Все новости

Редакционный материал

Русское сердце бьется за всех

«Сноб» публикует последнюю новеллу Константина Зарубина о российских беженцах — про русофобию, русский консерватизм, эволюцию дипфейка и сексуальное насилие. В первой части трилогии («Моя прекрасная исландка») речь шла о судьбе известного писателя Меняева, который в Москве руководил фабрикой пропаганды, а в Европе стал искать помощи у леваков-идеалистов. Во второй части («Вас любит московский художник») действовал бывший подчинённый Меняева, рядовой создатель видеофейка из московской информационной обороны. Его история пересеклась с историей матери-одиночки, живущей в русском гетто. Третья часть рассказывает о Ларисе Окерлюнд, координаторе консервативного движения «Русское сердце», и о «депортянке» Мире Искалиевой, которую выслали из Европы в Новгород и продали ополченцам. Эта новелла — самая длинная, поэтому мы разбили ее на две части. Первая выходит сегодня, вторая — в следующую пятницу, 18 октября. Иллюстрации к тексту — Наталья Ямщикова. Бумажное издание трилогии можно найти на Ridero

11 Октябрь 2019 8:18

Иллюстрация: Наталья Ямщикова

19 ДЕКАБРЯ

Двенадцать дней до Мегафлуда

Из докладной записки к очередному заседанию парламентского комитета по миграционной политике (migrationsutskottet). 

Тема: Динамика ксенофобии по отношению к беженцам с территории бывшей Российской Федерации. 

Подготовила: Ольга Катенде, штатный социолог департамента миграции.

«...респондентам предлагалось выразить своё согласие или несогласие с набором утверждений, касающихся различных этнических и религиозных групп. При этом русские так или иначе фигурировали в следующих утверждениях:

3. Приезжие из России не любят соблюдать законы. 

4. Приезжие из России много мусорят.

7. В русской культуре много насилия.

8. Русскую культуру отличают фанатизм и нетерпимость.

11. Русская культура несовместима с нашей.

14. Русские постоянно говорят о том, как много исторических испытаний выпало на их долю.

17. В глубине души приезжие из России хотят создать и у нас диктатуру, коррупцию и беззаконие.

18. Из-за русских беженцев мне кажется, что я чужой/чужая в своей стране.

21. Я не хочу/не знаю, хочу ли, чтобы моими соседями были русские беженцы. (Отказ отвечать на этот вопрос приравнивается к частичному согласию.)

22. Я не хочу/не знаю, хочу ли, чтобы беженец/беженка из России стал/а членом моей семьи. (Отказ отвечать на этот вопрос приравнивается к частичному согласию.)

На основе ответов для каждого респондента вычисляется условный коэффициент ксенофобии от 0 до 10. Исследования с аналогичным набором вопросов проводились ещё на рубеже десятых и двадцатых, т. е. до начала гражданской войны в России. Тогда средний коэффициент составлял 1,2–1,8; это был наиболее низкий показатель в Европе.

Первый опрос, в котором русские упомянуты как отдельная группа, проводился через девять месяцев после начала войны и не показал статистически значимых изменений (средний коэффициент ксенофобии 1,9). Однако в последующих опросах уровень ксенофобии стабильно рос. Так, если осенью 2025 года коэффициент составлял 2,4, то к сентябрю этого года, когда был принят новый пакет законов о миграции, он поднялся до 3,9. Хотя в общеевропейской перспективе это по-прежнему невысокий показатель, налицо двукратный рост за семь лет.

Как показывает анализ ответов, львиную долю роста обеспечило резкое ухудшение отношения к беженцам из России. Например, если во время первой волны лишь около 10% опрошенных не желали видеть русских в своей семье, то в последнем опросе таких уже 32%. Степень частичного или полного согласия с утверждением “Русская культура несовместима с нашей” за тот же период выросла почти вчетверо: с 6% до 22%.

Выделить какую-то одну причину столь резкого ухудшения невозможно. Свою роль, вероятно, сыграли следующие факторы.

В отличие от более ранних волн беженцев (из бывшей Югославии в 1990 гг. и с Ближнего Востока и из северо-восточной Африки в 2010 гг.), массовая миграция из России происходила в условиях сокращения расходов на помощь беженцам. Так, если бюджеты второй половины десятых предусматривали затраты порядка 70-80 тыс. крон в год на одного беженца, то к началу первой русской волны эта сумма снизилась до 30-35 тыс. крон в год.

Сильнее всего пострадали программы языковой и трудовой адаптации, а также равномерного географического распределения. Возможно, отчасти такие решения были обусловлены стереотипными представлениями о постсоветских трудовых мигрантах, существовавшими до войны, когда сюда ехали, главным образом, жители крупных городов с высшим образованием. Они не селились общинами, относительно быстро учили язык и не испытывали особых проблем с трудоустройством. Вероятно, поэтому в начале двадцатых бытовало мнение, что у русских, как однажды выразилась Луис Эриксон во время бюджетных прений, есть некий “особый талант к ассимиляции”.

Как бы то ни было, сворачивание программ адаптации, по-видимому, осложнило выход русских беженцев на легальный рынок труда. Другой фактор, обусловивший маргинализацию заметной части русских и возникновение так наз. “русских гетто” (напр., “Модулей” в Северном Ринкебю), — возросшая роль НКО и частных благотворителей, прежде всего зарубежных, в оказании помощи беженцам. В начале войны благотворительность частично восполнила бюджетные сокращения, но немалая доля такой негосударственной помощи была либо разовой, либо не позволяла долгосрочного планирования. Как следствие, фактическая годовая помощь среднему взрослому беженцу из России в денежном эквиваленте составляла в первый год войны около 68 тыс. крон, а уже через три года — не более 34 тыс. крон.

Сегодня легальный беженец, прошедший все проверки, может получать около 28 тыс. крон в год. Очевидно, что в отсутствие иных источников дохода жить на такие средства можно только в KFB [место коллективного проживания беженцев. — Прим. пер.] или в условиях массовой субаренды с нарушением всех нормативов жилплощади — другими словами, в квартире, уже набитой другими беженцами.

Не секрет, что маргинализация этнической группы нередко сопровождается её криминализацией и радикализацией. По данным полиции за прошлый год, мужчины работоспособного возраста, получившие убежище в последние семь лет (т. е. преимущественно русские), в среднем совершают преступления разной степени тяжести в 1,8 раз чаще, чем другие категории мужского населения. Активное вступление русскоязычной молодёжи в крайне правые группировки (“Арийская стена”, “Новое нордическое сопротивление” и т. п.) неоднократно освещалось в СМИ. По данным Полиции безопасности, в ряде местных отделений “Арийской стены” русские составляют до трети действующих членов. 

В целом, можно говорить о возникновении в общественном сознании устойчивой ассоциативной связи между беженцами из России и неонацистской идеологией. Как следствие, опросы показывают парадоксальную ситуацию: уровень ксенофобии по отношению к русским быстрее всего растёт (пусть и с низкого исходного уровня) среди сторонников левых и либеральных партий, традиционно отличающихся положительным отношением к беженцам.

Далее, маргинализация беженцев из России происходила и происходит на фоне растущего информационного загрязнения со стороны московского режима и других участников российского конфликта. Как показывают опросы (напр., Edebro, 2028, и Lastakauskaite & Simmons, 2027), постоянная циркуляция пропаганды и фейков российского производства в информационном пространстве создаёт впечатление, что “русские везде”, т. е. в каждом телефоне и компьютере. Вполне вероятно, что это ощущение проецируется на беженцев из России. А если случаи нацеленной хронической фальсификации новостного потока, имевшие место осенью в Балтийских государствах, станут массовыми и здесь, можно ожидать, что значение этого фактора возрастёт.

Стоит упомянуть и факторы, которые особенно плохо поддаются измерению, но могут иметь не последнее значение. Беженцы из России, в основной своей массе, воспринимаются как “белые”, “христиане” и (пусть и в меньшей степени) “европейцы”. Другими словами, многие респонденты (см. Edebro, 2028) исходят из того, что русские в Европе не являются этническим меньшинством и, следовательно, не могут быть объектом системной дискриминации. Респонденты склонны видеть в неприязни к русским легитимную критику “своих”, принципиально отличную от предрассудков по отношению к чернокожим, мусульманам или евреям.

Таким образом, русские попадают в поле “допустимой” внутриевропейской ксенофобии. Расистские стереотипы о русских встречают не больше социального отторжения, чем расизм по отношению к жителям юга Европы или немцам. Не секрет, что в рамках “допустимой” ксенофобии негативная стереотипизация воспринимается как “юмор” или “меткая гипербола”. Так, даже многие члены образованного космополитичного класса не видят особой проблемы в шутках о “страстных” итальянцах, “вечно загорающих на солнце” греках или "патологически законопослушных" немцах-“андроидах”, а в других социальных слоях подобные расистские клише могут вообще не ставиться под сомнение.

В случае русских, “допустимость” негативной стереотипизации подкрепляется ещё и тем, что Россия на протяжении долгого времени являлась крупной колониальной империей, а в период Холодной войны — одной из двух мировых сверхдержав. Московский режим по-прежнему обладает значительным ядерным арсеналом, а территория, которую Москва номинально контролирует на данный момент, превосходит по площади Западную и Центральную Европу вместе взятые. Как отмечает Sjöblom (2025), Россия, “наряду с Китаем и США”, обычно воспринимается как “независимый, сильный актор, в полной мере несущий ответственность” за свои действия во внешней и внутренней политике.

Резонно предположить, что такая установка может проецироваться на русских беженцев, тем самым делая их легитимной мишенью ксенофобии. Характерно в этой связи то, что ухудшение отношения к русским сопровождалось некоторым улучшением отношения к мусульманам. Можно предположить, что так наз. “усталость от беженцев” (refugee fatigue) всё больше фокусируется на русских.

Имеющиеся данные указывают на то, что ухудшение отношения к беженцам из России, а также к русским в целом, — не просто артефакт медийного дискурса, а реальная тенденция в общественном сознании последних 5-6 лет. Пожалуй, наиболее красноречивое тому свидетельство — Rjazanova (2028), анализ 32 подробных интервью с русскими, приехавшими в страну ещё в десятые и нулевые. Системная русофобия, до войны существовавшая, главным образом, в российской пропаганде и конспирологии о "коварном Западе”, который "ненавидит русских", теперь становится статистически значимым явлением, которое следует учитывать при обсуждении политических решений».

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОКЕРЛЮНД

20 ДЕКАБРЯ

Одиннадцать дней до Мегафлуда

Столица, Vanadisplan.

Накануне беспредельного дня, когда Это Началось, Окерлюнд (в девичестве Терехова, в первом браке Рцхиладзе; местный координатор движения «Русское сердце»), вернулась домой в начале одиннадцатого. Слишком поздно, чтобы лично погулять с Бастенькой. Пожилой мопс (полное имя: Бастер Китон), любимец покойного мужа, встал с лежанки, выбежал в прихожую, добросовестно лизнул хозяйке руку, но было ясно, что суточный заряд его псиной энергии уже истощён.

— Выходили с Бастей, да? — спросила Окерлюнд, стягивая с ног дизайнерские казаки.

— Полдесятого! — отчиталась Даша. — Как вы сказали. Тапочки ему одела, жилетик. Пятнадцать минут гуляли… Но тока во дворе, по холмику! — добавила она, спохватившись. — С двора не выходили никуда.

Окерлюнд невольно поморщилась. Заставила себя улыбнуться. Даша приехала с мамой и младшим братом из неизвестного науке райцентра в Псковской области. Откуда там культура речи? Главное — хорошая девочка. Старательная. Умница.

— Надо говорить «надела тапочки», — объяснила Окерлюнд, протягивая Даше укороченную шубу из бельгийского мехозаменителя, не отличимого от настоящей мёртвой норки. — Одежду, обувь и головные уборы НАдевают. Одевают людей… тех, кто носит одежду, — поправилась она, вспомнив о Басте. — Там сзади немножечко испачкано. Посмотришь?

По-хорошему, следовало поправить Даше и это страхолюдное деревенское «с двора». И попросить заодно, чтобы звуки не глотала. «Скзали», «пьтнац» — куда это годится? Но Бог с ней, не всё сразу. Первый день работает девочка. Будет ещё время.

— Конечно! — Даша взяла шубу за плечи — так бережно, словно боялась уронить и разбить. — Я щас вычищу всё щёточкой.

Раздевшись и умывшись, Окерлюнд прошла на кухню. Кажется, Даша пыталась что-то приготовить. Или не пыталась? Смутно пахло варёным, тушёным, пряным. Или не пахло? Стол был пуст, посудомойка тоже, плита — по-прежнему (по-новому?) надраена до блеска.

— Дашенька?.. — позвала Окерлюнд.

Откуда-то из большой комнаты торопливо зашаркали тапочки.

(И ноги придётся её научить поднимать.)

— Да, Лариса Евгеньна! — застыла Даша на пороге кухни.

Её обветренные полудетские руки держались за карманы фартука. Глаза нервно моргали. Между растрескавшимися губами виднелись неровные зубы. Но, кажется, здоровые, светленькие. Плохо только, что дышит через рот постоянно. Надо будет её носом заняться, разблокировать как-то.

— С едой не получилось? — участливо спросила Окерлюнд. — Давай я тебе ещё раз покажу, как плита работает. Она такая — немножечко хитрая…

Даша затрясла крашеными волосами, которые напоминали Окерлюнд сине-зелёные водоросли.

— Неее, я сразу разобралась! Я наготовила к восьми ещё. Вы же говорили, что вы, скорей всего… — она запнулась. Отлепила руку от фартука. Неловко махнула. — Я там вам накрыла, на большом столе. Всё тепленькое, я завернула. У вас грелки такие красивые…

— Декоративные, — сказала Окерлюнд.

Она посмотрела на резную деревянную вешалку для грелок над боку винтажного шкафа. Действительно: грелок на месте не было.

— Очень декоративные, — кивнула Даша.

— Значит, на большом столе ты накрыла… В комнате…

Окерлюнд сделала нерешительный шаг в сторону Даши. Та отскочила в прихожую, освобождая выход из кухни.

— Извините, Ларис Евгеньна! Извините — я на кухне накрою в следщий раз. Мне, ну, мама скзала, что здесь как бы некультурно на кухне есть… Что в гостиной накрывают…

— Молодец твоя мама, — Окерлюнд подошла к Даше, чтобы ласково потрепать её по плечу. — Сделает из меня культурного человека.

