Все новости

Редакционный материал

Лица «Народной Воли». Софья Перовская

«Сноб» продолжает цикл материалов, посвященный 140-летию создания «Народной воли», рассказами о наиболее ярких фигурах, в разное время связанных с этой террористической партией. На этот раз речь пойдет о Софье Перовской — девушке, прервавшей жизненный путь Александра II

10 октября 2019 19:12

Cофья Перовская Фото: Wikimedia Commons
  1. К 140-летию «Народной воли». Почему русские радикалы выбрали террор
  2. Когда политика становится террором. К 140-летию «Народной воли»
  3. Гремучий студень для имератора. К 140-летию «Народной воли»
  4. Цареубийцы и суд. К 140-летию «Народной воли»

О «Народной воле» можно судить не только по совершенным ею действиям, оставившим след в российской истории, не только по программе и взглядам, разделяемым ее членами, — ее силу и слабость составляли те человеческие типажи, которые оказались привлечены поставленными целями и вовлечены в ее деятельность. Как и всякая опасная и преследуемая властями деятельность, работа «Народной воли» могла привлечь к себе достаточно разных по психологическому складу людей, к их поступкам и сделанному на жизненном пути выбору не всегда приложимы готовые шаблоны. И все же, если считать «Народную волю» одной из прародительниц русских антиправительственных организаций, судьбы некоторых членов этой партии в каком-то смысле являются архетипами, о которых приходится вспоминать спустя 140 лет при других политических обстоятельствах.

Одним из таких архетипов, безусловно, стала Софья Перовская — 28-летняя девушка, сумевшая организовать и привести в исполнение теракт против Александра II и вскоре после этого повешенная на Семеновском плацу (это был первый в России случай казни женщины за политическое преступление). Она в каком-то смысле стала лицом осуществленного цареубийства. Ей — как незадолго до того и Вере Засулич — суждено было стать иконой революционного движения и тираноборчества не только в России, но и среди левых радикалов многих других стран.
Считается, что японский поэт-антимилитарист Исикава Такубоку, посвятивший Перовской стихотворение «В старом чемодане», назвал свою дочь в честь казненной народоволки. В одном из написанных им пятистиший говорится:

Русское имя Соня
Дал я дочурке своей,
И радостно мне бывает
Порой окликнуть ее.

Как о «любимой героине» говорил о Перовской Бернард Шоу. Ее образ действительно почти идеально вписывался в представления эпохи о самоотверженной героине, мученице, бросившей свою жизнь на алтарь служения великой цели. Разумеется, между образом и реальной личностью полного совпадения быть не может, однако возник он все же не случайно и далеко не на пустом месте.

Дочь царственных мужей

Среди слагаемых образа Перовской немаловажно ее происхождение. История ее семьи восходит к Алексею Разумовскому — сыну украинского казака, еще подростком за выдающуюся красоту и красивый голос отобранному певчим в придворный хор и вскоре обратившему на себя внимание будущей императрицы Елизаветы Петровны. Впоследствии Разумовский станет фаворитом российской монархини, получит графский титул и превратится в одного из самых богатых вельмож государства. Согласно многим свидетельствам современников, он считался тайным мужем императрицы. Алексей Разумовский умер бездетным — его состояние перешло к брату Кириллу, также ставшему при Елизавете влиятельным вельможей, президентом Академии наук и последним малороссийским гетманом, имевшим многочисленную семью: шесть сыновей и пять дочерей. Старший сын Кирилла Разумовского — Алексей Кириллович, ставший министром просвещения и основавший на этой должности Царскосельский лицей, также имел многочисленное потомство: помимо четырех законных еще 10 внебрачных детей. Заботясь о будущем своего незаконнорожденного потомства, он взял всех в свои воспитанники, а позже, используя имеющееся влияние, сумел записать в дворянское сословие и дать новую фамилию Перовские (напоминая о подмосковном селе, где, согласно легенде, императрица Елизавета обвенчалась с основателем рода Разумовских).

