории и собственный выбор занес из родных стран в сирийские пустыни? Для России этот вопрос не отвлеченный, поскольку в ИГ уехали тысячи ее граждан, и большинство из оставшихся в живых на данный момент — женщины и дети.
Первой и инстинктивной реакцией на подобный вопрос может оказаться желание не пускать в страну бывших террористов, кем бы они ни были. Она кажется логичной. «Исламское государство» признано в России террористической организацией. Впрочем, рассуждая так, нельзя упускать и детали. Данная террористическая организация не была лишь законспирированной организацией фанатиков — она контролировала села и города, где, как утверждали ее сторонники, строила жизнь по настоящим нормам ислама. Значит, ли это, что все, включая женщин и детей, были бойцами-террористами и соучастниками тех зверств, которые творились руками и от имени ИГ? И что могло заставить россиян выехать из страны и жить среди единоверцев, но совершенно чужих людей, отрезанных от всего мира?

Из «Макдональдса» в Сирию

Болатхан Будайханов, отставной офицер пограничных войск, работает в Москве и живет в ближнем Подмосковье. История его дочери Виктории Будайхановой, получившей пять лет условно за отъезд на территорию «Исламского государства», стала одной из самых известных историй возвращения российской гражданки с территории ИГ.

По словам Болатхана, сейчас дочь проживает с матерью в Дагестане, а сам он еще не может разговаривать с нею. «Пока она просит у меня прощения», — говорит он. В 2014 году Виктория, студентка архитектурного колледжа, подрабатывала в «Макдональдсе» на Варшавском шоссе. Вскоре после того, как ей исполнилось 18 лет, втайне от родителей оформила загранпаспорт и уехала вместе с подругами по работе в Турцию. Выйдя на связь, она объявила о том, что уехала за границу «вслед за любимым». Потом, спустя несколько месяцев, Виктория связалась с матерью (говорить с отцом после тайного отъезда она не решалась) и сообщила, что вышла замуж и живет в Сирии. Насколько можно понять, сам факт того, что дочь покинула дом, не намекнув об отъезде если не родителям, то хотя бы сестрам, — по-прежнему очень остро переживаемый момент. То, что Виктория уехала в ИГ, — лишь усугубляющее обстоятельство первого тяжелого проступка.

Отец не знает, как объяснить принятое дочерью решение. На вопрос, была ли Виктория религиозной, отвечает, что сейчас под этим часто подразумевается фанатизм: «Фанатизма у нее не было, но я скажу, что она была богобоязненной». История в изложении Болатхана выглядит как сценарий попадания подростка в тоталитарную секту: знакомство с подругами, также интересующимися исламом (две из них были русскими, самостоятельно ставшими мусульманками), тайные беседы с харизматичными агитаторами, строго запрещавшими говорить о происходящем своим близким, и наконец разрыв с родителями и отъезд. Разница, впрочем, в том, что тоталитарные религиозные секты еще не захватывали города и, по крайней мере в новейшей истории, не осуществляли массовые казни и геноцид по религиозным соображениям. Поэтому и отношение к тем, кто решил присоединиться к такому образованию, иное. Не все готовы видеть в подростке, попавшем в ИГ, жертву манипуляций. 

От отца и мужа

Директор Центра анализа и профилактики конфликтов Екатерина Сокирянская, изучавшая проблему отъезда и возвращения женщин с Северного Кавказа и других регионов России, утверждает, что истории, подобные той, что случились с Викторией, не единичные. «Игиловские мужчины искусно завлекали в свои сети молодых романтичных девушек и травмированных жизненным опытом женщин. Их искусство обольщения достойно серьезного изучения: они слушают, говорят то, что женщины хотят услышать, предлагают сладкий рай из мыльных опер, красивую исламскую утопию. Некоторые готовы были в это поверить», — сказала она «Снобу». Впрочем, по ее оценкам, причины для отъезда женщин в Сирию и Ирак могли быть совершенно разными:

«Встречались очень радикальные и харизматичные женщины, которые сами шли вперед своих мужей и тянули их за собой. Революционерки-подпольщицы по своему типажу. Были и те, кого напрямую обманывали мужья — например, они ехали в отпуск в Турцию, а потом оказывались в Сирии, либо начинался шантаж, чаще всего детьми. Им говорили, что они могут не ехать, но дети поедут с отцом, потому что мужчина в исламе имеет право забрать детей».