Еда, ждавшая под грелками на овальном столе, где покойный муж-германофил читал по воскресеньям бумажную Frankfurter Allgemeine, оказалась ничего себе. Окерлюнд с аппетитом съела половник борща (наваристого, но безупречно постного) и пять ложек рагу с кабачками. Даше она приказала поужинать как следует:

— И без возражений. У тебя ключицы торчат, смотреть больно.

Даша не выдвигала никаких возражений. Она уплела две тарелки супа и половину рагу. Хлебала и жевала быстро, но тихо, не чавкая. Только чаю не попила по-человечески — оставила полчашки, вскочила, потащила тарелки на кухню. Вернувшись, замаячила на пороге комнаты. Да что ж это за повадка такая — в дверях торчать?

— Ты что, — спросила Окерлюнд, — забегала вдруг?

— Ларис Евгеньна, мне домой надо... Мойку щас запустить? Или вы чашку ещё сунете?

— Куда ты на ночь глядя? Спи здесь, — Окерлюнд указала чашкой на диван у камина, ни разу не топленого после смерти мужа. — На кушетке.

«Завтра всё равно к девяти сюда», — хотела добавить она. Однако сдержалась из чувства такта.

— Я поеду, если можно, Ларис Евгеньна... — Даша сняла фартук, больше не глядя на Окерлюнд, и понесла его на кухню, чтобы повесить куда надо. Договорила она уже на ходу: — Я ещё своим обещала помочь.

Это кольнуло. «Дашенька, — захотела сказать Окерлюнд по-матерински. — Мы, русские, в этой стране все друг другу свои». Захотела сильно, но не сказала. Снова помешало чувство такта. Рано ещё об этом. Поработает недельку, пообвыкнется — тогда всё будет уместно.

В общем, Даша ушла в начале двенадцатого. С нею пропало настроение допивать чай. Окерлюнд повесила на место декоративные грелки (чудом обошлось без пятен) и расставила правильно чашки в мойке. Запустив мойку, она какое-то время стояла и слушала, как та шипит и урчит, отрабатывая программу для экстра-грязной посуды. Ей всегда нравился этот шум. 

Затем Окерлюнд принесла свою сумочку из прихожей. Достала телефон. Присела.

В интернете всё шло по плану. Семьдесят два человека подтвердили участие в завтрашней акции «Русского сердца». Двадцать шесть из них придут кровь из носу — Окерлюнд знала их лично, на них всегда можно было положиться. Из оставшихся сорока шести, как подсказывал многолетний опыт, явится от силы половина. Округляем эту половину вниз, до двадцати. Добавляем человек пять из тех двухсот с лишним, которых мероприятие «интересует». Плюс как минимум человека три, которые приедут без «интереса» и подтверждений. Плюс Наташа с Витей, которые уже второй год невидимки, живут вне сети, ходят с тупыми ретро-мобильниками и шлют бумажные записочки через «тёмных» курьеров. Плюс она сама. Итого не меньше пятидесяти семи человек. Вполне достойно, учитывая, что это середина дня в четверг перед рождественскими. Если расставить всех умело, займём визуально треть площади. Света Берйквист подтвердила, что везёт плакаты. Светин муж отвечает за голограммку над толпой. Expressen TV пообещало вменяемых корреспондентов. Портал «Русский Север», само собой, подтянется — в лице Васи Гребельникова. И самое главное: из полиции в седьмом часу пришло наконец бекрэфтэльсэ по усиленной охране. Обеспечат на всё время мероприятия. Что-то они долго тянули в этот раз.

К началу первого Окерлюнд убедила себя, что пора ложиться. Надо было устроить себе несколько часов глубокого сна с отключенным внешним миром. Она заглушила телефон, приняла необходимые таблетки и легла.

Последним, что она запомнила из последнего дня нормальной жизни до Начала Этого, стал Бастя и огромные мокрые снежинки. Снежинки густо падали наискосок за пришторенным окном, то и дело влепляясь в стекло, а Бастя шлёпал губами и смешно похрапывал на своей лежанке между окном и кроватью. Что-то ему такое снилось безмятежное, собачье.

 

21 ДЕКАБРЯ

Десять дней до Мегафлуда

Столица, Vanadisplan.

Ей часто казалось, что она просыпается от духоты. «Как будто у меня в организме датчик, — сказала она как-то своему терапевту, — Отслеживает процент кислорода и пикать начинает, когда мало». Терапевт был русский, по имени Владислав, из Питера, он уже не раз выслушивал такие признания от клиентов, которые выросли в советских квартирах, прожаренных центральным отоплением, и привыкли сбивать температуру воздуха при помощи форточки. Он кивнул с пониманием (датчик так датчик), сделал в блокноте пометку на будущее («подкрутить батареи?») и спросил Окерлюнд как бы невзначай при следующей встрече, часто ли она регулирует температуру в спальне. С тех пор Окерлюнд крутила туда-сюда колёсико с цифрами на батарее за Бастиной лежанкой, и порой ей казалось, что это действует. Но в другие ночи она всё так же вскакивала от страха, что вот-вот задохнётся, и открывала окно, и жадно дышала уличным воздухом.

Утром, когда Это Началось, она именно так и проснулась. Вылезла из постели, схватившись за горло. Повернула ручку окна вниз, до упора, чтобы рама открылась по-человечески, то есть настежь, а не щелью в потолок. Минуты две она глотала уличный холод, чуть ли не высунув язык, словно Бастя после восхождения на холмик во дворе. Снегопад поредел, но не кончился; снежинки залетали в комнату, липли к лицу, осыпали подоконник.

За ночь похолодало, и выпавший снег больше не таял. Он густо белел на сумеречной крыше дома напротив и внизу, во дворе. Поначалу Окерлюнд решила даже, что светает, но нет, до рассвета было далеко: часы на лампе-будильнике показывали 5:27, а Бастя ещё никуда не просился — он только приподнял морду, когда Окерлюнд бросилась к окну, и тут же уткнулся обратно в лежанку.

Сходив в туалет, она пошла на кухню, чтобы выпить кипятка с лимоном. После кипятка ей иногда удавалось доспать. Выключатели на кухне были слева от двери; она машинально протянула к ним руку, но замешкалась, ещё не совсем понимая из-за чего. Холодильник, вытяжка, винтажные шкафы, декоративные грелки, бокалы, книжная этажерка с русской поэзией Серебряного века, фотографии родных мужа на свободном кусочке стены — все внутренности кухни пульсировали багровым заревом, как будто за окном, прямо на уровне пятого этажа, висел полицейский дрон с красной мигалкой.

«Телефон», — поняла Окерлюнд мгновение спустя.

Она медленно выдохнула и подошла к столу, так и не включив свет. Телефон лежал экраном вниз. Поэтому его огонёк и не бросился ей в глаза сразу. Огонёк мигал в белую столешницу, накрытую стеклом, а уже та распыляла красное зарево по кухне.

— Господи, — шепнула Окерлюнд.

Ещё никогда на её памяти огонёк не наливался красным до такой степени, не мигал так лихорадочно. Господи Всевышний. Да что ж это там наприходило вдруг.

Она взяла телефон со стола и поднесла к левому зрачку, чтобы снять блокировку. Экран вспыхнул с учётом темноты, неярко, и ей не пришлось жмуриться. Она увидела восемь пропущенных звонков, одиннадцать новых сообщений и два извещения от служб новостей.

Три из восьми звонков были от Лены Бобковой, Дашиной мамы. Один звонок от Светы Берйквист. Остальные с номеров, которых до этой ночи не было в телефонной книжке. Телефон распознал эти номера и снабдил ярлыками: Polishuset Rinkeby и просто Polisen. Под каждым пропущенным звонком из полиции в журнале действий чернел приказ: «Пожалуйста, немедленно перезвоните».

— Господи…

Окерлюнд села и поставила локти на стол. Руки слишком тряслись.

— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится…

Шепча молитву, она со второй попытки попала большим пальцем в имя Дашиной мамы. На экране завертелся символ вызова.

— Говорит Господу: прибежище мое и защита моя… Бог мой, на Которого я уповаю...

После серии долгих гудков ей сообщили (почему-то по-английски), что абонент временно недоступен. Окошко вызова схлопнулось. Окерлюнд зажмурилась и дошептала псалом до конца, чтобы набраться твёрдости для разговора с полицией на безжалостно нерусском языке, но твёрдости всё равно не хватало, и она решила, что какая, собственно, разница. Минутой больше, минутой меньше. Никто её не посадит в тюрьму за то, что не перезвонила в ту же секунду, как разблокировала телефон.

Она открыла все сообщения — из одного мессенджера, из другого, из третьего. Прочитала как попало, не задумываясь о том, какие пришли раньше, какие позже и кто отписался после кого. Лишь много часов спустя, уже вечером, она методично установила, что к телефонной хронологии не придерёшься.

Раньше всех, ещё в 0:51, пришёл вопрос от Дашиной мамы:

«Лариса извините что так поздно пишу. Даша у вас осталась? Не могу до ней дозвонится»

Первый звонок от Дашиной мамы оставил след в телефоне через полчаса после этого сообщения. Сразу же за ним, в 1:29, отметился второй звонок. В третий раз Дашина мама позвонила гораздо позже, в 2:48, вскоре после вызова с одного из полицейских номеров. Потом ещё дважды отзвонилась полиция (2:53 и 3:01). Дальше пауза до половины четвёртого. В 3:28 последний звонок полиции — теперь, если верить телефону, из полицейского управления в богомерзком районе на севере города. За этим звонком, по хронологии, шло второе и последнее сообщение от Дашиной мамы. Коротенькое, два слова:

«Дашу убили».

Позднее, вечером того дня, читая ночную корреспонденцию по энному кругу, Окерлюнд поняла, что ей крупно повезло. Слава Богу, что сообщения открылись не в хронологическом порядке. Если бы «Дашу убили» попалось ей на глаза раньше всего остального, она бы наверняка рехнулась.

К счастью, до этих двух слов она прочитала многих других слов. В частности, поток сознания Светы Берйквист. Он в какой-то момент затопил весь экран:

«Лариса, звоню ты не отвечаешь. Боже мой, ужас какой, как ты?? Я заснуть не могла, Эрик болеет, вдруг Лена мне пишет, что на Дашеньку напали, убили за юльставегеном. Боже бедная девочка! 18 лет!! Бедная Лена, как такое пережить!!? Я б точно умерла, если бы с Эриком что-то случилось. Хорошо у нее Феденька остался. А мы предупреждали столько раз, что в этом районе черные банды, категорически нельзя после девяти одной. В новостях само собой опять будут черных выгораживать, свалят все на русских как всегда что мы сами себя грабим, убиваем насилуем. Мы с тобой знаем как это у них бывает. Надо скорее Васю подключать и ты же говорила, эспрессен будет сегодня? Мы напечатаем дашиных портретов штук десять А3, думаешь хватит?! Я нашла хорошую фотографию, подпись придумаю. Это нельзя так оставить!!!! Как ты там держишься? Боже, не могу поверить».

К этому сообщению тоже было не придраться. Света Берйквист знала Лену и Дашу Бобковых с их приезда, то есть четыре месяца с лишним. Она опекала их через «Русское сердце». Помогла им оформить немосковский статус и подать на асюль, нашла им комнату где-то за шоссе и модулями, страшно далёкую от всех станций метро, но в нормальном доме. Второй этаж, русские соседи. Почти белая школа для их младшего в десяти минутах. (Шестой год мальчишке. Родили, когда война уже шла. Чем они там думают в своих райцентрах в Псковской области? Когда детей строгают?)

Вполне логично, что Лена Бобкова сразу известила благодетельницу Светочку. И не менее логично, что сделала она это раньше, чем написала ей, Окерлюнд. Минут, скажем, на десять раньше — учитывая, что «Дашу убили» пришло от Лены в четыре ноль шесть, а Светин поток сознания пролился уже в четыре ноль девять. Даже Света Берйквист, при всей её атомной энергии, не могла бы

(а) отойти от подобной новости,

(б) «найти хорошую фотографию»

и (в) настрочить своё послание

за пару минут на всё про всё.

«Хорошая фотография» пришла тоже — отдельным сообщением в 4:18. Дашино лицо в анфас на фоне чего-то открыточного, какой-то тесной улочки в Старом городе. Сине-зелёные волосы собраны в куцые хвостики, карие глаза щурятся от смеха. По зубам сразу видно, что снимок отфотошопили: все Дашины кривоватые резцы магически выровнялись, превратились в образцовый европейский оскал. Это тоже было вполне логично. Света Берйквист любила выправлять фото и видео во имя пиара. «Хомякоиды западные, — говорила она вполголоса на каждой акции "Русского сердца", — только няшек умеют жалеть».

После фотографии Света прислала ещё четыре сообщения. В трёх были варианты текста на плакат с Дашей. «Убита ненавистью». «Убита русофобией». «Убита русофобией этой ночью». «Русофобия убивает». «Русофобия убивает детей». «Русофобия убила Дашу». «Ваша ненависть убивает наших детей». Ещё несколько штук в том же духе. «Как думаешь, что лучше? Я думаю... А с другой стороны...»

Финальная весточка от Светы прилетела в 5:06. В ней была реакция на первые новости о ночной трагедии:

«Ленту читаю. Как я говорила. Ни намека вообще нигде, что черные. Свт вообще! Полное днище! Опять русские сами во всем виноваты».

Всё, от Светы больше вестей не было. Остальное наприсылали СМИ. Кроме «полного днища», то есть SVT, уже отписался Expressen, портал Hufvudbyn и, само собой, «Русский Север» в лице не спящего никогда Васи Гребельникова. Все просили прокомментировать. Все были в курсе, что «молодой русской беженке», убитой за Юльставегеном, помогало не просто безликое «Русское сердце», а лично она, Окерлюнд. SVT знало даже, что Даша накануне работала у неё «допоздна», «прислугой», и что из квартиры на Hälsningehöjden Даша вышла «менее чем за час до гибели».

Прочитав личные сообщения, Окерлюнд открыла новости. Начала с репортажа SVT, добавленного в ленту последних событий без пяти минут пять. Светочка была права как никогда: днище. Полное и окончательное. SVT прямым текстом приплело к делу и русских, и «Русское сердце», и её, Окерлюнд — «видную фигуру консервативного русского движения, известную скандальными выступлениями». Спасибо на добром слове, уродцы.