Портрет Алексея Разумовского Фото: Wikimedia Commons

Родившаяся в 1853 году Софья Перовская принадлежала, таким образом, к семье, уже входящей в круг российской аристократии, но не имевшей старинного происхождения, восходящей к незаконным детям вельможи, чей родственник, вспоминая обидное выражение Пушкина, в свое аристократическое достоинство «прыгнул из хохлов».

И все же связь Перовских с возможным тайным мужем императрицы Елизаветы делала жизненный путь Софьи парадоксальным образом вписанным в историю рода. Один из ранних биографов революционерки Николай Ашешов сформулировал это так: «О цареубийце можно, следовательно, сказать, что среди ее предков были хотя и не царствовавшие формально, но царственные мужи».

Взглянуть на бешеную собаку

Перовские, как относительно новая аристократия, не имели больших земельных владений — свое положение им приходилось подтверждать военной или гражданской карьерой. В ней добились успеха многие представители этой фамилии. Лев Перовский — один из «воспитанников» Алексея Разумовского, ставший первым обладателем фамилии, — много лет был министром внутренних дел, его брат Василий Перовский с 1832-го по 1842 год занимал пост военного губернатора Оренбурга, много лет отвечал за азиатский «фронтир» России и был одним из инициаторов экспансии империи в сторону Туркестана. Родной дед Софьи Перовской не добился столь выдающихся достижений в карьере, но все же достаточно успешно продвигался по служебной лестнице, был одно время губернатором Таврической губернии и позже жил в Крыму. Отец Софьи Перовской Лев Николаевич также пошел по пути, типичному для многих представителей его семьи, пройдя военную службу, а затем стараясь более или менее успешно добиться заметных административных должностей. Женат он был на дочери небогатого помещика из Гомельской губернии Варваре Веселовской, родившей ему четверых детей, младшей из которых и была Софья. С точки зрения знатности и влияния семейств мужа и жены брак, очевидно, был неравным.

Брат Софьи Перовской Василий, оставивший воспоминания о сестре, а также некоторые другие ранние биографы Перовской считали, что одной из отправных точек, повлиявших на формирование взглядов будущей революционерки, стали сложные отношения в семье.

Лев Николаевич Перовский был достаточно тяжелым, склонным к переменам настроения человеком, свою жену он упрекал в провинциальности и отсутствии светских манер (а при выстраивании и поддержании необходимых для карьеры знакомств это был не совсем пренебрежимый фактор). Нередко из-за разных мелочей он устраивал жене довольно неприятные сцены. По воспоминаниям Василия Перовского, такие сцены стали учащаться, когда Софье исполнилось уже 11 или 12 лет, на подходе к подростковому возрасту. Софья, как и другие дети, была на стороне мягкой и безответной матери, сама же она унаследовала скорее отцовскую жесткость характера. Это, возможно, формировало протест и стремление к поискам справедливости.

Брат в своих воспоминаниях указывает и еще одну черту характера Софьи, которую он запомнил из детства, — ее органическую неспособность пугаться. В частности, он приводит случай, как однажды летом, когда семейство было в Крыму, на двор имения забежала громадная бешеная собака и устремилась по тропинке навстречу Соне: «Сильно испугавшись, я крикнул ей, чтобы она поскорее сошла в сторону и встала неподвижно, чтобы не обратить на себя внимание собаки, а сам побежал догонять ее. Соня отошла в сторону — не больше 4–5 шагов — и спокойно смотрела на собаку, пока она пробегала мимо, после этого я мог уже стрелять в нее». Так спокойно она будет встречать не одну болезненную стихию, которая прокатится через ее жизнь.