Причиной интереса к отъезду на Ближний Восток мог становиться травматичный развод, который особенно тяжело переживается женщинами на Кавказе. В некоторых случаях девушки бежали от тиранов-отцов. Парадоксально, но отъезд на территорию ИГИЛ мог становиться для них актом раскрепощения и самостоятельного выбора, способом освободиться от тяжелой опеки.

Жить по заветам

Загидат — уроженка Дагестана, сейчас живущая в Чечне. По ее словам, она выехала на территорию «Исламского государства» вместе с мужем, после того как они уже долгое время жили в Стамбуле. Загидат утверждает, что ни она, ни ее муж не имели прежде проблем с властями в Дагестане и поехали в Турцию по экономическим соображениям. Впрочем, «Исламское государство» муж Загидат выбрал исходя из убеждения, что именно там мусульмане могут устроить свою жизнь по заветам пророка. По ее словам, выехать из Турции в Сирию в это время было просто: «Казалось, что турецкие власти обо всем этом знают и говорят, что так можно. Целые толпы переходили границу в Сирию, никто никого не задерживал и ничего не проверял». Сама жизнь после прибытия в Сирию обернулась разочарованием, вспоминает Загидат: «Сразу отобрали паспорта. А мужчинами немедленно стали командовать и говорить, что им делать, какие-то непонятные арабы, всякий сброд». Муж, по словам Загидат, довольно быстро пожалел, что отправился в ИГ. Но новые и старые друзья говорили, что все несправедливости — лишь испытания. На предложение жены подумать о возвращении он ответил, что в России его теперь наверняка ждет тюрьма и лучше об этом не думать. Тем более что выехать из Турции в Сирию было гораздо легче, чем вернуться обратно — не позволяли ни боевики ИГ, ни турецкие пограничники. При попадании в ИГ мужчины были обязаны пройти медкомиссию, которая определяла, годны ли они к военной службе, рассказывает Загидат. Старики и больные от службы освобождались. Муж Загидат, как она объясняет, доказал, что у него больные почки, а потому не присоединился к боевикам.

Мирные люди страны террора

Сложно сказать, насколько следует доверять рассказам о мужьях, не бравших в руки оружие. Впрочем, все вернувшиеся женщины проходили в России допросы более серьезные, чем журналистское интервью. Рассказывая о том, за кого вышла замуж его дочь, Болатхан говорит, что этот человек был врачом из Татарстана, работавшим в Ракке в больнице для гражданского населения. Такую же историю рассказывает и Мадина — жительница Кабардино-Балкарии, у нее в ИГ уехали сын и невестка. Сын считается пропавшим без вести, а невестка после разгрома «Исламского государства» сидит в иракской тюрьме вместе со своим маленьким сыном — ее ждет суровый приговор. По словам Мадины, проблемы у ее сына, который прежде работал в Москве на разных работах: от официанта до персонального водителя, начались после того, как он встретил ее нынешнюю невестку, решил вернуться в Нальчик и жениться. Вскоре после свадьбы сына забрали в полицию и пытали, а затем потребовали убираться из города. Сама Мадина объясняет это конфликтом с кем-то из полицейских властей. Как бы то ни было, сын вместе с женой и ее ребенком от первого брака решили, что «убираться» надо именно в сторону ИГ (куда они попали через Египет). Там, как объясняет Мадина, сын работал электриком. Мать утверждает, что ее сын не хотел воевать, впрочем, указывает и на то, что тот просто не смог бы участвовать в боях из-за проблем со зрением. «Я на сто процентов уверена, что мой сын не воевал. Чисто физически уже у него сил как таковых не было, потому как наши спецслужбы очень хорошо умеют лишать здоровья».