«МОЛОДАЯ БЕЖЕНКА НАЙДЕНА МЁРТВОЙ — ПОЛИЦИЯ РАССЛЕДУЕТ УБИЙСТВО

Труп молодой женщины найден у шоссе E18 в Norra Rinkeby в ночь на четверг. По словам Сильвии Шекараби, дежурной комиссарки полиции в этом районе, “наряд, обнаруживший женщину, пришёл к выводу, что она умерла насильственной смертью”. Сеть безопасности оповестила полицию о признаках нападения у пешеходного моста через шоссе E18 вскоре после полуночи. Наряд, приехавший по вызову, нашёл тело женщины в кустах в слепой зоне между спуском с моста и зданием русской православной церкви на Almbygatan.

“Место преступления оцеплено, ведётся сбор улик, — сообщила Сильвия Шекараби. — Мы исходим из версии преднамеренного убийства”.

По предварительным сведениям, убита 18-летняя русская беженка, жившая неподалёку. Она получила временный вид на жительство несколько месяцев назад при содействии НКО “Русское сердце”. Как нам стало известно, координатор организации, Лариса Окерлюнд, видная фигура русского консервативного движения, известная своими скандальными выступлениями в СМИ, лично помогала семье убитой.

Информации о возможных подозреваемых пока нет.

“Идёт сбор улик, на месте работают несколько нарядов, — сказала Сильвия Шекараби. — Оцепление продлится как минимум до середины дня. Следствие идёт в установленном порядке. Мы ищем свидетелей и выполняем другие необходимые действия”.

Есть ли задержанные?

“Нет”.

Связано ли это убийство с конфликтами внутри русской общины?

“На данный момент я не могу ответить на этот вопрос”.

Полиция просит всех, кто имеет какую-либо информацию о преступлении, воспользоваться приложением безопасности или позвонить по телефону 114 14».

Под текстом стояли буквы AI в синем кружке. Ааа, ну разумеется. Артифишл интеллидженс. Их дежурная нейросетка написала эту журналистику. Живых сотрудников держать в ночную смену им чересчур накладно. Господи, даже компьютеры! Даже компьютеры у них заражены русофобией.

Окерлюнд почувствовала, как внутри, где-то пониже грудины, заподнималась волна благородного гнева. Это было очень кстати, это скачкообразно повышало общий тонус организма. Придавало самообладания и твёрдости, необходимой для разговора с полицией. Разговор с полицией нельзя было откладывать бесконечно.

Она вспомнила, зачем пришла на кухню. Да-да, надо всё же выпить кипятка с лимоном. Сначала кипяток, потом полиция.

Выпустив из рук телефон, Окерлюнд встала, подошла к буфету, где стоял чайник, и нажала пластмассовый рычажок. Пока закипала вода, она включила свет над плитой. Выудила из мойки чистый ножик, приготовила разделочную доску. Стала искать в холодильнике лимон. Хотя бы один лимон там должен был найтись. Вчера утром, когда уходила, желтел на полке. Куда он делся? На борщ его что ли Даша пустила?

— Господи... — на вдохе прошептала Окерлюнд. — Дашенька...

Она захлопнула холодильник и опёрлась на край плиты. Чайник за спиной достиг точки кипения, щёлкнул, затих.

— Живущий под кровом Всевышнего... Под сенью Всемогущего покоится…

Не добравшись и до середины псалма, она зарыдала — взахлёб, как не рыдала со смерти мужа. Не могла остановиться, не могла даже разогнуться минуты четыре. По телу бежали судороги, в горле клокотало, слёзы и сопли забрызгали полплиты. Бастя проснулся от шума. Он прибежал из комнаты перепуганный и заскулил у неё в ногах, слюнявя ей щиколотки и края халата.

Благодаря походам к терапевту Владиславу из Питера, у Окерлюнд всё чаще получалось видеть себя со стороны. Даже в самые дикие минуты. Пока она рыдала, кусочек сознания беспощадно разглядывал её горе, словно постороннее, и не мог решить, кого же ей, Окерлюнд, больше жаль: бедную восемнадцатилетнюю дуру из псковского райцентра или саму себя.

Разумеется, хотелось думать, что она плачет о Даше, хотя бы процентов на семьдесят о Даше. Любому приличному человеку, не говоря уже о воцерковлённом человеке, в такой ситуации полагалось жалеть полуграмотную девочку с цветными волосами, которая ничегошеньки в жизни не видела, кроме своей псковской нищеты, войны и лагеря беженцев под Новополоцком, самого адского из белорусских (смертность от новой холеры во время последней эпидемии выше 20%). Тащиться через Бог знает что за тысячу километров, в так называемую «безопасность», чтобы тебя здесь убили арабы в кустах! Господи. Рассказом о такой девичьей судьбе можно всех Светочкиных евро-хомякоидов навсегда выбить из зоны комфорта.

Раньше, до терапии, Окерлюнд очень старалась быть приличным, воцерковлённым человеком. Даже когда вокруг никого не было — всё равно старалась. Раньше она приказала бы себе верить, что льёт слезы как положено: все сто процентов по убиенной Даше — и потом ненавидела бы себя за эту ложь, и вымещала бы эту ненависть мелкими дозами на ком попало, вплоть до Басти. Теперь она реже лгала себе, гораздо реже, и кусочек сознания, который глядел со стороны, пока она рыдала над плитой, заключил в конце концов, что бедная Даша, конечно, бедная, и мама её бедная, и рахитичный Феденька (братик) — невинная жертва войны и родительской глупости, но её, Окерлюнд, больше печалит собственное горе. Даша, как ни крути, отмучилась. Господь прибрал к рукам — Господь и приголубит. Маме с Феденькой устроим сбор средств, под убийство надают много, особенно если и правда чёрные убили, а не русские. Вылечим Феденьку, маме найдём работу человеческую, переселим их общими усилиями из комнаты в отдельную квартиру. Всё у них будет хорошо.

А вот как теперь будет у неё, Окерлюнд, — это бабушка надвое сказала. В последнее время (читай «как минимум последние два года») Окерлюнд расслабилась, начала срезать углы, махать рукой на так называемые мелочи. Взять хотя бы Дашу — не конкретно Дашу, а прислугу вообще, то есть всех горничных, нянечек и гувернанток из Модулей и Бог знает откуда ещё, трудоустроенных в хорошие семьи её, Окерлюнд, стараниями. Раньше у неё никто не платил девочкам чёрным безналом или в евро. Ни при какой погоде. Все деньги шли по-белому. Сначала в виде помощи из благотворительного фонда, а дальше, если девочка выдерживала испытательный срок, начислялась полноценная зарплата через Ujut, агентство домашних услуг, платившее все налоги в соответствии со всеми законами.

Очевидно, в какой-то момент чаша переполнилась. Всего стало слишком много: горничных, нянечек, беженок без асюля, хороших семей, несчастных детей, акций протеста, акций по сбору денег, «скандальных выступлений в СМИ». Ей элементарно не хватало времени на чистоплюйскую бухгалтерию. Платить стали как попало, чем попало, особенно на испытательном сроке и на краткосрочных заказах. И хорошо ещё, когда напрямую девчонкам, а то ведь обычно ей, Окерлюнд, поскольку как бы «через фонд». Клиенты совали ей нелегальную наличку, как в светлом прошлом на покинутой Родине — в стыдливых белых конвертиках. При этом долго жали руку, сердечно обнимали, говорили со значением: «Спасибо вам огромное, Лариса! За всё, что вы делаете!»

«Полиция вас балует», — пошутил однажды Светочкин муж, Берйквист, по какому-то другому поводу. Светочка ему сразу вправила мозги, провела ликбез о вопиющих случаях полицейского насилия и произвола в отношении русских. Но в шутке Берйквиста имелась доля правды. Если бы агентством Ujut и Ларисой Окерлюнд занялся мало-мальски компетентный следователь по экономическим преступлениям, он бы вмиг собрал железные улики и отправил дело в суд. Нет, полиция и в самом деле не трогала русских без особой нужды. Давала им вариться в собственном соку, покуда они трудоустраивали и материально обеспечивали друг друга, «снижая социальную напряжённость» в «проблемных районах».

Убийство Даши — расследование убийства Даши — означало конец прекрасной эпохи. «Лафа исчерпала себя», как любил острить Миша Рцхиладзе, муж Окерлюнд в её доисторической петербургской жизни. Ночь ещё толком не кончилась, а четыре звонка из полиции уже набежало. «Следствие идёт в установленном порядке». Просветят рентгеном всех и вся: и её, и Светочку Берйквист, и агентство Ujut, и фонд при «Русском сердце».

Окерлюнд сполоснула лицо под кухонным краном. Ей больно икалось, в глазах жгло, но слёзы больше не текли. Она взяла дизайнерскую салфетку из аккуратной стопочки в ящике буфета. Высморкалась в малиновую ткань. Бросила салфетку на забрызганную плиту.

Бастя не успокаивался, хотя и перестал скулить. Он следовал за ней по кухне, жалобно пыхтя и встряхивая мордой.

— Сейчас, Бастенька, — Окерлюнд присела на корточки и потрепала сальную шерсть на спине пожилого мопса. — Сейчас, мой сладкий. Пойдём с тобой погуляем...

Вспомнился давний разговор с Тильдой. Тильда была у них юристом первый год-полтора. Она как-то рассказывала о статистике по приговорам за экономические преступления. Злостная неуплата налогов — почти всегда реальный срок: 85 процентов осуждённых по статье. Злостное искажение финансовой отчётности ещё хуже — 92 процента в тюрьму прямым ходом. За незлостные финансовые грехи давали условно. И штрафовали, разумеется.

То, что в «Уюте» у них, — это злостно или не очень злостно? А в «Русском сердце»? Впрочем, на «Cердце» в уголовном кодексе наверняка найдётся отдельная статья. За злоупотребление статусом НКО, за бизнес под видом благотворительности. Что-нибудь в таком духе.

Нет, это точно конец. И не важно даже, срок дадут или штраф. Это конец всей её работе, всей русской взаимопомощи, всей русской общине, которая наросла вокруг неё, Окерлюнд, «как жемчужина вырастает вокруг золотой песчинки» (Вася Гребельников раз двадцать вставлял это сравнение в репортажи и «аналитические материалы» на «Русском Севере»). Шесть лет она вкалывала, как прóклятая, чтоб у русских была работа, крыша над головой и чувство собственного достоинства; чтобы русские как можно меньше напрягали туземных хомякоидов, чтобы не клянчили подачки у этой русофобской хомякоидной страны, где арабам и неграм всегда пожалуйста — асюль и щедрые пособия, живи не хочу, а белым, образованным людям, носителям европейской культуры, наследникам великой русской цивилизации, — хрен маринованный на блюде, извините за выражение. Шесть лет без единого отпуска! И нате, вот вам благодарность. Смешают с грязью в новостях, посадят и не поморщатся.

Внутри опять поднялась волна гнева. Этим надо было пользоваться. Окерлюнд закончила гладить Бастю, встала с корточек и вымыла руки дегтярным мылом. Налила кипятка в любимую чашку, купленную до войны в фирменном магазине Императорского фарфорового завода в Санкт-Петербурге. Выпила кипяток так, без лимона.

— Сейчас, Бастенька, — сказала она мопсу, возвращаясь к столу. — Сейчас поговорим по телефончику кое с кем… — она взяла телефон и открыла пропущенные вызовы. — Потом тапочки наденем... По дворику пойдём топ-топ-топ… — она выбрала номер полицейского управления в Rinkeby. — По снежку свежему...

В ожидании ответа она замерла возле этажерки с поэзией Серебряного века. Присаживаться не стала. Ей всегда было легче говорить по телефону стоя.

На экране вспыхнула фотография женщины лет сорока пяти. Парадная улыбка, длинные волосы с бордовым отливом, красивое европейское лицо кирпичом.

— Kriminalinspektör Frida Brodsky, — представился женский голос.

Голос был с хрипотцой, но всё равно какой-то непристойно бодрый. Таким тоном, подумала Окерлюнд, впору заказы на столики принимать в ресторане. А не расследовать ни свет ни заря убийство беженки возле шоссе E18.

— Мне звонили два часа назад с этого номера, — сказала Окерлюнд, натужно артикулируя каждый звук. Во время таких разговоров она особенно ненавидела свой русский акцент, и особенно презирала себя за то, что ненавидит его.

— Вы Лариса Окерлюнд, — констатировала женщина.

— Да.

— Вы видная фигура русского консервативная движения.

Окерлюнд почувствовала, что краснеет. Слава Богу, никто этого не видел, кроме Басти. Ну что же, браво, уродцы с SVT. Брависсимо. Цитата пошла в народ.

— Так пишут, да, — подтвердила она.

За этими словами потянулась тишина. Вернее, не совсем тишина. На том конце, где-то в окрестностях полицейской по имени Фрида Бродский, тихо играла музыка. Похоже, классическая.

— Как хорошо, что вы позвонили, — объявила Фрида секунд через шесть. — Родина этого не забудет.

— ... Простите? — Окерлюнд подумала, что неверно поняла какое-то ключевое слово. У Фриды был резкий южный выговор, с дифтонгами и горловым «р». Чёрт ногу сломит. — Что вы сказали?

— Лариса, — вздохнула полицейская. — Я вас понимаю. Грусти нет. Любви нет. Печали нет. Тревоги нет. В груди не болит. Кажется, что целая жизнь позади, а впереди только полчаса...

Вероятно, полагалось что-то сказать в ответ. Как-то отреагировать. Окерлюнд с ужасом прослушала несколько тактов симфонии, игравшей на заднем плане. Она не имела понятия, как реагировать.

— На столе пусто, — продолжила Фрида. — Паркет блестит. Плита тёмная. Пейзаж замер в раме, покрытой пылью. Только буфет, кажется, имеет душу.

Окерлюнд взглянула на свой буфет. Затем на оконную раму. Вечером, при свете люстры, там ни пылинки не было видно. А паркет из этой части квартиры вообще убрали десять лет назад. И плита нисколько не тёмная — она белая, и над ней лампочка горит. Нет, это явно не попытка дать ей понять, что за ней следят в режиме реального времени. Хотели бы запугать — не стали бы описывать кухню наугад.

Но что ж это тогда? Ведь не просто же так. Околесица, которую несла Фрида Бродский из полицейского управления района Rinkeby, казалась до боли знакомой.

— Здесь я одна. Между старыми и новыми улицами иду я одна, — не унималась Фрида. — Я не встречаю больше никого. Мне запрещено входить. Малая ширина чистых лестниц и квартиры других людей бьют в колокол над моей болью. Окей, бей в колокол, бей в колокол, новая жизнь, над моими слезами...

Господи Всевышний. Ну точно, ну это же —

— «...чистеньких лестниц узость», — неслышно, одними губами зашептала Окерлюнд строчки русского оригинала, — «и чужие квартиры звонят над моей болью...»