Попытка Дмитрия Каракозова убить Александра II 4 апреля 1866 года. Иллюстрация А. Кардовского Фото: Culture Club/Getty Images

Первый выстрел

Вряд ли, изучая детские и подростковые годы Софьи Перовской, можно найти что-то, предопределившее ее вступление на революционный путь. Грубые выходки отца по отношению к матери едва ли были чем-то из ряда вон выходящим даже в благородных семьях той эпохи. Хотя в некоторых биографиях Льва Перовского действительно пытались изобразить монструозным тираном, сын Василий отрицает, что он был таковым. По его словам, детство Перовских было, скорее, счастливым. Тем не менее особая связь с матерью и холодная отстраненность в общении с отцом стали важной чертой отношений Софьи со своими родителями.
Лев Перовский делал более или менее успешную карьеру, соответствующую его положению и отчасти опирающуюся на семейные связи. Вершиной его карьеры стало назначение на пост губернатора Санкт-Петербурга в 1865 году. Впрочем, вскоре Перовскому пришлось расстаться с должностью, причем причиною стал революционный терроризм. В 1866 году Дмитрий Каракозов стрелял в Александра II у ворот Летнего сада, открыв счет покушениям на монарха. Небывалое в российской истории происшествие повлекло за собой и персональные решения: Перовского, формально отвечавшего в том числе за порядок в городе, срочно отправили в отставку и направили в Совет внутренних дел. Это была «тупиковая» должность, не предполагавшая дальнейшего продвижения по службе и дававшая довольно скромное жалование. Так начало революционного террора впервые отразилось на судьбах членов семьи Перовских.

От математики в новую жизнь

Хотя 15 лет спустя Перовской предстояло завершить дело, начатое Каракозовым, едва ли этот выбор можно считать предопределенным. К нему подводили разные обстоятельства, и не в последнюю очередь характер Софьи и готовность идти до конца в том, что ей казалось правильным и справедливым. Должно было пройти много времени, прежде чем таким справедливым и нужным делом она признала цареубийство. В свои же 16–17 лет Софья была всего лишь подхвачена общим молодежным бурлением, порожденным реформами Александра. В этом бурлении могли соединяться как политические освободительные стремления, так и не менее сильные желания к личной эмансипации.

Одним из первых самостоятельных решений Перовской стала запись на женские курсы, открывшиеся в 1869 году в Петербурге недалеко от Аларчинского моста. Эти курсы еще не соответствовали уровню высших учебных заведений — в них интересующимся девушкам всего лишь излагали программу мужских гимназий по естественным и точным наукам. В те годы сама мысль о том, что женщинам зачем-то может потребоваться хорошее знание физики и математики, многим в России казалась почти крамольной. Однако идея равенства в обучении для мужчин и женщин привлекла талантливых преподавателей и нередко увлеченных учениц. Поскольку и те, и другие разделяли одинаковые взгляды, курсы становились также и идейным полюсом притяжения: там встречались и знакомились девушки, которые хотели большего, чем то, что общество считало «положенным» и «приличным» для девиц соответствующего возраста и положения.

Известно, что Перовская показала на курсах большие способности к математике. Ее преподавателем был Александр Страннолюбский, который, среди прочего, давал уроки математического анализа 18-летней Софье Корвин-Круковской, будущей первой женщине — профессору математики Софье Ковалевской. Он отметил безусловный талант Перовской. Позже она стала заниматься математикой по самостоятельно выбранной французской программе. Склонность к сухому и четкому анализу сохранилась у нее и во многих других жизненных занятиях.

Посещение женских курсов открывало много других возможностей как интеллектуального, так и бытового свойства. Летом несколько курсисток вместе с Перовской устраиваются на общую квартиру для того, чтобы посещать занятия в химической лаборатории Александра Энгельгардта.

Сама возможность свободного проживания со сверстницами схожих убеждений без надзора семьи в те годы становилась общественным вызовом. Перовская стала одной из жилиц общей квартиры лишь потому, что ее отец уехал на лечение за границу и спрашивать его согласия необходимости не было.

