Все новости

Колонка

Девять лет спустя.

Чем «поколение Голунова» отличается от «поколения Кашина»

25 Июня 2019 13:20

На наших глазах поколение детей, родившихся и выросших в новой России, вступило в настоящую взрослую жизнь. И его первым самостоятельным общественным действием стала защита Ивана Голунова

В воздухе что-то висит. Так бывает перед грозой летом. Воздух колеблется, птицы кричат, небо густеет, и кажется, что вот-вот пойдет дождь. Но он может и не пойти.

Прилетел я в Москву в субботу поздно вечером 8 июня, в воскресенье прочитал пост Ани Наринской, что на Петровке, 38, в поддержку Ивана Голунова все продолжается, и решил зайти посмотреть, что к чему.

Было жарко. Стоял народ в очереди на одиночный пикет. Не спрашивая, кто последний (ну смешно), я пристроился в хвост. Еще дома я подумал, что надо достать листок А4 и что-то на нем написать, раз уж жанр такой — одиночный пикет. Наконец, придумал: «Ваня, мы с тобой!» Потом, представил, как рисую шариковой ручкой, и не стал. Попрошу у кого-то чужой плакат, на время, ведь дадут же. 

Одна девочка на углу здания стояла с таким плакатом — что она голодает уже четыре дня в знак протеста против дела Ивана Голунова. И правда, у нее было ужасно грустное, изможденное лицо. Другая девочка стояла с плакатом «Сами вы наркоманы!». Просить чужой плакат было явно неудобно, все пришли со своими.

В общем, я ушел, выполнив свой гражданский долг, возможно, на четверть. Но дело было, конечно, не в этом.

Дело было в том, что лет девять назад я уже был тут, у Петровки, 38, и тоже на одиночном пикете. И, как ни смешно, тогда у меня тоже не было своего плаката.

Мы стояли по поводу нападения на Олега Кашина (это было в 2010 году, в ноябре) — его тогда чуть не убили, избив буквально во дворе его дома. И вот туда, к Петровке, 38, подтянулись разные люди: и те, кто хорошо относился к Кашину, и те, кто как-то не очень, но все, однако же, понимали — надо протестовать. Кашин, собственно, еще лежал в коме.

Фото: A.Savin/Wikipedia

Я стоял вместе с Сережей Шаргуновым. Я его лично хорошо знал, он был мой автор (в смысле, автор журнала «Медведь»). Он держал плакат «Требуем независимого расследования». А я стоял рядом. То ли держал зонтик над ним (шел дождь, кажется), то ли просто его «охранял». А от кого его было охранять? Тогда были другие совсем времена, вегетарианские сравнительно (по отношению к сегодняшнему дню, конечно), и стоять с плакатом можно было и там, и тут. Никто никого не задерживал. Никто даже не думал, что его с плакатом задержат и отправят в автозак. Стояли по обеим сторонам Каретного ряда, отвлекая водителей и создавая опасную ситуацию на дороге. Потому что водители ни хрена не знали: а кто такой Кашин? А что случилось-то? Некоторые останавливались, спрашивали, опуская стекло. Давно это было. Стоял Венедиктов, мне кажется, и Муратов стоял. Венедиктова помню точно.

Это было целую эпоху назад, вообще до всего: до Крыма, до «Пусси Райот», до Чистых Прудов, до Болотной, до Навального (мало кто тогда вообще о нем знал и что-то слышал). До взбесившегося принтера. До MeToo.

Мы сегодня живем в каком-то совершенно ином историческом времени. Многие из той маленькой толпы 2010 года уже уехали из страны. Многие изменили свои взгляды, и в этой толпе их уже представить себе нельзя.

Но главное отличие тех одиночных пикетов от этих (у той же самой Петровки, 38) — выросло другое поколение. Если говорить предельно коротко и образно, сейчас у Петровки стояло поколение моих детей.

Сам Кашин, Сережа Шаргунов, Дима Быков — это было (тогда) поколение моих «младших братьев». Кашину (проверил) в этом году будет 39. Вроде небольшая разница, но она многое определяет.

Между прочим, с «детьми» разговаривать мне гораздо сложней (и это я резко ощутил, кстати, тут, на второй Петровке, во время своего невольного дежавю), они, кстати, и одеты как-то очень стилистически похоже, и повадки у них схожие, и язык общий, я среди них чувствовал себя белой вороной, «папой», который зачем-то приперся, хорошо, если не дедушкой.

Да и общих профессиональных интересов у меня с «детьми» нет, я занимаюсь сейчас другими делами, а за ними, конечно, слежу с огромным любопытством, потому что не понимаю, откуда они берут «журналистику» в нынешнем обществе, а они ведь ее откуда-то берут. И делают (как тот же Голунов).

И несмотря на все это, условные «дети» мне духовно, идейно, ментально гораздо ближе, чем «младшие братья» — их взгляды часто вызывали во мне оторопь. Ну, относительно 90-х, например. Потом, много думая над спорами по этому поводу, я понял, что их претензии к 90-м — это все-таки из области детской травмы, а не исторического опыта. Папа пришел с работы с перевернутым лицом, лег на диван, повернулся к стене и сказал, что его уволили. И так практически у всех у них. Маме было нечем нас кормить. А зачем развалили Советский Союз, кому он мешал? Причем, что интересно, сейчас они занимают порой диаметрально противоположные политические позиции, но почти все искренне симпатизируют Советскому Союзу, вспоминая свое светлое детство.