— Здесь, на планете Земля, — перескочила Фрида на другое стихотворение, — где я была иногда правоверной, иногда еретичкой. Где я жила и грелась в памяти других людей, как мышь греется в пепле. Где я была хуже, чем мышь, потому что грызла мелкий шрифт...

— «...где хуже мыши», — беззвучно подхватила Окерлюнд, — «глодал петит родного словаря, тебе чужого, где, благодаря тебе, я на себя взираю свыше...» Вы издеваетесь?! — взорвалась она. Очередная волна спасительного гнева перехлестнула через край. — Вы издеваетесь надо мной?!

Фрида перестала декламировать.

— … Я не поняла, — сказала она, выдержав паузу. — Повторите, пожалуйста, ваш вопрос.

(И музыка знакомая. Неужели Прокофьев?)

— Вы из-де-ва-е-тесь на-до мной? — повторила Окерлюнд, словно отрабатывая произношение. — Вы все там рассудок утратили на почве русофобии? Человека убили, а вы — вы — вы мне Бродского читаете. В шесть утра! Как вас зовут на самом деле, Фрида?

Молчание. Тихая музыка. (Точно, Прокофьев! Первая симфония, её любимая!)

— Как вас зовут, я спрашиваю? — почти крикнула Окерлюнд. — На самом деле? Мне надо знать, на кого жаловаться. Как ваше настоящее имя?

— … Моё имя иероглиф, — вкрадчиво ответила полицейская. — На моей одежде заплаты из ветра. Я буду тихо смеяться в ответ на все вопросы. Ни на один вопрос не будет…

— Идите к чёрту!

Окерлюнд в ярости шлёпнула пальцем экран и швырнула телефон на стол. Бастя, топтавшийся у неё под ногами, попятился к буфету, испуганно тявкая.

— Прости, Бастенька, — она встала на колени, подобрав халат, и принялась остервенело гладить мопса. — Прости, мой сладкий, я не на тебя… Ты хороший, хороший… Сейчас пойдём во дворик топ-топ-топ…

Она успокаивала пса, болезненно морщась от своей безалаберности. Как? Как она могла не записать разговор с этой полицейской сучкой? Всего-то и надо было в уголок нажать. Сто раз это раньше делала. Запись можно было бы сначала в Expressen, потом всем остальным, а к середине дня, с позиции силы, — официальную жалобу в полицию.

Ну ничего. Ничего. Жалоба будет в любом случае. Добьёмся проверки, вытащим на свет Божий их собственную, полицейскую запись. Они обязаны всё регистрировать.

Надев на Бастю тапочки, Окерлюнд умылась и оделась сама. Подвела зарёванные глаза. Кое-как уложила волосы. Прежде чем выйти из квартиры, она снова набрала Дашину маму — с тем же нулевым результатом. Разве что о недоступности абонента теперь сказали нормально, а не по-английски.

— Вот и слава Богу, — шепнула Окерлюнд, убирая телефон в карман пуховика. — Проветримся, — добавила она вслух, — будем дальше мучиться. Правильно я говорю, Бастенька? С новыми силами...

На улице слегка морозило. Минус три-четыре, не больше. По-прежнему шёл снег. В голове от холода стало ясней, спокойней. Жаль только, что ненадолго. Они с Бастей взошли по заваленной снегом тропинке на холм посреди двора, Бастя наложил кучу, вытоптав себе плацдармчик на вершине, и Окерлюнд как раз нацепила на руку мешочек, чтобы эту кучу подобрать, когда из кармана раздалась мелодия песни о Вологде-где.

Светочка Берйквист.

Окерлюнд вытащила телефон рукой без мешочка.

— Света, привет, — замогильно сказала она. — Хотела тебе сразу перезвонить и не могла. Начинаю отходить только-только. Какое чудовищное утро.

Со Светочкой всегда требовалось переигрывать. Нюансов и полутонов она не понимала.

— Утро чудовищное! — отозвалась Светочка своим базарным вологодским голосом. — Утро седое, Лариса. Крыши печальные, снегом покрытые. Боже мой! Как ты там держишься?

— … За краешек держусь, — сказала Окерлюнд, испытав новое потрясение. Она не помнила, чтобы Светочка прежде общалась цитатами. Но Бог её знает. Может, у неё от стресса. Бывают в жизни совпадения.

— А Бастенька как? Бастя?

— Бастя?.. — у Окерлюнд вырвался нервный смешок. — Бастя меня только и спасает. На улицу вытащил. Я уже — Света, я звонила в полицию. Ты себе не представляешь. Ты просто не представляешь, как они со мной...

— Ларис, — перебила Светочка. — Ларис, послушай. Я что подумала...

— Что ты подумала, Света?

— Меня одолели сомнения, — Светочкин голос налился пафосом. Она как будто начитывала закадровый текст для официального канала «Русского сердца». — Тягостные раздумья посетили меня. А что если дискурс забубённой виктимности русских — это стратегическая ошибка, Лариса?

Снежинки. Вдруг показалось, что они неправильно падают с неба. Что они замедляются. Вопреки формуле ускорения свободного падения, которую Окерлюнд зачем-то помнила уже тридцать девять лет.

— ... Что ты имеешь в виду? — спросила Окерлюнд.

— Мы наследники великой цивилизации, — пояснила Светочка словами, которые Окерлюнд произносила на каждой акции за права русских беженцев. — Мы носители подлинно европейской культуры. Наше прошедшее было удивительно. Наше настоящее более чем великолепно. Что же касается до будущего…

— Света!

— …выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение. Как прав! Как прав был Александр Христофорович! Нам не пристало…

— Света, ты слышишь меня?!

— …на себя роль вечной жертвы. Мы, русские, — хозяева своей судьбы, — процитировала Светочка агитматериалы «Русского сердца», сочинённые Васей Гребельниковым и подписанные именем Окерлюнд. — Мы не требуем никаких прав, кроме элементарных прав человека. Мы не будем попрошайничать! Не будем клянчить милостыню у тех, кто всегда нас ненавидел! кто посеял зёрна раздора на нашей Родине! кто вверг её в хаос гражданской войны! Нас заставили бежать, но нас не заставят унижаться. Мы не требуем ничего, кроме мира для своих детей. Нам вполне по силам...

— Света!!! — забывшись, Окерлюнд отдёрнула телефон от уха и поднесла ко рту, чтобы кричать прямо на Светочкину фотографию, которая лыбилась с экрана. — Света, ты рехнулась?! Ты слышишь вообще меня?! Гюстав дома? с тобой? Я позвоню ему, я подъеду сейчас, если он не дома. Слышишь меня?! Не уходи никуда! Я подъеду! Слышишь? Сиди…

Внезапно экран погас.

— ...на месте, — тихо договорила Окерлюнд по инерции. — Света?.. Света?..

Телефон больше не издавал никаких звуков. Слышался только шум утреннего города за домами, окружавшими холм, и тихое фырканье мопса в снегу.

Ах да, и над головой что-то жужжало. Окерлюнд посмотрела в хмурое небо, подсвеченное городским заревом. Оттуда падали снежинки, теперь совсем редкие, и спускался маленький дрон с полицейскими огоньками по бокам. Он снижался наискосок, со стороны Ванадисплана, целясь прямо в неё, Окерлюнд.

Первым, иррациональным порывом было желание бежать, пуститься вниз кубарем по снежному склону холма, как в раннем, старательно забытом детстве на краю города Коммунара в Гатчинском районе, а потом спрятаться в подъезде, где-нибудь за лестницей, или сразу в подвале. Но удрать от полиции, разумеется, было невозможно, а главное, удирать от этого конкретного дрона было незачем. Окерлюнд не разбиралась в тонкостях полицейской техники, но она знала, что дроны с пулемётами или даже с пневматикой выглядят совсем не так. Она видела в ютюбе объяснялки для беженцев, где подробно, на реальных примерах, снятых дрожащими камерами в Смоленской и прочих областях, рассказывали, каким дронам можно спокойно показывать средний палец, а от каких нужно падать в канаву, в грязь, в дерьмо, во что угодно и лежать бревном, по возможности не дыша.

Она стряхнула с руки мешочек, приготовленный для Бастиной кучи, — стряхнула прямо в снег — и попыталась включить камеру на телефоне. Это надо было заснять. Обязательно надо было заснять, как полиция с утра пораньше кошмарит её прямо во дворе, во время прогулки с больным старым псом. Но телефон не реагировал ни на какие манипуляции. Экран оставался чёрным, без единого проблеска жизни.

Спустившись, дрон завис совсем близко, метрах в двух от головы Окерлюнд. Лёгкий поток воздуха, взбитого пропеллерами, зашевелил ей волосы. Бастя заскулил и прибился к её ногам, не отводя выпученных глаз от летучего чудища.

— Не бойся, Бастенька, — громко сказала Окерлюнд, чтобы на полицейской записи её голос можно было легко выпилить из жужжания дрона. — Это наша полиция. Она охраняет нас. Она заботится о нас без предупреждения.

— Важное сообщение для Ларисы Окерлюнд, — бесстрастно сказал дрон женским голосом с нормальным, столичным акцентом. — С вами говорит полиция. Важное сообщение для Ларисы Окерлюнд. С вами говорит полиция.

Создателей дрона явно не заботило качество звука. Голос был громкий, но шипучий, лишённый низких частот. Будто кто-то говорил по телефону в советском фильме.

— Если вы Лариса Окерлюнд, личный номер семьдесят пять ноль шесть двенадцать восемьдесят один восемьдесят шесть, пожалуйста, скажите «да». Если вы не Лариса...

— Да.

— Спасибо. Компания Telia, ваш провайдер мобильной связи, известила полицию, что ваш абонентский номер, а также все связанные с ним устройства, адреса и аккаунты подверглись несанкционированному захвату. Во избежание дальнейшего ущерба обслуживание вашего абонентского номера приостановлено. Все привязанные к нему аккаунты временно деактивированы. Возбуждено уголовное дело о хищении цифровой персоны. Пожалуйста, не пользуйтесь принадлежащими вам устройствами для выхода в интернет. Повторяю: не пользуйтесь принадлежащими вам устройствами для выхода в интернет. Ваш телефон будет разблокирован дистанционно. Как только это произойдёт, с вами свяжутся сотрудники полиции. Если вы поняли это сообщение, пожалуйста, скажите «Я понимаю». Если вы хотите прослушать сообщение ещё раз, скажите «Повторить». If you want to hear this message in another language, please...

— Я понимаю.

— Спасибо. Ваш телефон будет разблокирован дистанционно. Это произойдёт в ближайшие часы. До свидания.

Наговорившись, дрон ещё какое-то время повисел рядом. Затем он дернулся вбок, словно вдруг испугавшись чего-то, и взмыл обратно в небо. Там, в небе, его огоньки погасли. Осталось тёмное пятнышко на фоне подсвеченных туч. Вскоре оно поплыло в сторону центра.

За спиной Окерлюнд, у подножия холма, щёлкнула дверь подъезда. Близко. В её доме. Какой-то сосед, у которого всё в жизни было как всегда, вышел из дома. Окерлюнд представила, как этот счастливчик выдернет машину из розетки и будет смахивать щёточкой снег с ветрового стекла или отстегнёт велосипед и напялит шлем, или вообще (были у них в доме и такие) спустится в метро и поедет на работу с народом, в компании сонных счастливчиков с иными годовыми доходами и базовой налоговой ставкой.

Судя по шуму, сосед уехал на велосипеде. Хлопнула дверь подъезда с другой стороны холма. Послышались голоса. 

Окерлюнд вышла из оцепенения. Она сунула в карман мёртвый телефон и подобрала мешочек, который бросила в снег, когда пыталась включить камеру.

— Молодец, Бастенька… Хорошо сходил мальчик…

Она надела мешочек на руку и сгребла Бастины какашки.

Вернувшись в квартиру, она два часа пролежала без сна на кушетке возле камина. Без пяти девять, на пять минут раньше назначенного времени, то есть в полном соответствии с местными обычаями, пришла Даша. Разумеется, живая и невредимая, хотя и квёлая от недосыпа. По-хорошему, надо было усадить её на кухне, отпоить чёрным кофе и сказать, что всё: впредь никаких подвигов. Никаких ночных мотаний туда-сюда через весь город. Будешь спать здесь, и не-не-не, без возражений. 

Но ничего подобного Окерлюнд так и не сказала. Вскоре после Дашиного прихода разблокировали телефон, и позвонила настоящая полиция. Стало не до того.

 

21 ДЕКАБРЯ

Десять дней до Мегафлуда

Столица, Sergels torg.

Акция «Русского сердца» на площади Sergels torg, посвящённая годовщине столкновения парома Baltic Queen с катером, перевозившим русских беженцев, началась в четырнадцать ноль ноль.

Лариса Окерлюнд — в девичестве Терехова, в первом браке Рцхиладзе, владелица и гендиректор компании Ujut, видная фигура русского консервативного движения — прибыла на площадь с небывалым опозданием, через девять минут после официального начала. Света Берйквист уже успела сделать своё чёрное дело, уже выстроила всех пришедших бесформенной кучей в углу возле ступеней, ведущих на Drottninggatan, слишком далеко от выхода из метро. Прямо над этой толкучкой, чуть ли не задевая головы, парила наглядная агитация, за которую отвечал Светочкин муж: пухлое голограммное сердечко цветов российского флага.

Сердечко вяло пульсировало. Вокруг него крутился девиз на трёх языках:

«ВМЕСТЕ ПРОТИВ РУСОФОБИИ»

Ещё издали, прежде чем сойти по ступеням с Drottninggatan и явиться народу, Окерлюнд пересчитала участников. Она ожидала, что их будет не менее полусотни. Примерно столько и выходило, даже побольше, особенно если добавить прессу в лице Васи Гребельникова и пару центровых русских бомжей, которые вальяжно прогуливались вокруг толпы, совали всем под нос рваные картонки с номерами для перевода милостыни. А учитывая туземных журналистов, топтавшихся поодаль, чуть ли не у входа в Дом культуры, число собравшихся переваливало за семьдесят. Плюс, конечно, полиция. Три охранника правопорядка в тёмно-синей форме (два с автоматами, один без) маялись от скуки на полпути между толпой и метро.

Над площадью, на уровне крыши Дома культуры, медленно кружил дрон. Из белёсого неба за дроном падали редкие снежинки.

Света Берйквист стояла на дирижёрской позиции слева от митингующих. Она нетерпеливо помахивала мегафоном и притопывала от холода. Рядом с ней сутулился в ожидании событий портал «Русский Север», то есть Вася Гребельников в своём идиотском авиашлеме времён Второй мировой.