Софье Перовской, впрочем, вскоре пришлось столкнуться с патриархальными правилами в прямом значении этого слова. Вернувшийся из-за границы отец, увидев на своей квартире товарищей Сони по курсам, пришел в негодование от их внешнего вида и манер и потребовал от дочери более не приглашать их к себе, пригрозив лишить ее права посещать курсы. Угроза была серьезной, однако в ответ Соня, твердость характера которой уже давала о себе знать, просто ушла из дома.

По существующим тогда (да и сейчас) в России нормам девица ее лет не имела права жить самостоятельно, не получив согласия отца. Софья Перовская в 17 лет решилась на открытый личный бунт, который впервые привел ее к столкновению не только с семейной, но и с государственной властью. Взбешенный отец объявил Софью в полицейский розыск. Впрочем, в это время в России уже существовала «инфраструктура» для помощи решившимся на такой бунт — система молодежных кружков, многие участники которых жили в коммунах, то есть в снимаемом вместе жилье с совместным хозяйством. Софью прятали по разным общежитиям подобного рода, позже она на всякий случай выехала в Киев и стала думать о фиктивном браке как о возможности освободиться от семейной власти, которую охотно и бескорыстно предоставляли девицам их товарищи-студенты. Впрочем, в конце концов отец смирился с нравом дочери и через своего сына передал ей необходимые бумаги, дающие право на отдельное проживание. Общение с отцом прервалось на несколько лет, но Соня оставалась привязана к матери и посещала ее, когда отца не было дома, проходя через черный ход.

Владимир Маковский. Картина «Вечеринка». 1875-1897. Государственная Третьяковская галерея, Москва Фото: Wikimedia Commons

Нравственный диктатор

После этого несколько лет Соня жила в различных коммунах, организованных молодежью, увлеченной социалистическими идеями: социализм в те годы казался наиболее полным выражением всех освободительных устремлений и желания смотреть на мир глазами прогрессивной науки. Сам термин «коммуны» и вообще упоминания о совместном и самостоятельном быте молодежи после эры хиппи рисуют вполне однозначные картины. В реалиях 1870-х годов что-либо подобное было, кажется, непредставимо, прежде всего из-за личных установок таких «коммунаров». Идейные причины, которые толкнули их на путь общей самостоятельной жизни, делали маловозможным откровенно плотские отношения (хотя, разумеется, из такого правила могли быть исключения).

Брат Софьи Перовской Василий в своих воспоминаниях пишет между прочим о том, как однажды в те годы в гостях у Сони стал свидетелем разговора с ее старшей подругой Анной Вильберг: «Не помню уже, по поводу чего зашел разговор о ранних браках, которые, по ее мнению, не требуются даже правильным развитием организма, которое заканчивается значительно позже — под тридцать лет или около того; а более раннее проявление половой потребности вызывается ненормальными условиями городской жизни с ее зрелищами, балетами, танцами». По воспоминаниям подруг Софьи, женский вопрос, вообще угнетение и неравенство женщин были важной темой, которая волновала ее еще на женских курсах. Феминистская повестка, как это назвали бы сейчас, оказывалась для нее важным внутренним стержнем, который определял и взгляды на другие проявления несправедливости и угнетений.

Многие современники, оставившие воспоминания о Перовской, отмечают ее, скорее, недоверчивое отношение к мужчинам, которое, впрочем, менялось на теплое товарищеское общение после более близкого знакомства и выяснения общих взглядов. Тем не менее она комфортнее чувствовала себя с женщинами, считая их, как утверждали некоторые, «нравственно выше мужчин» (с годами, впрочем, категоричность таких суждений могла меняться). По-видимому, сложные отношения с отцом и симпатии к мягкой матери наложили отпечаток на ее взгляды. При этом Перовская с ранних лет умела притягивать к себе близких по убеждению людей и становиться центром их общества. Сначала это проявлялось с девушками, затем и в смешанных компаниях. Вряд ли тут дело было в каком-то несомненном обаянии. Все, однако, отмечали силу характера, которая соединялась с какой-то юной трогательностью, что, видимо, располагало к себе.