В любом случае, что бы ни делали мужья, женщины могли лишь оставаться в своем доме. По строгим шариатским законам у них было не так много возможностей выйти на улицу.

О жизни в ИГ попавших туда женщин рассказывают разное. Загидат говорит, что, когда война была далеко, они жили в общем неплохо, местные женщины-арабки хорошо относились к ее детям и в целом были любезны и старались помочь, общалась она и с другими женщинами — выходцами из России. Правда, работы толком не было, и чтобы жить, пришлось продать свои украшения. Мадина говорит, что заработки ее сына в качестве электрика с трудом позволяли содержать семью. «Он мне, помню, говорил: вот иду домой, мне дали баночку варенья — детям понесу. Потому что даже сахар стоил 40 долларов за килограмм, не говоря о чем-то другом». Правда, это происходило уже тогда, когда ИГ начало рушиться и война подступала все ближе.

Отрицают женщины и то, что лично видели какие-то зверства, которые творили боевики.

«Я почти ничего не знаю про рабынь, которыми торговали на рынках, — утверждает Загидат. — Только слышала, что такое бывает. А про публичные казни я даже думать боюсь. Мне становится плохо от крови. Я специально просила мужа, что если мы идем куда-то вместе — чтобы он ни в коем случае не проходил через такие места, где это может быть. Но он объяснял мне, что такое бывает только в Ракке, в столице. А мы жили в Табке. Там было просто».

Болатхан рассказывает, что его дочь Викторию после возвращения следствие расспрашивало, что она видела своими глазами. Но она также говорит, что не видела жестоких расправ, кроме одного случая: на ее глазах до смерти забили камнями женщину, обвиненную в прелюбодеянии. Связь с родственниками беглецы в ИГ обычно сохраняли — переговоры с Россией шли через WhatsApp. Однако доступ в интернет был чаще всего в интернет-кафе. Женщины, которые по предписаниям ислама не имели права выходить на улицу без сопровождения родственников-мужчин, могли пользоваться им не часто. Иногда, как рассказывает Болатхан, собиралась группа соседок и вместе с мужем или близким родственником одной из них отправлялась разговаривать с домом. Впрочем, как говорит Мадина, в таких салонах «у всех были уши» и говорить можно было не на все темы. Тем более не стоило говорить о желании возвратиться домой.

Под немирным небом

Женщины отрицают, что, живя в ИГИЛ, были свидетелями массовых преступлений, но рассказывают о бомбардировках, которые так или иначе пришлось пережить всем. Работавший врачом муж Виктории предположительно погиб во время авианалета на Ракку. «Бомба попала в больницу — там много детей погибло тогда. Вместе с медперсоналом», — передает Болатхан рассказ своей дочери. Когда Виктория уже вернулась в Россию, ее родившаяся в Ракке дочь некоторое время жила вместе с дедушкой. «Я тогда недалеко от домодедовского аэропорта жил. Когда мы вышли гулять, было слышно самолеты, когда они заходили на посадку или шли на взлет, и трехлетняя девчушка нагибалась и старалась спрятаться у меня в ногах. Вот что там было!» — рассказывает Болатхан Будайханов.

Загидат также говорит о бомбардировках как о чем-то регулярном. Именно поэтому, по ее словам, она не отправляла в школу своих детей: «Да вы что — школу откроют, прилетит самолет и разбомбит». Она затрудняется сказать, чьи самолеты бомбили Табку, в которой она жила с мужем.

После гибели мужа Виктория осталась одна с маленьким ребенком. В условиях ИГ это практически означает необходимость повторного замужества: за женщину должен кто-то отвечать. Так она стала женой выходца из Дагестана, занимавшего в ИГ достаточно высокое  положение. Болатхан говорит, что даже не запомнил его имени: «Это только называется муж, а по-нашему это так… сожитель. Она ведь у него была третьей женой. Я даже не знаю, сколько раз она его видела, в гареме же, сами понимаете, всегда очередь».