— Лариса!!! — заголосила Света, заметив Окерлюнд на ступеньках. Рука с мегафоном взметнулась к небу. — Лариса, спускайся, только тебя и ждём!

Окерлюнд покраснела. Она ненавидела, когда опаздывают.

— Заждались прямо все… — процедила она, переставляя ноги в казаках со ступеньки на ступеньку.

От подножия лестницы до Светы было метров пятнадцать. Окерлюнд прошла эти метры с широкой улыбкой на лице. Возле Светы она остановилась, повернулась к толпе, приветственно задрала руку в тесной коричневой перчатке. Семь-восемь рук помахали в ответ. Голограммное сердечко взмыло на несколько метров и стало раздуваться — медленно, урывками, будто в него подкачивали воздух велосипедным насосом.

— Ну как ты? — спросила Света театральным полушёпотом. — Держишься? Что полиция говорит? Кто тебя хакнул?

— Привет, Ларис! — вытянулся из-за Светы Вася Гребельников. — Перехватим по кофейку после? Света меня просветила. Это же вообще ни в какие! У меня гипотеза есть рабочая. По кофейку после, ага?

Окерлюнд отобрала у Светы мегафон. Для этого пришлось мельком заглянуть в Светины глаза. «Что ж ты так похабно веки всегда мажешь?» — сложился в уме вопрос, который очень хотелось задать.

— Васенька, — сказала Окерлюнд вслух, не глядя на Васю. — Ты ничего ещё не раструбил? На «Севере» у себя?

— Да что ты! Без твоего благословения!

— Молодец, — Окерлюнд снова заулыбалась в толпу. — Молодец. Потому что не о чем там трубить. Нет информационного повода. Хакнули и хакнули. Никто не умер, ничего не пропало. Договорились, да, Васенька?

Не дожидаясь Васиного ответа, она поднесла мегафон ко рту:

Добрый день, дорогие мои! — начала она по-русски. — Русское сердце!.. — она ненадолго опустила мегафон, и несколько голосов (включая Светочкин вопль прямо под ухом) нестройно докричали слоган: «...бьётся за всех!» — Да, русское сердце бьётся за всех! — повторила Окерлюнд, сменив язык. — Спасибо вам, огромное спасибо, что пришли сегодня, дорогие друзья, пришли несмотря на непогоду, несмотря на четверг и скорые праздники, а главное — несмотря на постоянный информационный шум, постоянную пропаганду со всех сторон, из каждого утюга, — вставила она по-русски. — Слишком многие хотят, чтобы мы забыли, что случилось в этот день, двадцать первого декабря, ровно два года назад. Они хотят, чтобы мы смирились. Смирились с тем, что жизнь одних людей в Европе стоит меньше, чем жизнь других. Но мы никогда! никогда не забудем и не смиримся!

Картонка со словами «НЕ ЗАБУДЕМ НЕ СМИРИМСЯ», торчавшая из толпы, подскочила на полметра и закачалась вправо-влево. Сердечко поспешно выросло ещё раза в полтора. Теперь оно парило почти на одной высоте с полицейским дроном. Чтобы прочитать на нём «ВМЕСТЕ ПРОТИВ РУСОФОБИИ», приходилось задирать голову.

— Все мы помним, — продолжила Окерлюнд, — чтó случилось два года назад, словно это было вчера. В ледяную декабрьскую ночь в Балтийском море произошла страшная катастрофа. Вернее, не катастрофа. Ведь у катастрофы нет виновников. Было совершено преступление. Чудовищное преступление. Равнодушие и русофобия европейских граждан, которые так гордятся своими прекрасными европейскими ценностями, — вот что убило сорок шесть невинных людей, включая женщин и детей, в ту декабрьскую ночь. Мы знаем. Знаем, почему эстонские, польские, финские порты были закрыты для катера с русскими беженцами. Знаем, почему и наша прекрасно оснащённая, хвалёная береговая охрана отправилась на помощь, только когда было уже слишком поздно. Знаем, почему на Балтике кошмарили и кошмарят суда НКО с волонтёрами. Знаем, почему диспетчеры сбрасывали звонки с катера, почему отказывались довести отчаявшихся людей до берега. Знаем, почему паром Baltic Queen ни на метр не изменил курса — даже после столкновения! Причина у всех этих гнусностей одна и та же: русофобия. Бесстыжая, слепая, системная русофобия. Русофобия, которая убивает. Русофобия убивает!

Окерлюнд опустила мегафон. Люди, неуклюже толпившиеся перед ней, подхватили кричалку Ryssofobi dödar! — сбивчиво, но вполне себе громко. Она знала, что их услышат и на Drottninggatan, и в вестибюле Дома культуры. Вообще по всему периметру площади услышат. И на видео, главное, чётко будет звучать. Плохо только, что в переднем ряду одни примелькавшиеся лица. Светочкин Гюстав с пультом от голограммки, Люда Бредстрём с портретом убитого сына, Наташа с Витей, усатый художник Ильюшенька из Гнесты. Даже блаженного Петера в ушанке с советской кокардой, русофильнутого на всю голову, — и его Светочка не смогла куда-нибудь на зады пристроить. Вот он, красуется в авангарде. Трясёт бородёнкой прямо на камеру Expressen TV. Вот его-то на сайт и выложат. К бабке не ходи — Петер будет героем репортажа. Полюбуйтесь, как стояли на площади юродивые русские, орали всякую жуть.

Окерлюнд снова поднесла мегафон к губам. Скандирование затихло. Она вжала кнопку. Набрала воздуха в лёгкие. На язык просился следующий абзац текста, написанного в соавторстве с Васей три дня назад («Два года, два года прошло с той ужасной ночи. Что изменилось за эти два года? Изменилось многое — и почти всё к худшему…»).

Что-то непривычное, неправильное мешало говорить дальше.

Светочка Берйквист.

Конкретней, Светочкин крик под ухом. Он не затих. Не в том смысле, что Берйквист продолжала орать Ryssofobi dödar! Совсем наоборот — она даже не начинала. Так и промолчала всю кричалку. Впервые в истории русского консервативного движения.

Окерлюнд отжала кнопку и повернула голову.

— Ларис! — в тот же миг дёрнула её за рукав Света. Её запудренное лицо корёжилось, шло трещинками от испуга и растерянности. — Ларис, смотри — эти, ну, Эн-Эн-Эм… — она показала на площадь за Васей Гребельниковым. — Нацики пришли…

Точнее, нацики продолжали приходить. Они стекались на площадь из метро, из подземных кафе и магазинов справа от метро, по лестнице со стороны Hamngatan, по спуску с Drottninggatan за спинами митингующих.

Кажется, они выползали даже из Дома культуры. Окерлюнд вспомнила старую хохму из фейсбука: почему нацики не ходят в Дом культуры? Потому что как только нацик переступает порог Дома культуры, он вспыхивает ярче тысячи солнц и превращается в культуртрегерную даму бальзаковского возраста в цветастом балахоне. Начинает жрать авокадо и голосовать за красно-зелёных. Но нет, увы-с, теперь она видела собственными глазами: из этого дворца радужных искусств и толерантного взаимопонимания всех меньшинств и народов, словно из засады, выныривали по одному бритые парни и прилизанные девахи в болотных куртках и чёрных ботинках на шнуровке. А журналисты словно только этого и ждали. Они жадно снимали каждую натужно суровую рожицу с угрями, каждую эрзац-свастику на рукаве.

— Это не Эн-Эн-Эм! — сообщил Вася Гребельников. Он тоже вертел головой, снимая панораму нашествия. В авиаочках, нахлобученных на его авиашлем, были камеры. — Это «Арийская стена». У Эн-Эн-Эм поперечные палочки на крестах. А у этих — видите? — вязь и кружочки на конце.

— Хрен редьки не слаще... — сказала Света с неожиданной брезгливостью.

Она отпустила рукав Окерлюнд и стояла злая и спокойная как танк. Видимо, она уже поняла то, что до Окерлюнд доходило ещё несколько секунд: нацики не собирались на них нападать. Добры молодцы и красны девицы в ботинках на шнуровке как по команде останавливались на почтительном расстоянии от акции «Русского сердца» и отворачивались, и строились в цепь, и замирали в этой цепи, заложив за спину руки в чёрных перчатках.

Вскоре стало ясно, что цепь выстраивается в два ряда, местами даже в три, и охватывает прямым углом четверть площади. У подножия лестницы, ведущей на Drottninggatan, цепь преломлялась. Дальше — вверх — она шла по диагонали; на каждой второй ступени лестницы стояло по два, местами по три, нацика — всё так же спиной к «Русскому сердцу», сложив ладони крестом на молодых задницах, обтянутых чёрными джинсами.

Бомжи, просившие милостыню у митингующих, успели выскочить от греха подальше через последнюю прореху в диагонали на лестнице. Одному из них, косматому доходяге в длинной малиновой парке, при этом поставили подножку, и доходяга рухнул на ступеньки, но не замер ни на секунду — докарабкался до улицы и скрылся из виду под хохот нацистов.

— Оцепили нас! — сообщил Вася Гребельников.

— Чего они тут, Ларис? — спросила Света. — Ты не в курсе?

Окерлюнд невольно прижала мегафон к животу. Следовало ответить чем-нибудь едким и авторитетным. Но ничего такого в голову не приходило.

Тройка полицейских, оставшаяся по ту сторону цепи, похоже, была ошарашена не меньше неё. Сквозь просветы в двойной шеренге нацистов Окерлюнд видела, как женщина в тёмно-синей форме задрала дуло автомата и лихорадочно говорит в пространство. Видимо, запрашивает инструкции, вызывает подкрепление — что ещё говорят полицейские в таких ситуациях? Один из её напарников, невысокий смуглый крепыш без автомата, протолкнулся сквозь «Арийскую стену» и теперь, казалось, не мог решить, стоит ли ему идти дальше — стоит ли беседовать о происходящем с Окерлюнд, Светой и Васей. Его губы тоже шевелились.

Пока он ждал указаний, к «Русскому сердцу» подошли с другой стороны.

— Здравствуйте, Лариса Евгеньевна!

Их было двое: высокий парень с пухловатым детским лицом, безуспешно прикрытым сивой бородой, и девушка лет двадцати. Её русые волосы лежали на плече толстым рыбьим хвостом. Форма у обоих была та же, что у всех остальных: чёрные джинсы, болотная куртка с эрзац-свастикой. Только вместо ботинок у девушки сияли начищенные до глянца чёрные сапоги в стиле «Мы косплеим бункер фюрера».

— Лариса Евгеньевна?.. Здравствуйте! — повторила девушка, не дождавшись реакции от Окерлюнд. — Я Ксения, — она протянула руку, жемчужно улыбаясь. — Очень рада с вами познакомиться в реале.

Её глубокие синие глаза сияли от воодушевления. Выговор был отрывистый, чёткий. Чистый как стёклышко. Как у девочки из хорошей петербургской семьи.

— Здравствуйте, — Окерлюнд машинально пожала руку в чёрной перчатке.

— Это Матиас, — девушка качнула русой головой в сторону нацика мужского пола. — Он по-русски пока не говорит, но кое-что понимает.

— Я ушчу русский яссик, — зарделся Матиас. — Сдрас-туй-те.

— Вы очень правильно сделали, что нам позвонили, — посерьёзнела девушка. — Мы, как известно, разделяем базовые идеалы «Русского сердца». Очень рады, что наконец-то выступаем единым фронтом. Леваки в последнее время совсем распоясались, ведут себя, будто им всё позволено. А полиция, — она взглянула с насмешкой на смуглого полицейского, который по-прежнему ждал указаний начальства, — полиция, как известно, их защищает...

— Лариса?! — ахнула под руку Светочка. — Ты что — правда? Ты им звонила?

— ... Я вам звонила? — переспросила Окерлюнд слабым голосом.

Нацистка по имени Ксения прищурила синие глаза и открыла рот, но, пока она тянула вступительное «эээ...», Окерлюнд рывком пришла в себя. Она сообразила, что, как и почему.

— Во сколько это было? — рявкнула она, подступив к нацистке вплотную. — Что именно я тебе сказала?

Нацистка отступила на шаг, но не смутилась. Она убрала рыбий хвост за спину и дёрнула молнию на куртке. Выудила телефон из внутреннего кармана.

— Давайте освежим вашу память, Лариса Евгеньевна, — она стукнула пальцем по улитке на ухе и что-то приказала телефону английской скороговоркой. — Here we go… Вы позвонили мне в восемь часов сорок восемь минут. Вы сказали мне... — она оторвалась от экрана и усмехнулась, глядя в глаза Окерлюнд. — Вы попросили нас — собственной персоной попросили нас обеспечить «Русскому сердцу» защиту от леволиберальных экстремистов на время сегодняшней акции. У вас были данные, что готовится нападение. Насильственная провокация.

— Лариса... — задохнулась Светочка. — Ты с ума сошла...

У Окерлюнд возникло до боли знакомое желание прикрикнуть на неё. Приказать заткнуться или даже — по инерции — объявить слова нацистки правдой и самой наплести с три короба в поддержку этой правды. Объяснить Светочке, почему вызвать нациков на защиту «Русского сердца» было единственно верным решением в сложившихся обстоятельствах.

Желание было очень сильное, гораздо сильнее обычного. К счастью, именно в этот момент к ним подошёл-таки смуглый полицейский крепыш. Он поздоровался, обвёл пальцем частокол из нациков, выросший на площади, и задал ей, Окерлюнд, ровно один вопрос: «Это часть вашего мероприятия?» Окерлюнд без колебаний ответила: «Нет». Полицейский тут же утратил к ней интерес (Света и Вася изначально были для него пустым местом). Он развернулся к пухлолицему Матиасу и синеокой Ксении, поздоровался второй раз и безучастно, словно зачитывая параграф административного кодекса со своих линз, объявил, что у «Арийской стены» есть ровно пять минут на то, чтобы рассеяться и покинуть площадь.

Нацистка Ксения начала возмущаться, громко уличать Окерлюнд во лжи и подставе. Чтобы доказать свои обвинения, она включила на телефоне запись их утреннего разговора. Полицейский сказал, что всё равно не понимает по-русски, и начал повторно читать вслух про пять минут на очистку площади. Нацистка пустила запись с начала и принялась переводить, нажимая паузу после каждой реплики, и какое-то время полицейский равнодушно слушал эти упражнения в последовательном переводе, а её, Окерлюнд, трясло и подташнивало от того, насколько цифровая подделка под неё в телефоне у нацистки была неотличима от неё самой, живой и настоящей. Потом телефон внезапно сдох в середине реплики, его экран погас и больше не загорался — сколько нацистка ни тёрла в руках серебряную пластинку, сколько ни теребила улитку в ухе.