В 1870-е годы Перовская стала важным участником кружка «чайковцев» — его членами были многие будущие революционеры, в частности, Петр Кропоткин и Сергей Степняк-Кравчинский. Николай Чайковский, по имени которого был назван кружок, пытался очистить русское социалистическое движение от того пятна на репутации, которое оставил на нем процесс Нечаева: в деятельности членов кружка не допускалось никаких заговорщицких тайн, сводилась же она прежде всего к самообразованию и агитации. Видимо, боясь следа нечаевщины, чайковцы постановили допускать в свою среду новых кандидатов только после тщательной проверки, критерием которой была и нравственная репутация соискателя. Перовская прекрасно вписывалась в такую среду.

«Со всеми женщинами в кружке у нас были прекрасные товарищеские отношения. Но Соню Перовскую мы все любили. С Кувшинской, и с женой Синегуба, и с другими все здоровались по-товарищески, но при виде Перовской у каждого из нас лицо расцветало в широкую улыбку, хотя сама Перовская мало обращала внимания и только буркнет: “А вы ноги вытрите, не натаскивайте грязи”», — вспоминал позже Кропоткин. По его словам, в нравственных вопросах Перовская была «ригористка, но отнюдь не проповедница». Вера Фигнер, которая познакомилась с Перовской позже, также отмечала, что «в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость», при этом к товарищам она была «требовательна и строга». А Степняк-Кравчинский в своих воспоминаниях дает ей определение «нравственного диктатора» кружка чайковцев. Кропоткин, считая, что Перовская, скорее, напускала на себя строгость и многое готова была понять в своих товарищах, добавляет: «Только по одному пункту она была непреклонна. “Бабник”, — выпалила она однажды, говоря о ком-то, и выражение, с которым она произнесла это слово, не отрываясь от работы, навеки врезалось в моей памяти».

Из таких описаний складывается довольно противоречивый образ девушки, многие черты которого, видимо, могут показаться, не слишком привлекательными. Нередко именно так описывают современных феминисток — жесткими и холодными натурами, склонными взвешивать поступки других на своих нравственных весах. Впрочем, действительно теплые воспоминания ее товарищей позволяют думать, что в Перовской было и многое другое.

Заседание особого присутствия Правительствующего Сената по делу о злодеянии 1 марта Фото: DeAgostini/Getty Images

Дорога к эшафоту

Дальнейшая жизнь Софьи Перовской оказалась продиктована ее убеждениями, а также реакцией властей на шаги, совершаемые ею и ее товарищами. В 1872 году, еще до «безумного лета» хождения в народ 1874 года, она отправилась в деревню — проводить прививание оспы и помогать сельским учителям. Тем не менее через несколько лет она оказалась арестована и привлечена к общему «процессу 193», где судили участников «хождения». После ареста отец добился, чтобы дочь отдали ему на поруки — это было их последним сближением. Как позже Софья рассказывала своему брату, когда Лев Николаевич впервые увидел дочь, привезенную из дома предварительного заключения, он расплакался, чем очень тронул — она также заплакала. Тем не менее жить вместе им было тяжело — вскоре Лев Перовский добился разрешения для дочери уехать в Крым, где в имении Приморское постоянно жила ее мать. Если верить воспоминаниям брата, несколько лет, проведенные в Приморском, были довольно счастливым и беззаботным временем: Соня, как и Василий, продолжали поддерживать революционные знакомства, иногда в имении гостили их товарищи, и мать, судя по всему, встала на сторону детей.

На судебном процессе, состоявшемся только в 1878 году, Перовскую оправдали, однако вскоре власти административным декретом решили отправить многих оправданных в ссылку. В их число вошла и Перовская. Она не подчинилась решению о высылке в Повенец и сбежала во время перевозки. Как рассказывал ее брат Василий, который поддерживал с нею связь и после побега, Софья, по ее собственным словам, долго не могла решиться осуществить свое намерение, поскольку перевозившие ее жандармы обращались с нею хорошо, и она не считала возможным ввергать их в неприятности. Лишь после того, как в положенный срок жандармов сменили, Перовская исполнила свой план. Чувство справедливости распространялось у нее и на слуг режима.