Когда дни ИГ были сочтены, пришел час платить новую цену. Бомбежки участились, территория, находившаяся под контролем боевиков, постоянно сокращалась, всем, вне зависимости от убеждений, приходилось думать о том, как выжить и спасти своих детей. Особенно это касалось женщин, к которым у боевиков не было интереса как к живой силе.

Через некоторое время в освобожденных от исламистов районах скопились тысячи иностранок, однажды связавшие себя с «Исламским государством», но теперь бегущие из зоны боевых действий, у многих из них на руках были дети. Наша страна оказалась в числе немногих европейских государств, кто озаботился проблемой таких соотечественниц.

Рамзан Кадыров и дети Мосула

По-видимому, принципиальную роль в том, что бежавшие в ИГ россиянки, а также увезенные туда дети начали возвращаться назад, сыграл глава Чечни Рамзан Кадыров. Непосредственным же поводом стал, вероятно, телевизионный материал о говорящих по-русски детях, которых обнаружила иракская армия при освобождении Мосула.

«Где-то в 2017 году, когда стали поступать тревожные новости из Мосула, иракские военные вытащили ребенка из-под развалов, это все показывали по телевизору, а его узнала его мать в Чечне. Она обратилась к Кадырову, ребенок был через неделю обнаружен и спецбортом передан матери в Чечню», — рассказывает Хеда Саратова, чеченская правозащитница, глава информационно-аналитического агентства «Объектив». Хеда говорит, что ее агентство занималось сбором информации об отправившихся на Ближний Восток начиная с 2014 года. Однако после того, как вопросом занялся Рамзан Кадыров, работа приобрела принципиально иной масштаб и измерение. Главе Чечни удалось убедить Владимира Путина в необходимости подобной работы — по крайней мере, в отношении детей,  вывезенных в Сирию и Ирак. Во всяком случае, в декабре 2017 года на большой пресс-конференции российский президент заявил: «Дети, когда их вывозили в зоны конфликтов, не принимали решение туда ехать, и мы не имеем права их там бросить». Программа, которую почти спонтанно начал организовывать Кадыров, координировалась замглавы комитета по международным делам Зиядом Сабсаби при содействии МИД РФ. Финансирование осуществлялось за счет Фонда имени Ахмата Кадырова. Также по инициативе уполномоченного по правам ребенка Анны Кузнецовой была создана спецкомиссия по возвращению детей из зон конфликта в Сирии и Ираке.

По данным доклада Центра по предотвращению конфликтов, в Россию при содействии чеченских властей удалось вернуть 24 женщины и 105 детей — выходцев из разных регионов России. Программу по вывозу детей ее инициаторы понимали как их возвращение в Россию вместе с матерями.

«Кадыров достаточно сентиментален, — рассуждает Екатерина Сокирянская, — он действительно мог увидеть репортаж о детях из зоны конфликта, понять, в каком ужасающем состоянии они находятся, и захотеть их спасти. При этом он прекрасно понимает, какой пиар-эффект имеет эта программа. Она помогает ему укрепить свой имидж среди мусульман, и не только среди них. Все люди с гуманитарной позицией понимают, что этих несчастных детей из зоны конфликта нужно срочно возвращать. Мое отношение к Кадырову ни для кого не секрет. Оюб Титиев — мой друг. Однако даже мне хочется говорить слова благодарности, когда я вижу, как в Россию прибывают самолеты с детьми». Впрочем, по мнению Сокирянской, в действиях Кадырова есть и стратегический расчет: «На ранних этапах войны в Сирии ФСБ могла закрывать глаза на массовый отъезд наших радикалов в Сирию и Ирак, но уже к 2015 году они поняли, что это контрпродуктивно, поскольку они не могут повлиять на то, что там выходцы из России становятся ультрарадикальным элементом, который хорошо вписывается в  глобальные террористические организации. Если же потенциальные радикалы остаются в России, на них у ФСБ есть миллион механизмов воздействия. А Кадыров ощущает это особенно остро: для него каждый чеченец, который находится за границами Чечни и не думает так, как он, представляет потенциальную угрозу, а чеченец с оружием — еще большую. Поэтому он думает: что вырастет из этих детей, которые останутся в Сирии и Ираке? Лучше вернуть их домой и держать под боком под пристальным вниманием разных служб».