Окерлюнд закричала, что у неё с утра было то же самое, что нациков однозначно хакнули. Забывшись, она схватила полицейского за локоть. Тот бережно снял её руку со своей и сказал, чтобы она, Окерлюнд, не беспокоилась; кто надо где надо уже знает, что нациков хакнули и что с «Арийской стеной» в восемь сорок восемь разговаривала нейросетка. Затем он в третий раз прочёл нацистам про пять минут, добавив от себя, что теперь время точно пошло и минут очень скоро будет не пять, а четыре. Синеокая Ксения заорала, что это провокация, что полиция заодно с антифой и давно превратилась в змеиное гнездо леволиберальной падали, щупальце глобального сионизма. Сердечко, парившее в небе, тем временем закатилось и пропало. Гюстав с пультом, Петер в ушанке, Люда Бредстрём с портретом убитого сына и, кажется, все остальные сторонники «Русского сердца» сгрудились вокруг них, пытаясь понять, что вообще происходит, и Окерлюнд глядела на их ошалелые лица и боялась, что сходит с ума, потому что ей хотелось плакать не от страха или стресса, а из-за того, что у юной нацистки Ксении даже в нерусском языке было безупречное столичное произношение, которого у неё, Окерлюнд, не будет никогда в жизни.

Примерно в этот момент бросили первую дымовую шашку. От её хлопка нацистка заткнулась. Стало отчётливо слышно, как со всех сторон, на всех подступах к площади, десятки глоток орут: Inga! nazister! på vå-ra gator!

На мгновение Окерлюнд задумалась, как бы это лучше перевести. «Никаких нацистов на наших улицах» — калька, не звучит. Может, «Долой нацистов с наших улиц»? «Нацисты, вон с наших улиц»?

— Fuck, — печально сказал полицейский, вытаскивая дубинку.

— Антифа! — сообщил Вася Гребельников.

Полицейский ткнул дубинкой в мегафон, который Окерлюнд так и прижимала к животу. «Скажите своим! — крикнул он. — Скажите, чтобы забились обратно в угол! Кучкой! Чтобы сели на землю и не вставали, пока всё не закончится! Понятно?»

Хрясь! — хлопнула вторая шашка.

Окерлюнд посмотрела на полицейского стеклянными глазами. Ей хотелось, чтобы он всё повторил, и хорошо бы по-русски, с демонстрацией на пальцах, но смуглый крепыш в тёмно-синей форме сорвался с места и побежал обратно к метро сквозь наползающий дым. Шеренга нациков, стоявшая у него на пути, уже распадалась на перепуганные атомы. Одного из этих атомов он на ходу приложил дубинкой по лицу. Видимо, не смог преодолеть искушение.

— Лариса!!! — крикнула Светочка. — Дай сюда! Мне, говорю, дай!

Она вырвала у Окерлюнд мегафон и заорала на сторонников «Русского сердца», умоляя их отступить в угол площади и сесть на плитку. Человек десять, включая Наташу с Витей, вроде бы послушались. Увещевать остальных было поздно — большинство из них уже прыгало в панике вверх по ступенькам — на Drottninggatan, которая в те секунды казалась безопасней, потому что две первые шашки хлопнули с другой стороны.

Третья шашка возвестила, что безопасных путей к отступлению нет. Она лопнула прямо в середине лестницы, под ногами у нацистов. Сразу несколько человек завизжали как резаные, кто-то покатился по ступенькам, хакнутый полицейский дрон вошёл в пике и расквасил себя об стену Дома культуры, с вершины лестницы раздался протяжный свист, и в ползучем буром дыму началось побоище.

За время своей видной консервативной деятельности Окерлюнд неоднократно пугала аудиторию леволиберальными экстремистами. Она сетовала на их ненависть к подлинно европейским традициям и русским ценностям. Она клеймила их большевистскую нетерпимость к нормальным людям, которые не желают молча терпеть извращения, распущенность и вопиющие поблажки темнокожим нелегалам. Но прямо так чтобы в действии да ещё и в таком количестве она их не видела ни разу. Антифе и прочим левым молодчикам до сих пор было плевать на «Русское сердце». «Возрастной контингент у нас не тот», — объяснял такое обидное равнодушие Вася Гребельников. «Для них кто старше тридцати, тот всё равно что на пенсии. Зачем нас бить? Сами окочуримся».

Вживую антифа превзошла её ожидания. После третьей шашки прыгучие фигуры в цветных балаклавах, казалось, хлынули сразу отовсюду — совсем как нацики несколько минут назад, но молниеносней и, главное, яростней. Те, что повалили с Drottninggatan, буквально смели «Арийскую стену», опрокинули её на площадь заодно с частью «Русского сердца», которая не послушалась Светочку и не схоронилась в своём углу. Секунд через двадцать, максимум через полминуты, мальчики и девочки в куртках с эрзац-свастиками уже массово валялись у подножия лестницы, прикрывая головы, а фигуры в балаклавах пинками катали их из стороны в сторону. Там же лежали, ползали и стонали несколько сторонников «Русского сердца». Их, правда, никто не пинал. Видимо, антифа отличала их по отсутствию формы. Ну и, конечно, по возрасту.

— Лариса!!! Лариса, ты-то чего стоишь как истукан?!

Окерлюнд почувствовала, как её тянут за шубу из бельгийского мехозаменителя, и попыталась вырваться. Прыгуны в радужных балаклавах, скрюченные тела поверженных нацистов в клочковатом дыму, тщетные призывы разойтись, гремящие из полицейского громкоговорителя, — вся эта батальная сцена завораживала, и Окерлюнд не сразу поняла, что лупит по руке Светочку — что это Светочка пытается оттащить её на край площади, подальше от лестницы, поближе к стеклянной стене Дома культуры.

— Лариса!.. — Светочка встряхнула её за плечо, заглядывая в лицо. — Пошли отсюда!

«Пошлить не будем», — услужливо всплыл в голове тупой каламбур из позднего детства.

— Да-да, само собой… — сказала Окерлюнд. — Пойдём...

По пути они наткнулись на Expressen TV, которое снимало всё на камеру и два телефона и не верило своему счастью. Узнав Окерлюнд, одна из журналисток прервала свою скороговорку для лайвстрима и начала задавать вопросы о причастности «Русского сердца» к «такому повороту событий». Окерлюнд не глядя отмахнулась от неё. На выручку пришла Света: она внятно заорала, перекрывая шум побоища, что «Русское сердце» ничего ни о чём не знало и что всё это провокация. Окерлюнд поддакивала, без конца оглядываясь на то место, где они недавно стояли. Там оставалась нацистка Ксения, синеокая девочка из хорошей семьи. С первых мгновений левацкой атаки Ксения стояла в паническом ступоре, как поставленная на паузу голограммка, и, наверное, поэтому её долго не трогали. Теперь — стоило ей робко шагнуть вслед за Окерлюнд и Светой Берйквист — чары развеялись. Из дыма немедля выскочила фигурка в балаклаве, клетчатых зимних шортах и колготках из чёрной шерсти. Она дёрнула нацистку Ксению за рыбий хвост, повалила на землю и начала пинать по туловищу и заднице.

— Зиг!.. Хайль!.. Ксюха!.. Fucking!.. Nazi!.. Bitch!.. — задорным девичьим голосом восклицала фигурка после каждого пинка. — Наше!.. Дело!.. Правое!.. Победа!.. Будет!.. За нами!..

Окерлюнд повернулась к Expressen TV. Её гнев и фрустрация достигли критической отметки. За этой отметкой к ней вернулся дар публичной речи, в том числе на иностранном языке.

— Здесь избивают детей! — выпалила она первое, что пришло в голову. — Это вам не интересно?! Почему вы задаёте нам дурацкие вопросы?! Почему не снимаете, как избивают детей?

— О, мы снимаем! — весело ответил парень с камерой, не глядя на Окерлюнд. — Мы снимаем абсолютно всё!

— Да ну их, Ларис! — крикнула Светочка по-русски. — Чего ты из-за них? Нашла детей, тоже мне... Пошли-пошли! Я тут всё сказала.

Она потащила Окерлюнд мимо журналистов и камер, мимо прильнувшего к стене Васи Гребельникова, — к дверям Дома культуры.

— Что же это такое, Света… — на ходу замотала головой Окерлюнд. — Даже здесь… Даже здесь русские воюют с русскими… Русские девочки, Боже ты мой… Бьют друг друга ногами...

Говоря это, она снова поглядела на себя со стороны, честно стараясь понять, сколько в её словах искренней боли за многострадальный русский народ и сколько жалости к самой себе, попавшей в кошмарный сон, который никак не желает кончаться. Она не успела прийти к однозначному выводу — Света Берйквист слишком быстро дотащила её до входа в Дом культуры, а там, у входа, стало не до рефлексии. Одновременно с ними прорваться в вестибюль пытались двое нацистов мужского пола — уже битых и мятых; один держался окровавленной рукой за разбитый нос, второй держался за куртку соратника и остервенело тёр пунцовые, невидящие глаза, в которые явно пшикнули из баллончика. Обоим было не больше восемнадцати, и первый — с разбитым носом — чем-то напоминал ей собственного сына от первого мужа (бровями? лбом? вытянутыми ушами?). Окерлюнд невольно остановилась, чтобы пропустить вперёд этих бедных побитых мальчиков с их нелепыми эрзац-свастиками, и представила, как по ту сторону двери, в вестибюле Дома культуры, окажет им первую помощь — не зря же она, в конце концов, ходила когда-то на курсы первой помощи.

— Лариса!!! — толкнула её под лопатку Света Берйквист. — Ты совсем чиканулась?! Чего ты ждёшь?

— Почему ты на меня орёшь?! — закричала Окерлюнд. — Почему ты весь день на меня орёшь?! Кто дал тебе право на меня орать?!

Она успела разглядеть ненависть в Светочкиных глазах, но не успела получить ответ. Её пихнули — грубо, хотя и продуманно, чтобы отодвинуть на пару шагов и при этом не сбить с ног. В следующее мгновение на битых нацистов, которые замешкались в дверях из-за своей частичной слепоты, налетели фигуры в цветных балаклавах и выволокли их обратно на площадь, и повалили на плитку, мокрую от тающего снега, и стали повторно пинать куда попало, восклицая что-то вроде «За Патрика!» и «За Масуда!», и ещё какие-то имена, которых Окерлюнд не могла разобрать.

— Что вы делаете?! Что вы делаете?! — закричала она по-русски. — Нелюди! Нелюди! Нелюди!..

Её крик потонул в рёве полицейских сирен и — мгновение спустя — в массовом свисте. Ещё через пару секунд по всей площади снова затрещали дымовые шашки. Фигуры в балаклавах, на которых орала Окерлюнд, бросили пинать нацистов. Одна из них вскинула руку с цилиндрическим предметом. Как только предмет зашипел, извергая фиолетовый дым, фигура швырнула его в сторону лестницы с Drottninggatan, по которой уже сходила, щетинясь дубинками и стволами, армия космонавтов в противогазах.

— Лариса, ну твою ж маму!!! — крикнула Светочка.

Она сгребла Окерлюнд в охапку и потащила в Дом культуры. На фоне сирен и свиста раздался новый хлопушечный треск. В воздухе за их спиной что-то запшикало. Вася Гребельников отлип от стеклянной стены, у которой стоял до сих пор. Ему вдруг тоже захотелось в Дом культуры.

— Газ! — сообщил Вася, не глядя ни на кого конкретно. — Щас газ пойдёт!

Он распихивал всех на своём пути: журналистов, Окерлюнд, Свету, отступающих леваков в балаклавах, а также Светиного Гюстава, которому наконец удалось воссоединиться с женой и вцепиться в её пальто.

— Щас понос у кого-то пойдет! — отозвалась Света. — Куда ты без очереди, Васька? Встань взад и номерок возьми, козёл ты московский!

— Аааа!!! — страшно заорал кто-то совсем рядом. — Ааааааа!!!

Позднее, в самом конце того безумного дня, Окерлюнд узнала, что орал Гюстав — ему в ухо попал газовый патрон. Но в тот момент, у входа в Дом культуры, она почувствовала только, что Светина хватка разомкнулась, Света метнулась в сторону, исчезла, и сквозь крутящиеся двери её, Окерлюнд, в конце концов пронесло бурлящее течение других, чужих людей. По ту сторону дверей, в шумящем, беспокойном вестибюле, эти чужие люди срывали балаклавы со своих молодых лиц, румяных от адреналина, махали друг другу, с кем-то здоровались, что-то совали в урны для мусора и разбегались в разные стороны. Толпа, в немалой степени состоящая из культуртрегерных дам бальзаковского возраста, охотно расступалась и провожала их светлыми взглядами, а охранники Дома культуры, парень и девушка с нашивками какой-то частной компании, вообще не обращали на них внимания. Они стояли у прозрачной стены и смотрели наружу. Снаружи, на площади, носилась в слезоточивом тумане полиция в противогазах. Она подбирала избитых нацистов и уводила на Drottninggatan и Hamngatan, к машинам скорой помощи.

Окерлюнд не видела, что творится на лице у парня с нашивками, — он не двигал головой. Зато девушка-охранница крутила голову туда-сюда, и в профиль было хорошо видно, как она улыбается.

 

21 ДЕКАБРЯ

Десять дней до Мегафлуда

Sergels torg, Kulturhuset.

В прошлый раз Окерлюнд была в Доме культуры пять лет назад, на заре своей видной консервативной деятельности. Потом не хотелось. Она испытывала идиосинкразию к местам скопления туземной интеллигенции среднего и низшего звена, а Дом культуры был флагманом таких мест, центром «леволиберальной паутины, охватившей всю страну на деньги налогоплательщиков» (так писал на «Русском Севере» В. Гребельников).

В Доме культуры (знала Окерлюнд) хронически шли совестливые форумы, чтения, спектакли и встречи c китайскими диссидентами и подпольными иранскими «режиссёрками». Их посещали училки и чиновницы в цветастых балахонах без талии, гееподобные папаши с младенцами в дизайнерских кенгуру, двадцатилетние анархо-феминистки в обносках на три размера больше или меньше, чем надо. Все эти сердобольные граждане доводили Окерлюнд до белого каления. Они сидели на форумах-чтениях и очень внимательно слушали, посасывая красное вино из многоразовых стаканчиков. Они жалели китайских диссидентов с иранскими режиссёрками, а также палестинских поэтов, сомалийских девочек и сирийских бабушек, курдов из Турции, мусульман из Мьянмы и последнего индейца племени, которое говорило на уникальном языке и жило в амазонских джунглях, вырубленных по вине мирового капитала и фашистов в бразильском правительстве. Они жалели белых медведей в Арктике и пингвинов в Антарктиде. Они вообще больше всего причитали о жертвах своего любимого «глобального климатического кризиса». О темнокожих детях, вечно тонущих где-то в Бангладеш или усыхающих где-то в Мали.

