Все новости
Редакционный материал
Бунт против болезни.

Почему люди устраивают беспорядки во время эпидемии

История знает не один пример, когда реакцией на эпидемии становились городские восстания и погромы. По-видимому, эта одна из привычек, от которой не так просто избавиться
8 июня 2020 15:35
Сожжение евреев во время эпидемии Чумы в Европе 1346-1350 гг. Миниатюра Пьера дю Тилта из рукописи хроники Жиля Ле Мюизи Иллюстрация: Wikimedia Commons

Уличные бунты, происходящие по всей территории США на фоне далеко не окончившейся пандемии коронавируса, могут дать известные поводы для осуждения: бунтовщики и мирные демонстранты, разумеется, нарушают все возможные карантинные меры, а значит, увеличивают опасность дальнейшего распространения COVID-19. И тем не менее людей что-то гонит на улицу и заставляет в массовом пароксизме разбивать витрины и просто собираться в большие группы. Причины взрыва уличных протестов, очевидно, еще долго будут анализировать различные эксперты в области политологии, социологии и иных общественных наук, однако уже сегодня нынешние беспорядки можно вписать в историю бунтов и восстаний, происходивших на фоне эпидемий в разных частях света и в разные эпохи. Страх перед невидимым источником смерти, нарушение привычного хода жизни и вынужденные ограничения дают много поводов для массового беспокойства, раздражения и отчаяния, которое может находить выходы в том числе в коллективных выплесках гнева и насилия. На протяжении человеческой истории подобное случалось неоднократно. И каждый такой случай по-своему примечателен.  

Черная смерть и другие зверства

Известно, что во время Черной смерти — опустошительной эпидемии чумы в Европе 1346–1350 годов, ставшей в европейской культуре в каком-то смысле эталоном эпидемической катастрофы, — в распространении болезни обвинили евреев, якобы отравивших колодцы. По некоторым свидетельствам, чума действительно в меньшей степени задевала изолированно живущих в гетто евреев, которые, следуя религиозным предписаниям, совершали омовения гораздо чаще, чем среднестатистические средневековые горожане, и при этом, как правило, действительно редко пользовались общегородскими колодцами. Результатом стала волна массовых убийств: во многих городах средневековой Германии еврейские общины поголовно сжигали заживо или вырезали горожане. Искать объяснения происходившему в те годы достаточно сложно, но, возможно, этот взрыв зверства был связан с тем, что эпидемия чумы оказалась бедствием, перед которым обнаружил бессилие весь набор знаний эпохи. Люди не понимали, что делать, поскольку общий набор традиционных знаний о болезнях в борьбе с чумой оказывался бесполезным, а опустошительные последствия эпидемии вызывали ужас и требовали хоть какого-то действия.

В ситуации, когда люди встречаются с общей смертельной угрозой или просто чем-то сильно пугающим, не случавшимся прежде, и не знают, как защититься от опасности хотя бы на уровне успокаивающих ритуалов, реакция может оказаться чудовищной. То, что в XXI веке напуганные люди предпочитают жечь железные вышки мобильной связи, а не других людей, успокаивает лишь отчасти, учитывая, насколько сложным становится мир и насколько вероятно появление в нем новых, прежде невиданных угроз. В пользу человечества говорит, впрочем, то, что следующие волны чумы в средневековой Европе уже не вызывали столь диких обвинений и массовых расправ. Отчасти из-за того, что в следующих эпидемиях жертв было меньше: Черная смерть выкосила наиболее уязвимых, а выжившие и их потомки оказывались чуть менее восприимчивы к новым вспышкам. Отчасти потому, что европейцы поняли некоторые общие закономерности распространения болезни, стали организовывать карантины, разработали средства и методики лечения, которые, по крайней мере, согласно общественному убеждению, воздействовали на чуму. Иными словами, у людей появился более выбор из более рациональных действий, которые можно было предпринять, когда начиналась эпидемия — это снижало побуждение к массовым убийствам. Впрочем, спустя два века после Черной смерти распространение чумы стали приписывать ведьмам, и хотя масштаб расправ в этом случае был несопоставим с массовым уничтожением евреев в XIV веке, все же это убеждает, что в определенные моменты люди с готовностью возлагают вину за пугающие их явления на тайные могущественные силы и вообще верят в существование различных направленных против них заговоров.