Отсюда, из этой общей идеи, общей травмы (детской), от уволенного папы с перевернутым лицом, от Кати Лычевой и Саманты Смит, от теории «выжженного поля» (которое и м якобы оставили предыдущие поколения и на котором практически все они прекрасно, кстати, устроились в итоге), «младшие братья и сестры» пошли в разные стороны, конечно. Но в бэкграунде всегда именно это.

Короче, у нас с ними разные 90-е. У нас разный язык для описания той реальности. Нам тогда было по 25–30 лет, в 91-м году, а они были люди среднего школьного возраста. Мы жили в разных мирах. Историческое время поворачивалось вокруг своей оси для нас с ними по-разному.

Их мир установлен не развалом, распадом чего-то или кого-то, а, напротив, возникновением чего-то нового. И вот на этот мир наступил полицейский сапог

А вот «дети» (те, кого я так называю) — они родились уже в этой новой реальности конца 80-х и 90-х. Верней, это мы их туда родили. Они в этой новой жизни (абсолютно новой) просто выросли. Она для них родная. Это их лес. Это их землянки. Никакого «выжженного поля» они под собой не чувствуют, поле давно заросло травой. Никакого папы с перевернутым лицом, которого уволили, и он больше никогда не встал с дивана (есть такой эпизод в книге Алексиевич, а она целую книгу про это написала и целую Нобелевскую премию за нее получила), у «детей» в бэкграунде нет — их папа пахал на трех работах, зарабатывал деньги по ночам, строча статьи, переводы или просто таксуя, но все же папа победил и семью прокормил. Им не пришлось выживать в одиночку, надеясь только на себя. Это определяющий момент.

Их мир установлен не развалом, распадом чего-то или кого-то, а, напротив, возникновением чего-то нового — новых возможностей (открытые границы, интернет, который все расширяется и расширяется в нашу, собственно, жизнь), новых жанров, новых образов жизни, новых способов освоения реальности, новых правил игры, новым языком, на котором они говорят.

И вот на этот мир — совершенно случайно, быть может — наступил полицейский сапог. В худшем смысле этого слова. Акция и весь сюжет про Ивана Голунова — это их первое самостоятельное общественное, но самое главное, поколенческое действие. К «Пусси Райот», к маршу Немцова, к одиночному пикету по поводу Кашина, ко всей Болотной они как бы не совсем успели. Все-таки были еще слишком молоды. Вернее, совсем юны.

А теперь их время. И это главное, что произошло в эти дни. То, что захотели сделать с Голуновым, — это удар не просто по их поколению, по чувству справедливости, по их достоинству. Нет. Это прежде всего удар по их жизни.

Голунов ведь что делал? Он просто жил. Он так зарабатывал деньги. Реализовывал себя. Строил свою биографию этими статьями и этой работой. Таким образом, удар был нанесен по всему тому, что у них называется жизнью — а она у них уже вполне себе взрослая, — по заработку, профессии, семье, по собственному дому, в конце концов. Поэтому ситуация с Голуновым для них — это, не побоюсь этого слова, личная война.

Такого раньше не было. И вот теперь оно стало.

Моя мысль о поколении «детей» нашла потом неожиданное продолжение 12 июня (а я на марш, увы, не пошел) во всех этих задержаниях и вообще в поступках: дочь Луганского с майкой «ЯГолунов» в Кремле, дети моих знакомых, которые попали в автозак, в большом количестве попали, вместе с родителями или без, дети, дети, вся лента в постах о «детях», 25–30-летних ребятах, которых искали, ждали, за которых волновались. (Не миновала эта чаша и меня: задержали моего сына, непонятно за что.)

Ну да, они для нас еще дети. Но, знаете, товарищи взрослые, а ведь наступило их время.

Мы можем только ждать, волноваться, морально поддерживать. Все, что будет происходить дальше, зависит только от них. И это, конечно, никакая не «школота», если вы внимательно прочитали то, что я написал. Это уже вполне себе взрослые люди.

И я жду от них — теперь — довольно взрослых поступков.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
0 комментариев
Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

В апреле «Левада-центр» зафиксировал рекордный уровень положительного отношения к деятельности Иосифа Сталина с начала 2000-х годов, а согласно результатам исследования, проведенного в мае, более половины россиян считают основной характерной чертой советской эпохи заботу государства о простых людях. С чем связаны подобные настроения, объясняет независимый политолог Дмитрий Орешкин
«Предателем» и фигурой, вызывающей солидарное презрение ингушей, Юнус-Бек Баматгиреевич стал в общем не по своей вине. Уход его вряд ли что-нибудь изменит в судьбе ингушского народа, которую сегодня определяют в Грозном и в Москве. Создавая буквально на ровном месте еще один тлеющий межнациональный конфликт

Новости партнеров

Что такого, собственно, произошло в Грузии 20 июня 2019 года? Все было тихо и мирно еще днем ранее, как говориться, ничто…