Их обильного левацкого сострадания (не раз отмечала Окерлюнд в своих выступлениях) хватало на всех, кроме русских. Если в Доме культуры и заходила речь о русских, то лучше б она не заходила вообще. Все «русские» форумы и чтения здесь проводились с единственной целью: выволочь на сцену какого-нибудь «выжившего», а ещё лучше «выжившую», и пощекотать нервы публике кровавой клюквой о русском варварстве — и чтобы сбоку всенепременнейше сидел нафталиновый публицист с фамилией на «-штейн» и комментировал эту клюкву с трагической иронией. Ну, и чтобы из UD, местного МИДа, тоже пришла бы пигалица с дредами и выступила под занавес: дескать, правительство делает всё возможное ради спасения бедных геев и феминисток, которых с утра до вечера линчуют на «российской территории». У них же здесь даже России больше не было в диплексиконе — одна «территория».

Именно так всё и было пять лет назад, в тот последний раз, когда её, Окерлюнд, занесло в Дом культуры. И было это на каком-то этаже, втором или третьем, — она не помнила точно и даже не узнавала теперь ничего вокруг. Ремонт здесь, что ли, сделали с тех пор?

Ремонт или не ремонт, а из вестибюля на нулевом этаже следовало бежать. Туда уже набилась масса журналистов, включая Expressen TV. Рано или поздно они бы опять набросились на неё с вопросами о «таком повороте событий». Окерлюнд не доверяла себе; боялась наговорить в горячке чёрт знает чего. Убегать и отмалчиваться тоже не оптимально, спору нет. Но молчание легче загладить впоследствии, легче затереть, списав на шок и неполноту информации. А чёрт знает что, снятое на видео, затереть невозможно.

Она поднялась на эскалаторе с нулевого этажа на первый. Задерживаться на первом не имело смысла — там тоже был вход и толкучка; туда тоже ломились журналисты с полицией. Окерлюнд стала искать эскалатор на второй этаж и долго, минуты три, не могла найти его; носилась кругами, словно Бастя в начале прогулки, а всего-то и нужно было повернуться, как только поднялась на этаж. Когда, задыхаясь от беготни, она встала-таки на искомый эскалатор, она заметила, что выронила где-то сумочку с таблетками. Видимо, ещё на площади. От этого озарения ей изменило всё сразу: ноги, туловище, выдержка. Окерлюнд заплакала, согнулась, будто её переломили пополам, и рухнула на колени, больно ударившись о ступеньку эскалатора. Если б не держалась за поручень, так и полетела бы вниз, на мусульманскую пару с кучерявым ребёнком лет четырёх.

Мать ребёнка помогла ей встать и сойти с эскалатора. Какое-то время она оставалась рядом. Участливо смотрела на слёзы Окерлюнд из-под своего голубого платка. Платок был из хорошего шёлка. Раза три она спросила, что случилось. Не ранили ли Окерлюнд «в хаосе на площади»? Не помочь ли ей дойти до скорой помощи? «Очень много скорых вокруг здания», — пояснила мусульманка.

У Окерлюнд хватило сил помотать головой: «Нет, спасибо». Она расплакалась ещё горче — теперь ещё и оттого, что даже эта исламская кукла в хиджабе с либерально выбившейся прядью говорила без инородного акцента, говорила музыкально и полногласно, со всеми огублениями и длиннотами — впору новости читать на радио.

— Лариса?..

Кто-то положил ей руку на предплечье.

Участливая мусульманка отступила от неё — к мужу, присевшему на корточки, и ребёнку, который карабкался на отцовские плечи. Место перед Окерлюнд заняла высокая девушка в деловом костюме. Её кофейный галстук сбился набок; верхняя пуговица блузки была расстёгнута. У девушки была тёмная кожа, едва ли не темней галстука, но до боли родные черты лица. Под стать какой-нибудь Лене или Кате из того же псковского райцентра, откуда приехала Даша Бобкова (никем не убитая, слава Тебе, Господи). Разве что губы покрупней.

— Лариса?.. — повторила девушка. — Вам чем-нибудь помочь?.. — спросила она по-русски. — Вы меня помните? Я Оля, Оля Катенде. На слушаниях в риксдаге в мае — помните? Мы встречались. Вам нужна помощь какая-нибудь?

Ах вот оно что. Ну, разумеется. Кто ж это ещё может быть с такой рожей, кожей и русским языком. Только Оленька Катенде. Дочка Таньки Ерёмкиной, широко известной сто лет назад в узких литературных кругах под идиотским псевдонимом «Ирма Грач». Образцовое межрасовое дитя, ходячая реклама светлого космополитичного будущего. Дааа, виделись в риксдаге, виделись. Сколько ей — двадцать три? Двадцать четыре? А вот поди ж ты: штатный социолог. В департаменте миграции.

Окерлюнд аккуратно вытерла глаза тыльной стороной ладони. Праведный гнев снова выручил её. Помог немного прийти в себя.

— Здрасте, Оля, — сказала Окерлюнд. — Где здесь у вас туалет?

Рука Оли Катенде отлипла от её предплечья и заботливо легла ей на спину.

— Давайте я вас отведу. Мне всё равно самой надо.

Она повела Окерлюнд мимо кафе, заполненного людьми. Как и всё остальное на этой стороне Дома культуры, кафе выходило стеклянной стеной на площадь. Часть посетителей толпилась у стекла и возбуждённо смотрела вниз, и Окерлюнд на миг представила, что они заглядывают в дымящийся кратер вулкана, который вот-вот начнёт извергаться. И у стены кафе, и за столиками многие растерянно хмурились. Они держали в руках телефоны и яростно тёрли их, и показывали друг другу. Некоторые дёргали себя за ухо, совсем как нацистка Ксения со своей улиткой.

— Сеть легла, — сказала Оля Катенде.

Они дошли до эскалатора, ведущего на третий этаж. Катенде пропустила Окерлюнд вперёд; сама встала на две ступеньки ниже. На несколько секунд их глаза оказались примерно на одном уровне.

— ...Что вы сказали? — переспросила Окерлюнд с большим запозданием.

— Мобильной сети нет. По всему центру, наверно. Вы не пробовали звонить?.. То ли хакеры у кого-то хорошие, — Катенде улыбнулась, — то ли Полиция Безопасности законы нарушает.

«Уж ты-то знаешь», — приложив немалое усилие, не сказала Окерлюнд.

Она пощупала свой телефон во внутреннем кармане шубы. Вытащить не решилась. Утром, когда её разблокировали, она минут двадцать просидела в видеочате с каким-то белорусом из отдела по борьбе с киберпреступлениями. Эти клоуны в полиции, видимо, специально подсунули ей русскоязычного сотрудника — чтоб она чувствовала особое доверие и психовала меньше. Белорус заверил её, что атака отбита. «Интегритет цифровой персоны восстановлен» — так он выразился. «Непосредственный маршрут захвата ликвидирован». Но Окерлюнд не почувствовала особого доверия. Один раз, в районе полудня, она набрала Свету Берйквист (по старинке, через номер) и один раз позвонила в Ujut. Больше к телефону не притрагивалась. Игнорировала все входящие.

— Вот сюда, через конференц-зал, — сказала Катенде на третьем этаже. — Там есть туалеты для публики.

Она по-ленински взмахнула своей межрасовой рукой со статусным маникюром. Затем — всё той же рукой, резавшей глаз Окерлюнд, — открыла правую створку двери конференц-зала. На левой створке висела красная афиша с датой и анонсом на двух языках. Возле даты белел схематичный рисунок. Он изображал женщину, сидящую на полу, обхватив колени. Лицо женщины скрывали растрёпанные волосы.

«ВМЕСТО ЖИЗНИ И СМЕРТИ: Война и сексуальное рабство в России» — успела прочитать Окерлюнд русскую версию анонса. Дата была сегодняшняя. Начало мероприятия: 18.00.

Катенде запустила её внутрь, вошла следом, закрыла за собой дверь. Шум, хлеставший по ушам всё это время, резко оборвался. Внутри зала было тихо и сумрачно. Зал не имел окон, верхние лампы не горели, и только на подиум у дальней стены падал мягкий свет.

Стулья для вечернего сеанса левацких охов и ахов по поводу «сексуального рабства в России» ещё не расставили. Катенде повела Окерлюнд по диагонали через центр пустого зала. В этом оазисе тишины каблуки Окерлюнд били по мозгам, как отбойный молоток в восемь утра в питерском дворе-колодце.

У Катенде на ногах были кроссовки на мягкой подошве. Брендовые, смарт-кэжуал. Они не гремели.

— Это вы организовали? — спросила Окерлюнд, чтобы заглушить своё громыханье. — Мероприятие это — вашего департамента инициатива?

— Ооо, нет, — усмехнулась Катенде. — Нам такие инициативы запретили после прошлых выборов. Я здесь частное лицо. С работы сбежала пораньше, чтоб маме помочь.

Окерлюнд напряглась, чтобы оставить это без комментария. Чтобы не пустить на язык следующую реплику. Ведь удавалось же иногда.

В этот раз не удалось.

— Поумерили, значит, вашу прыть, — сказала она. — Радует, что даже в этой стране к власти иногда приходят вменяемые люди.

Катенде прыснула. Причём не так чтобы разок — и всё. Нет, форменный приступ у неё начался. Они пересекли зал, свернули в закуток справа от подиума, дошли до гендерно нейтральных туалетов без табличек М/Ж, а она всё давилась смехом, не глядя на Окерлюнд.

Возле туалетов Окерлюнд не выдержала.

— Ты смейся! Смейся! — закричала она. — Смейся, пока тебя в шею не погнали из департамента. Даст Бог, у вас там по квалификации начнут брать, а не за то, что дочь Патриса Лумумбы. Даст Бог, разгонят ваше гнёздышко! Даст Бог!..

Она осеклась и застыла, тяжело дыша. В голове мелькнуло: слава Тебе, Господи. Как хорошо, что удрала от журналистов. А то ведь наговорила бы. Ой, наговорила бы.

Катенде бросила хихикать. Теперь она улыбалась одними глазами, словно глядела на пятилетнего ребёнка, который очень серьёзно рассказывал ей что-то своё, глупенькое, детское, а она, взрослая, не хотела его травмировать, рассмеявшись во весь голос.

— Вы вот что, Лариса, — сказала она, так и не услышав окончание третьего Даст-Бога Окерлюнд. — Вы пока сходите, умойтесь, пописайте — что вам там надо. С минуты на минуту мама должна подойти. Она организатор. Вы с ней пообщайтесь. Она лучше знает, как с вами разговаривать.

— Нууу, знаешь ли!.. — затряслась Окерлюнд. — Такого нахальства даже от тебя!.. Даже от тебя — я никогда не могла и подумать!..

Катенде зашла в один из туалетов и закрыла за собой дверь.

— Как! Как ты вообще себя ведёшь! — заорала Окерлюнд сквозь дверь. — Когда с тобой разговаривают старшие! Как тебя вообще воспитывали? Я понимаю, что папаша негр бог знает откуда, но мама! Мама-то русская! Чему она тебя учила? Ах да, — Окерлюнд всплеснула руками перед несуществующей публикой. — Ах да, я же забыла, кто у нас мама. Мама же у нас «автор-КА». Активистка. Мама у нас стыдится, что она русская. Мама ненавидит всё русское. Стоит ли потом удивляться, что…

— Ларисонька! — гулко донеслось издалека. — Ларисонька Терехова! Тебя ли я слышу!

Топ, топ, топ, топ — застучали в зале шаги чего-то помягче казаков и потвёрже брендовых кроссовок. Окерлюнд в панике отскочила от двери, за которой скрылась Катенде. Первой мыслью было спрятаться: забежать в свободный туалет, закрыться и сидеть на унитазе, пока не начнётся мероприятие и можно будет улизнуть из зала, так и не столкнувшись лицом к лицу с Танькой Ерёмкиной. Мысль дельная, но постыдная, ибо да как же можно? Да разве она боится этой левацкой сучки? Этой неухоженной, мятой сучки с мочалкой на голове? Да глупости, ничего она не боится. Просто неохота нервы лишний раз тратить, да ещё в такой дикий день.

Окерлюнд сделала шаг ко второму туалету. Взялась за ручку двери.

— Ларисонька! — раздалось намного ближе, чем раньше.

Боже мой, ну всё. Упущен момент. Слишком долго колебалась.

— Ларисонька, погоди. Не ходи писать без меня.

Ерёмкина подошла к ней. Она была в мешковатой куртке почти до колен и в чёрных полуботинках, как у школьника на советской картине о золотом детстве при Сталине. Волосы у Ерёмкиной, как всегда, мочалисто топорщились. Правда, цвет волос изменился: за год, минувший с их последней встречи, Ерёмкина сильно поседела. И лицо изменилось. На нём нынче не было пудры, налепленной абы как. Морщинки, складки, лопнувшие сосуды, мешки под глазами — всё выставлено на всеобщее обозрение. Видимо, поняла тварь, что пудрой здесь уже не поможешь.

— Здравствуй, Танюша, — улыбнулась Окерлюнд с чувством собственного достоинства. Во всяком случае, задумка была такая: улыбнуться с достоинством.

Ерёмкина сняла куртку и повесила на крючок напротив туалетов. Под курткой у неё, естественно, был затасканный свитер.

— Ты никак испереживалась, — сказала Ерёмкина с ноткой заботы. — Плакала?

Её лицо приблизилось, заслонило всё поле зрения. От неё пахло холодом, городом и чем-то уксусно-землистым. Экологическим моющим средством, не иначе.

— Не твоё собачье дело, — процедила Окерлюнд.

Она оттолкнула Ерёмкину и решительным шагом направилась прочь из закутка и зала. То есть, опять же, задумка такая была: решительно шагать прочь.

— Кууудааа, — сказала Ерёмкина, почти не повышая голоса.

Она схватила Окерлюнд за шубу, рывком открыла свободный туалет, зашвырнула Окерлюнд внутрь и ввалилась следом за ней, не обращая внимания на истошные вопли о помощи. В туалете она заперла дверь и протолкнула Окерлюнд из умывальни в кабинку с унитазом.