Путь назад

И Виктория, и Загидат смогли вернуться в Россию благодаря действию программы, координировавшейся властями Чечни. Впрочем, для того, чтобы это стало возможным, им пришлось сделать много непростых и потенциально опасных шагов. Прежде всего, бежать с территории ИГ, которое еще продолжало сопротивление.

Как можно понять из рассказов вернувшихся женщин и их родственников, о побеге из ИГ многие думали еще в относительно «мирное» время проживания в тылу. При этом иногда причиной оказывались повышенные ожидания от «Рая под тенью сабель». Идеалистические надежды на праведную жизнь по нормам ислама, которые могли быть у некоторых из прибывших, в конечном итоге встречались с реалиями скудного и мелко регламентированного быта в сочетании с прелестями взаимной слежки и отсутствием возможностей нормального заработка. Хотя в ИГ, как и при любой жестокой диктатуре, можно было прожить жизнь, не испачкав руки в крови и делая вид, что не знаешь о совершающихся преступлениях, — это уже было выживание, а не та цель, ради которой стоило покидать дом. Но после того, как «Исламское государство» потерпело одно поражение за другим и начало стягиваться, как шагреневая кожа, побег стал насущной необходимостью. «Я разговаривала с несколькими женщинами, бежавшими из ИГИЛ. Важнейшей мотивацией для побега некоторых из них было то, что мир вокруг стал буквально рушиться, женщины сидели под бомбежками с маленькими детьми, были на краю гибели», — говорит замдиректора отдела Европы и Центральной Азии Human Rights Watch Татьяна Локшина. Муж Загидат, когда боевые действия начали приближаться к Табке, вывез жену и детей в другой населенный пункт, но, когда он возвращался в Табку за пожитками, машина, в которой он ехал, попала под удар американских беспилотников. Для Загидат смерть мужа, который боялся (возможно, не без оснований) возвращаться в Россию, стала своеобразным освобождением — она начала думать о том, как вырваться из ИГ. Правда, как и перед другими такими же вдовами, перед ней встала необходимость повторного замужества. Однако в течение четырех месяцев и десяти дней вдова должна была хранить траур по покойному мужу, и Загидат решила правильно распорядиться этим временем. Оставшиеся без мужей женщины должны были удаляться в макары — особые общежития для незамужних со строгим регламентом и надзором. Попадание в такое общежитие могло перечеркнуть надежды покинуть ИГ. Однако семья Загидат усыновила мальчика, которому исполнилось девять лет, а с мальчиком такого возраста жить в макаре не полагалось. Поэтому Загидат вместе с другими вдовами, также воспитывавшими мальчиков, сняли отдельный дом и там вместе стали думать о побеге. К этому времени о программе вывоза было уже известно. Для тех, кто желал вернуться, а также для родственников сбежавших в России была создана особая группа в WhatsApp, где можно было обменяться информацией, подать сведения о себе и своих родственниках и получить консультацию. С этой группой сумела связаться и Загидат. После консультаций ей и ее подругам дали совет бежать в определенном направлении на территорию, занятую курдами. Дальше следовало найти проводника, который доведет женщин до условной границы ИГ. После женская группа уже самостоятельно, по полученным от проводника указаниям шла до первого блокпоста курдов.

Загидат рассказывает, что после встречи курды посадили их в «тюрьму» — впрочем, это было, скорее, просто охраняемое помещение, оборудованное, как ей показалось, в бывшей поликлинике. Там их содержали примерно месяц и проводили допросы, а после отдали российским представителям.