Убийство архиепископа Амвросия, гравюра Шарля Мишеля Жоффруа, 1845 Иллюстрация: Wikimedia Commons

Бунт за икону

История России также знает примеры народного возмущения в период массовых эпидемий. Один из них — Чумной бунт 1771 года во время вспышки чумы в Москве. Впрочем, здесь причиной оказался не столько страх перед тайными силами, сколько непонимание действий городских властей, которые после первых случаев болезни в ноябре 1770 года долго не могли определить четкие меры борьбы с эпидемией. К примеру, в городе, где жители умирали тысячами, не была налажена эвакуация неприбранных трупов, они оставались разлагаться на улицах или в жилищах. Карантин не успели вовремя установить, а после установления плохо следили за его соблюдением. При этом, зная о чуме, многие крестьяне отказывались везти в Москву припасы — в городе подскочили цены на еду, многих продуктов не хватало. Фактически вся городская администрация покинула Москву — из города уехали военный губернатор, градоначальник и обер-полицмейстер. Состоятельные люди, имевшие такую возможность, также постарались разными способами покинуть город. Простой народ, по сути предоставленный сам себе, искал разные способы защититься от болезни — по городу стал распространяться слух, что от болезни предохраняет чудотворная икона Боголюбской Божией матери, располагавшаяся над Варварскими воротами Китай-города. У ворот стали постоянно собираться толпы, священники служили службы и раздавали причастия.

Архиепископ Амвросий, осуществлявший церковное управление в Москве, прекрасно понимал опасность подобных сборищ во время эпидемий, а потому распорядился прекратить службы, снять икону, а также забрать ящик с пожертвованиями, который стоял при воротах. Совершенно оправданные меры, проведенные без надлежащих объяснений, вызвали взрыв. Отчаявшийся народ решил, что его лишают последней надежды, а отсутствие денежного ящика вызвало слух, что архиепископ решил похитить пожертвования. Толпа, вооруженная дубинами и кольями, ворвалась в Чудов монастырь, где располагалась духовная консистория, и, не найдя там архиепископа, устроила разграбление монастыря — причем не особенно останавливаясь перед святотатством с похищением священных сосудов и выкалыванием глаз у святых на иконах, с которых сдирались оклады. На следующий день толпы бунтующих пришли к Донскому монастырю, где скрывался Амвросий, взяли монастырь приступом и, разыскав архиепископа, учинили зверскую расправу, буквально разорвав его тело на куски. Разумеется, в те же дни происходили обычные грабежи и поджоги, которые сопровождают почти все подобные городские события. Бунт, при всей его жестокости, был недолгим. Генерал Петр Еропкин, оказавшийся на тот момент, кажется, единственным представителем государственной власти в Москве, сумел набрать из остававшегося в городе гарнизона дисциплинированный и хорошо вооруженный отряд и открыл по толпе стрельбу картечью. Вскоре после этого в уже замиренный город прибыл с войсками граф Григорий Орлов, который продемонстрировал в первопрестольной эффективную административную власть. Он организовал действительно регулярный карантин, наладил борьбу с антисанитарией в бедных кварталах, обеспечил своевременное и относительно безопасное захоронение трупов и, между прочим, открыл дополнительные больницы и повысил жалованье врачам. Увидев, что власть действует твердо и решительно, город понемногу успокоился. Хотя участники бунта, в котором погиб архиепископ, были судимы и строго наказаны, Екатерина решила относиться к случившемуся как к трагическому эксцессу, объяснимому обстоятельствами, и не искать в выступлении происки враждебных сил, несмотря на продолжавшуюся русско-турецкую войну. Она заявила, что в московском бунте «ни головы, ни хвоста нет, а дело — вовсе случайное».

Присмотреться к тому, как могут повести себя жители большого города, если оставить их один на один с бедой, да еще, благодаря рациональным, но непродуманным шагам, отнять надежду на чудо, имеет смысл не только из отвлеченного исторического интереса и не только в Москве и России.

Феликс Жeневейн. Чума. 1900 Иллюстрация: Wikimedia Commons

Бедные против холеры

Одна из проблем, с которой столкнулись московские власти во время эпидемии 1770–1771 годов, было нежелание жителей отправляться в карантинные больницы. Народ полагал, что это дорога в один конец, и подозревал врачей, многие из которых были иностранцы, в различных темных делах, якобы совершаемых над больными в закрытых лазаретах. Для преодоления этого убеждения Григорий Орлов решил действовать простым, но эффективным методом: выдавая отправляющимся в лазарет небольшую денежную сумму и значительно большую — при выходе из него. Это сняло предубеждения — и заодно поддерживало семьи больных.