— Помогите!!! — Окерлюнд заколотила по боковой стене. — Hjääälp!!! Оля! Оленька! Оленька, ты меня слышишь?! Твоя мама совсем рехнулась! Твоя мама хочет меня убить! Hjääälp!!!

Ерёмкина взяла её за воротник и слегка потрясла.

— Если не прекратишь орать, — объяснила она, — я тебе морду разобью обо что-нибудь. Честное пионерское: разобью.

Окерлюнд перестала кричать.

— Молодец, — Ерёмкина отпустила её воротник и надавила ей на плечи. — Садись.

Окерлюнд плюхнулась на крышку унитаза.

— Я тебя засужу, — прошипела она. — Я всех твоих уродцев на депортацию отправлю. Всех твоих гопничков с площади...

Было жарко, чудовищно жарко в шубе, и отчаянно хотелось бесстрашно вскочить с унитаза и разодрать Ерёмкиной морду. Та загородила своей картофельной тушей выход в умывальню. Стояла и пялилась сверху, прислонившись к дверной раме и сложив руки на причинном месте, как футболист в ожидании пенальти. Руки, естественно, тоже были запущенные. Кожа загрубела, растрескалась, на ногтях ни следа маникюра.

Внезапно руки потянулись к ней.

— Не трогай!!! — Окерлюнд отпрянула и ударилась спиной об сливной бачок.

Ей живо представилось, как Ерёмкина сейчас вопьётся в неё своими клешнями и грубо развернёт, и поднимет крышку, и окунёт головой в толчок, совсем как тридцать восемь лет назад — с той немаловажной разницей, что тогда было наоборот: это они с Ленкой Романовой подкараулили Ерёмкину в туалете и сунули головой в очко, и очко было не белоснежным европейским унитазом, а вонючей, обмазанной чьим-то свежим поносом дырой в лучшей школе города Коммунар.

— Давай шубу возьму, — сказала Ерёмкина. — А то сидишь красная как рак. Да и обоссышь если — жалко же.

Она помогла Окерлюнд выбраться из бельгийского мехозаменителя, не вставая с унитаза, и повесила шубу на крючок в умывальне. Затем встала в прежнюю позу в дверном проёме кабинки.

— Ты вызывала нациков на охрану? — спросила она.

— ...Что? Нет. Нет. Можешь, конечно, мне не верить. Но я вообще никакого…

— Я верю, — перебила Ерёмкина. — Ты ж у нас апартеид, а не Гитлер. Тем более, «Арийская стена» на слуху сейчас. Шесть человек убили с начала зимы.

Окерлюнд нервно пошевелилась на унитазе. Господи Всевышний. Было же, было в новостях, что «Арийская стена» попалась на шести убийствах. Но это известие как-то не осело у неё в сознании. Такие известия у неё вообще редко оседали. Она не верила в «ультраправый террор», о котором вопили леволиберальные СМИ.

— Ты действительно думаешь, это они? — скривилась Окерлюнд. — Да ты бы видела их на площади. Они же детки ряженые. Кого они могут убить? Смешно! Твои гопники их как ягнят… Избиение младенцев…

— Угу, — задумчиво кивнула Ерёмкина. — Серьёзные пацаны на площадь среди бела дня не ходят. Только поросята ходят сочувствующие… — Она положила руку на диспенсер гигиенических прокладок сбоку от двери. Рассеянно забарабанила пальцами по розовой крышке. — Тебя фейком, кстати, не заливали? Прицельно? В последние дни?

— ...Чем заливали?

— Фейком. Телефон твой хакают, подключают к нейросетке. Иногда с пилотом, иногда без. Сетка тебе начинает звонить. Сообщения шлёт. Новости обновляет в приложениях. Короче, создаёт индивидуальную картину мира. Помнишь, как для Горького специальный номер «Правды» печатали? Вот, в принципе, то же самое. Только техника, как мы с тобой знаем, шагнула далеко вперед за сто лет.

Окерлюнд раздула ноздри. Без шубы, кстати, было хорошо. Без шубы всё на свете, включая Ерёмкину, казалось податливей и безопасней.

— Ну вот зачем ты кокетничаешь, Ерёмкина? — сказала Окерлюнд, вложив в голос всё доступное презрение. — Смешно! Хочешь меня убедить, что ты не в курсе? Что не ваши надо мной измывались сегодня? Чуть до инфаркта не довели. Зря стараешься, Ерёмкина. Я, к твоему сведению, всё изложила полиции. Все мои подозрения…

— Сегодня? — перебила Ерёмкина с неподдельным интересом. — Понятно… А меня в понедельник хакнули вечером. Так изящно стали заливать — я полчаса верила, как дура. В «полицию» отзвонилась в кавычках, — Ерёмкина усмехнулась. — «Полиция», веришь ли, читала мне «Москву-Петушки». В переводе. Только после этого до меня дошло. Вырубила телефон, побежала ножками в ближайший участок.

— Мне Бродского читали, — созналась Окерлюнд. — Тоже в переводе…

— Достойный выбор, Терехова! — Ерёмкина подмигнула ей. Издевательски поаплодировала, стуча костяшками по крышке диспенсера прокладок. — Ну что ж, — посерьёзнела она. — Если тебе Бродского залили, то я вообще ни черта не понимаю... В Прибалтике была осенью похожая эпидемия. Двенадцать тысяч человек хакнули. Но там как будто ясно всё. Там заливали промосковский фейк, без изысков. Про геноцид русских в Гейропе и так далее. А у нас… Тебе что писали сегодня? Что русских истребляют?

— ...Да. Девочку русскую убили. Ночью у Модулей…

— Логично, — Ерёмкина покивала. — Логично... Если б нам с Колей Орловым просто взяли и залили про линчующих нациков или, не знаю, про тайные планы правительства вести тотальную слежку за всеми — это тоже было бы в порядке вещей. Но финтифлюшки-то зачем? Креатив этот? — Она закачала головой, покусывая губы без помады. — Бродский, Веничка Ерофеев... Ни черта не понимаю… 

— Мне ещё «Света» в кавычках звонила, — сказала Окерлюнд. — Берйквист Света. Несла несусветную чушь. Понимаешь — ну, как бы из разных…

— Коллаж из разных текстов?

— Да, коллаж. И романс там был, и Бенкендорф, и… — Окерлюнд запнулась, не зная, как назвать агитматериалы «Русского сердца» в беседе с Ерёмкиной. — Всё на свете...

— Представляю. Коля — ты же Колю Орлова знаешь? С брачующимися который работал?

— Да знаю, конечно...

— У Коли была с Данькой Свечиным аналогичная беседа. Свечин песнями «Аукцыона» говорил. Цитировал Мишеля Фуко, Ингмара Бергмана. «Симпозиум» платоновский… Ой, а кстати, — оживилась Ерёмкина. — Кстати! — Её взгляд перестал блуждать по полу, загорелся, упёрся в Окерлюнд. — Страсть до чего кстати! Раз уж ты здесь, Ларисонька.

— Что «кстати»? — напряглась Окерлюнд. — Ты учти: я в твоих мероприятиях участвовать не намерена. Ни под каким соусом.

Ерёмкина пропустила это заявление мимо ушей.

— Мы тут из Данькиного мультика видео сделали, — сообщила она. — Помнишь группу, которую повязали за Модулями и выдали в Новгород? В прошлом октябре? Группа Даниловой-Тищенко. Их первых по новому закону о депортации провели. Данилова, Дубовка, Городниченко, Заварзин, Искалиева…

Ерёмкина перечисляла фамилии по алфавиту, без единой запинки. Очевидно, не в первый раз.

— Помню, — буркнула Окерлюнд, не дослушав.

— Свечин, оказывается, мультик про них нарисовал, пока в Эстонии сидел. Очень трогательный мультик. Сегодня у нас будет премьера, посмотришь. Мы туда эпилог приделали о судьбе группы Даниловой-Тищенко после депортации. Почти про каждого удалось что-то выяснить. Ты же у нас против депортации, Терехова?

Куда она клонит? Что ей на это ответить? Скажешь «нет» — выйдет некрасиво и неправда. Всем, включая Ерёмкину, прекрасно известно, что «Русское сердце» считает «закон о так называемой "прозрачной миграции" в его нынешней форме ещё одним бесчеловечным проявлением законодательной русофобии» (В. Гребельников, из прошлогоднего пресс-релиза). А скажешь «да» — что вообще будет, если сказать ей «да»?

— Короче, против, — ответила за неё Ерёмкина. — А раз ты против, ты у нас сегодня выступишь.

— Даже не мечтай.

— Расскажешь о депортированной по имени Мира Искалиева. Она жива, находится в Новгородской области. Сидит на электронном поводке. Её насилуют. Несколько месяцев насиловали бессистемно, все кому не лень. Потом ополченцам продали. Я тебе скину шпаргалку с фактами — подготовишься.

— Не-не-не-не-не, — Окерлюнд задрала указательный палец и замотала головой. — Даже не мечтай.

— Сначала расскажешь о Мире Искалиевой. Потом сделаешь заявление от имени «Русского сердца». Скажешь, что «Сердце» скорбит и негодует. Потребуешь полной отмены законов о «прозрачной миграции» — всего пакета, от и до. Скажешь, что законы людоедские, русофобские, нарушают все конвенции, заповедям христианским противоречат. Ты умеешь, когда надо. Я знаю.

— Танюша, — Окерлюнд скрестила руки на груди. — Ну даже если б я верила в эти дикие сказки о русском фашизме и русском рабстве. Даже если бы вся тысячелетняя история России не показывала, что рабство глубоко чуждо нашему менталитету, что сама идея рабства вызывает у нас отторжение на генетическом уровне. Ты же понимаешь, что я не могу вот так вот взять и выступить от имени организации. Такие вещи надо согласовывать, выносить на обсуждение. У нас нюансированная позиция по этому пакету. Мы, как тебе, несомненно, известно, выступаем за дифференцированный подход. Как и все разумные люди, мы выступаем за ужесточение законодательства в отношении мигрантов из стран, находящихся вне европейского культурного пространства. В то же время, мы убеждены…

Ерёмкина оторвалась от дверной рамы и склонилась над Окерлюнд. Её лицо снова оказалось слишком близко. По спине Окерлюнд побежали мурашки. Желание опорожнить мочевой пузырь, до той поры терпимое, вдруг сделалось почти невыносимым.

— Терехова, — сказала Ерёмкина громким шёпотом. — Во-первых, «нюансированная политика» — это недавняя калька с гейропейского языка. А ты же у нас корневая русская интеллигенция. Корневой русской интеллигенции западло употреблять причастие «нюансированный» в таком смысле. Во-вторых, Терехова, ты забываешься. — Лицо Ерёмкиной придвинулась ещё ближе; теперь её нос почти касался лба Окерлюнд. — Я тебя терплю. Но я тебя терплю, пока ты людям помогаешь. Если ты не будешь помогать людям — если ты, скажем чисто теоретически, не выступишь с проникновенной речью на предстоящем мероприятии, то группа неравнодушных граждан сегодня же настучит на тебя в отдел по борьбе с экономическими преступлениями. У этих граждан, как тебе, несомненно, известно, есть папка. Называется Ujut или как-то так. В папке улики и показания свидетелей. Много-много гигабайт. Уклонение от налогов, рассчёты наличкой, двойная бухгалтерия, подлог, злостные нарушения закона об НКО. Всё в соответствии с нашими традиционными ценностями. Вспомнила?

Окерлюнд сжала веки, тщетно пытаясь удержать за ними слёзы бессилия. Она понимала, что унижаться дальше уже некуда, дно достигнуто и пробито, но плакать перед Ерёмкиной всё равно было стыдно до рези в горле.

— Какая же ты сучка, Ерёмкина, — прохрипела она. — Злобная, русофобная сучка... Мало мы тебя в школе…

Она зажмурилась ещё сильней. Она ждала, что Ерёмкина ударит её сразу вовсюда или как минимум раздерёт лицо ногтями. Но ничего такого не последовало. Несколько секунд Ерёмкина просто молчала.

— Я, кстати, прямо от Владислава сюда приехала, — сказала она после молчания. Судя по звуку её голоса, она выпрямилась и отступила в умывальню. — Ты у него две сессии подряд пропустила. Времени нет?

Окерлюнд открыла глаза.

— Он тебе… Он тебе… — Она не могла совладать с голосом. — Он тебе про меня рассказывает?..

Ерёмкина покачала головой.

— Нет. Это мне тоже неравнодушные граждане донесли. Владислав мне ничего ни про кого не рассказывает. Я тебе даже больше скажу. Я двенадцать лет хожу по терапевтам. В четырёх разных странах. Никого порядочней Владика мне не попадалось.

На её лице было трудно читаемое выражение: то ли безмерная горечь, то ли последний оскал терпения, которое вот-вот лопнет. 

Верить ей? Или не верить? Кому вообще верить после сегодняшнего? Как вообще жить, не зная, кому вообще верить?

— Слушай... — в конце концов сказала Окерлюнд. — Раз уж о Владиславе заговорили... Ты, случайно, венлафаксин не пьёшь?.. Я к тому, что, может, у тебя с собой есть? А то я сегодня не приняла вовремя. А потом сумку на площади посеяла... В сумке таблетки...

— Я эффексор пью, — сказала Ерёмкина, не моргнув глазом. — Но это то же самое вроде, да?

Окерлюнд с облегчением кивнула и привстала, чтобы поднять крышку унитаза и спустить штаны.

— Ага. То же самое. Действующее вещество то же самое. Название просто другое.

Окончание следует.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
0 комментариев
Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

В один ужасный, но возможный день в России начнётся большая война, и на запад потянутся миллионы российских беженцев. В первой части трилогии «Русское сердце бьется за всех» Константин Зарубин рассказывает о судьбе известного писателя, который в Москве руководил фабрикой пропаганды, а в Европе стал искать помощи у леваков-идеалистов
В один ужасный, но возможный день в России начнётся большая война, и на запад потянутся миллионы российских беженцев. В декабрьском рассказе «Моя прекрасная исландка» Константин Зарубин описал судьбу одного из них — известного писателя Меняева, который в Москве руководил фабрикой пропаганды, а в Европе стал искать помощи у леваков-идеалистов. Новелла «Вас любит московский художник» продолжает рассказ о беженцах из охваченной войной Москвы. Её главные герои — бывший подчинённый Меняева, рядовой создатель фальшивого видео, и мать-одиночка, живущая в русском гетто
Новелла «Вас любит московский художник» продолжает рассказ о беженцах из охваченной войной Москвы. Её главные герои — рядовой создатель фальшивого видео, и мать-одиночка, живущая в русском гетто