Виктория также думала о побеге, однако у нее уже было двое детей: девочка от погибшего мужа-врача и сын от нового мужа-дагестанца. О своем желании уехать она объявила новому мужу. По-видимому, его не очень интересовала судьба третьей жены с ребенком от предыдущего мужа, и он не стал возражать против ее ухода, однако отнял у нее сына. Виктория также сдалась курдам. По словам ее отца, для отправки в лагерь она была вынуждена отдать встретившим ее бойцам все имевшиеся украшения. Позже ее фотография появилась в той же закрытой группе в WhatsApp — мать и отец немедленно связались с координаторами программы, и женщину удалось вывезти на родину вместе с дочерью.

В лагерях

По словам Хеды Саратовой, в ее списках сейчас значится 2325 женщин и детей из России, которые находятся в Сирии на территории, контролируемой курдами. При этом после того, как Кадырову удалось вывезти в Россию матерей с детьми, фактически программа в прежнем виде была свернута. По словам Татьяны Локшиной, сейчас чеченские власти отодвинуты от реализации данной программы, она контролируется федеральным центром и направлена строго на возвращение детей. При этом в первую очередь возвращают детей, родившихся на территории России и вывезенных в ИГ своими родителями. Отдельную категорию составляют дети, родившиеся у российских матерей уже там. Их статус юридически более сложен. Тем более что их отцами могли быть выходцы из самых разных стран.

Впрочем, сам факт, что программа действует хотя бы в отношении детей, уже отличает Россию от многих других стран, чьи граждане оказались в ИГ. «Большинство западных стран долгое время не забирали даже детей, — объясняет Татьяна Локшина. — В основном все сводится к замалчиванию проблемы. То есть государства не делают заявление: мы не будем забирать наших граждан, — они их просто не забирают в надежде на то, что эта проблема рассосется».

Те женщины, что оказались на курдских территориях в Сирии, обычно попадают в лагеря. Условия в них разные. Дурной славой пользуется лагерь «Аль-Холь» («Аль-Хауль»). Об ужасных условиях жизни в этих лагерях неоднократно писали в СМИ.

«От женщин, которые попадали в “Аль-Холь”, я слышала ужасные рассказы, — говорит Хеда Саратова, — там не было ничего, даже палаток. Им приходилось сооружать шалаши из детских пеленок». По словам Болатхана, в лагере, где содержалась его дочь Виктория, в день выдавали литр воды и две пачки картофельных чипсов на человека: «Моя дочь, когда вернулась сюда, весила 46 килограммов, а потом ее отправили в СИЗО, и там она набрала, кажется, до 73 килограммов. Отъелась на казенных харчах». Внучка Болатхана уже в России долго отказывалась от любой еды, кроме хлеба и картошки.

Независимый фотокорреспондент из Германии Себастиан Бакхаус недавно посетил лагерь «Эйн-Исса» и еще несколько лагерей, где также содержатся иностранки, оказавшиеся в ИГ. По его словам, обитательницы лагеря живут в палатках, они определенно не голодают, хотя еда там однообразная, в основном фасоль и рис. Во время дождей лагерь превращается в море грязи. Как выглядит жизнь в палатках летом при температуре +50, можно только представить. В лагерях есть медицинские пункты, но что за персонал там работает и какие медикаменты есть в его распоряжении, Бакхаус не знает. По его словам, в лагерях живут не только жены из ИГ, но и беженцы, которые были изгнаны исламистами. Но две эти категории жителей отделены друг от друга: семьи беженцев пострадали от ИГ, могли потерять своих близких, и тесный контакт с женами исламистов может привести к конфликту. Бакхаус рассказывает, что в одном из лагерей гражданка Бельгии стала громко заявлять о том, что по-прежнему верна ИГ, — это спровоцировало большую драку. Впрочем, условия содержания беженцев и исламисток не отличаются.

Курдские власти говорят, что не считают этих женщин из ИГ своей проблемой и не понимают, почему они должны их содержать, рассказывает Бакхаус. Они настаивают, чтобы страны, из которых приехали эти люди, забрали их себе и делали с ними, что захотят. В крайнем случае они готовы организовать на своей территории международный трибунал, который разобрал бы их дела и определил степень виновности. Но забирать обитателей лагеря никто не спешит.