Обвинения врачей во вредительстве и предположения, что карантинные больницы созданы для тайного умерщвления людей, могут показаться патриархальной дикостью. Однако подобные обвинения массово стали звучать более чем полвека спустя, причем не только в России. На этот раз они также были вызваны столкновением с прежде не встречавшейся болезнью — холерой. В новое время холера не была известна в Европе. Лишь в XIX веке ее завезли на континент из Индии, что вызвало несколько волн эпидемий. Тяжелая, смертельно опасная и легко передающаяся болезнь распространялась прежде всего в антисанитарных районах, где не было чистой воды и сколько-то налаженной системы удаления естественных отходов. Иными словами, прежде всего, это была болезнь бедняков. Поэтому, когда медики и власти ввели стандартные карантинные меры, это было воспринято не как просто административное решение, а как социальное давление. Ответом стали холерные бунты, вспыхивавшие в самых разных точках Европы. Пик этих выступлений пришелся на 1830-е годы, когда беспорядки произошли в разных городах и областях России и Великобритании. Во всех этих случаях бунты оказывались вызваны идентичными слухами о том, что холеру изобрели «господа» — богатые классы, собирающиеся с помощью своих приспешников-докторов извести бедных. Восставшие расправлялись с врачами, отказывались отправляться в карантинные лазареты, а в некоторых случаях брали их штурмом. Сложно предположить, что породило или позволило распространиться идентичным слухам в Англии и России. По-видимому, представления «низов» о том, на что способны «верхи», были удивительно общими в разных странах. В Англии, впрочем, на ситуацию повлияла популярность мальтузианской теории, согласно которой количество бедных действительно следует сократить. Впрочем, удивляться сейчас распространению этих теорий, если пользователи интернета рассуждают о том, сколько русских Мадлен Олбрайт и Маргарет Тэтчер собирались оставить для обслуживания нефтяной трубы, несколько странно.

Как бы то ни было, убеждения, что врачи специально губят бедный народ, появлялись в связи с холерой и позже, когда механизм ее распространения был уже хорошо изучен, и особенно прочно держались в Италии и России. Впрочем, это говорит не только о невежестве, но и о готовности поверить в то, что власти действительно намерены специально изводить простых людей. По-видимому, для готовности поверить в это были некоторые психологические основания (как есть они и сейчас).

Человек в беде

Разумеется, эпидемии не всегда вызывают бунты и погромы. В конце концов, из многочисленных эпидемий чумы в Европе массовыми убийствами оказалась отмечена лишь одна, хоть и самая страшная. Психологическое отношение и уровень страха перед той или иной болезнью также зависит от разных, не вполне объяснимых обстоятельств. Сложно, например, объяснить, почему столкновение человечества со СПИДом вызвало панику и привело к стигматизации заболевших, хотя после появления в Европе сифилиса, несмотря на похожие способы передачи заболевания и объективную опасность, дискриминации заражавшихся фактически не было. Возможно, примеров, когда люди стойко переносили эпидемии и проявляли общую солидарность и понимание необходимости введенных ограничений, гораздо больше, чем проявлений иррационального страха перед инфекционной стихией. Тем не менее стоит помнить о том, что в социуме заложены разные варианты реакций на столкновение с тем, что его незаметно губит. И, как показывает история, невозможно полностью изжить инстинкт в случае угрозы браться за палки и камни. А может быть, и не нужно.

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Массовые уличные протесты и не менее массовые беспорядки, вызванные убийством афроамериканца Джорджа Флойда в Миннеаполисе, позволяют говорить о масштабном политическом и общественном кризисе, с подобным какому Америка не сталкивалась больше полувека. О том, что вывело Америку на улицы, «Сноб» поговорил с жительницей Нью-Йорка, главным редактором сайта supamodu.com Катей Казбек
Федор Катасонов
Эпидемия нового коронавируса потихоньку переходит в пандемию. Статистические сводки по больным/умершим/выздоровевшим и…
Станислав Кувалдин
Коронавирус оказался «черным лебедем» не только для экономики, но и для многих политических институтов. Совершенно неясно, как проводить привычные политические процедуры, если всем велено сидеть дома