Многие отмечают, что Перовская до последнего сопротивлялась планам будущих создателей «Народной воли» перейти к организованному террору. Она сохраняла идеалы чайковцев и внутренне была больше склонна именно к пути пропаганды в деревне — лишь убежденность, что правительство полицейскими преследованиями перекрыло все пути к мирной пропаганде, а также само возмущение преследованием товарищей (еще не встававших на путь терроризма) заставило ее принять выбор народовольцев. Сделав это, она твердо идет по намеченному пути: участвует в подготовке покушений на императора и отдает все силы для исполнения намеченной цели.

Как отметил один из членов «Народной воли» Аркадий Тырков, «она точно мстила Александру II за то, что он оторвал ее от мирной, спокойной работы пропагандистки». В последние месяцы жизни Перовской произошло еще одно яркое событие — роман с другим ключевым членом исполкома «Народной воли» Николаем Желябовым. Здесь прежняя твердость и холодность Перовской уступили место горячему чувству, она впервые встретила того, в кого не смогла не влюбиться.

Желябов — сын простого крепостного крестьянина (впрочем, получившего образование по инициативе помещика) — так описывал в одном из писем свое происхождение:

«Мы из помещичьих дворовых — оба деда, по отцу и матери, вывезены были своим барином, помещиком Штейном (...) в Крым в первые годы этого столетия из крепостной губернии (...) В Крыму Штейн роздал крестьян в приданое дочерям, иных продал». Судьба и убеждения соединили его с дочерью аристократа, причем в тех условиях, когда этот гражданский брак нельзя было считать неравным ни с чьей стороны. Та же судьба определит им после успешного покушения на Александра II общую смерть на эшафоте.

На судебном процессе, где участь Перовской как цареубийцы была решена, она позволила себе одно замечание в ответ на громкие обвинения прокурора: «Относительно фактической стороны обвинений я не буду ничего говорить, — я все их подтвердила на дознании; но относительно обвинения меня и других в безнравственности, жестокости и пренебрежении к общественному мнению (...) я позволю себе возражать и сошлюсь на то, что тот, кто знает нашу жизнь и условия, при которых нам приходится действовать, не бросит в нас ни обвинения в жестокости, ни в безнравственности».

Перовская, как и Желябов, отказалась от посещения священника перед казнью. По воспоминаниям, оставленным анонимным тюремным служащим, в последние дни перед исполнением приговора Перовская сохраняла спокойствие, служители обращали внимание на ее манеры, готовность благодарить за каждое даже незначительное дело и корректное общение со всеми, включая жандармов. Чувство справедливости не оставляло ее и в камере смертников.

Многие видевшие публичную казнь, куда приговоренных народовольцев на специальных колесницах везли к эшафоту на Семеновский плац, вспоминали, что щеки Перовской до последнего горели ярким румянцем, что резко контрастировало с побелевшими лицами остальных первомартовцев.

Посмертная судьба Перовской противоречива — само отношение к революции и террору заставляет искать пятна на образах тех, кто был иконой для многих поколений революционеров. Но, возможно, даже не стремясь поклоняться такой иконе, стоит присмотреться, какие личности в свое время вышли на Екатерининский канал, чтобы убить царя.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
0 комментариев
Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

«Сноб» продолжает цикл материалов, посвященных юбилею создания партии «Народная воля». Новый выпуск посвящен суду над организаторами убийства Александра II. Как подсудимые объясняли свои цели и к каким последствиям привела их казнь
По просьбе «Сноба» историк Станислав Кувалдин вспоминает самых известных российских перебежчиков в западные страны. В этом выпуске речь пойдет о революционере Сергее Степняке-Кравчинском, дружившем с Бернардом Шоу, прославлявшем технический прогресс и от него и погибшем
Как одно неудачное покушение сделало политический терроризм оправданным в глазах российского общества