«Не знаю, что будет дальше, — делится своими размышлениями Себастиан. — Гражданская война в Сирии заканчивается, Асад становится все сильнее, нельзя исключать, что скоро и курдские территории вынуждены будут признать его власть. Тогда то, что делать с женщинами, придется решать Асаду». У тех женщин, что оказались на территории Ирака, судьба складывается хуже: их содержат в тюрьмах. Для иракских властей все иностранки — выходцы из ИГ считаются террористами. Сейчас они либо ожидают приговора, либо осуждены, причем срок может достигать 20 лет.

«Приговоры женщинам в багдадском суде пишутся практически под копирку, — объясняет Татьяна Локшина. — Дела не получают должного разбирательства. Есть женщина, которая ничем не занималась, кроме того что рожала, кормила, сидела дома, готовила и обстирывала семью, но она рассматривается как участник ИГИЛ и получает приговор, схожий с приговором воевавшего в рядах ИГИЛ мужчины. Это неверный подход. Я не пытаюсь сказать, что все женщины просто сидели дома и ухаживали за детьми, — некоторые выполняли функцию надсмотрщиц над женщинами, есть женщины, которые совершали преступления, но судя по тому, как идут судебные процессы в Багдаде, не столь важно, чем занималась женщина. Если она была в ИГИЛ и предстала перед судом, она получает огромный срок».

Возвращение

Судьбы вернувшихся в Россию складывались и складываются по-разному. Вернувшихся уроженок Чечни, написавших явку с повинной, оставили в покое. Тем, кто уехал из Дагестана, по словам Локшиной, повезло меньше: их заявления о явке с повинной исчезли из дел. Все они получили приговор по уголовным статьям, исполнение которого было отсрочено до наступления совершеннолетия их детей. Сама Локшина допускает, что, возможно, в итоге им не придется отбывать назначенный срок, однако висящий приговор создает много неудобств и просто мешает устроиться на работу. И путь возможной социализации даже тех, кто разочаровался в прежних идеалах или никогда их не имел, очень затруднен. Виктории пришлось пройти через СИЗО и условный приговор.
Как сложится судьба женщин, застрявших в сирийских лагерях, и какое может быть решение по ним и их детям, пока не ясно. «Я разговариваю с теми, кто оттуда вернулся, — говорит Хеда Саратова, — с их слов, свободу там можно купить за деньги. Есть люди, которые вернулись на родину, откупившись, нелегально. Неужели те, кто нелегально могут вернуться в нашу страну, менее опасны? Эти женщины должны вернуться и понести наказание на нашей территории. А тех, кто там останется, наши враги могут использовать против нас самих, — они как мины замедленного действия. Брошенные дети вырастут и до конца жизни останутся с обидой, будут спрашивать, почему их оставили, а не спасли».

Мало кто, кроме родственников, по словам Татьяны Локшиной, занимается сейчас и детьми, вернувшимися из ИГ. По сути, никто не работает с теми травмами, которые они получили, и даже не представляет их до конца.

От самой истории существования на Ближнем Востоке жестокого террористического государства хочется отмахнуться как от кошмарного сна. Но это не было сном или компьютерной игрой. Те, кто выбрал для себя жизнь в «Исламском государстве», также не были чудовищами из иного мира — это были обычные люди с семьями, детьми и человеческими чувствами. И решать, что делать с этим наследием ужасной истории, придется. Остается надеяться, что это будет сделано по-людски. 

* Организация, запрещенная в Российской Федерации.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
0 комментариев

Хотите это обсудить?

Войти Зарегистрироваться

Читайте также

Почему война для России была и остается бессмысленной авантюрой ради неоправданных амбиций
Через три года после начала сирийской кампании вопрос, где поставить в этом предложении запятую, по-прежнему актуален. И касается не только присутствия российских войск в Сирии, но и судьбы сирийских беженцев в России

Новости партнеров

Бельгия оказалась главным европейским поставщиком террористов в «Исламское государство». Журналист Аркадий Сухолуцкий разбирается, почему молодых бельгийцев не устраивает фламандская мечта