Все новости
Редакционный материал

Владимир Паперный: Дворец Советов стал бы национальной катастрофой

Лето 1935 года стало вехой в истории Москвы. С утверждения Генерального плана реконструкции Москвы Советом народных комиссаров и ЦК ВКП(б) началась радикальная перестройка города и превращение его в коммунистическую столицу. О том, что это значило для Москвы и живем ли мы до сих пор в городе, созданном в сталинскую эпоху, «Сноб» поговорил с искусствоведом и историком архитектуры, автором исследования архитектуры сталинской эпохи «Культура два» Владимиром Паперным
26 июня 2020 12:10
Фото: Юрий Самолыго/ТАСС

Архаика на стальном каркасе


Ɔ. 85 лет назад был утвержден и начал реализовываться Генеральный план реконструкции Москвы. Можно сказать, что более масштабного и при этом последовательного воздействия на городскую среду Москвы с тех пор не было. Мы привыкли относиться к Москве как к городу с многовековой историей, однако хочется задать вопрос: в каком городе мы живем? Какое отношение досоветская Москва имеет к той, что возникла после Сталинского генплана? И насколько логика, заложенная этим планом, определяет современную Москву уже в XXI веке? 

Думаю, что изменения, заложенные Генеральным планом реконструкции Москвы, действительно были настолько радикальны, что Москва до начала его реализации и  Москва после — это почти два разных города. Причем структура, заложенная Генпланом, во многом сохраняется до сих пор. Разумеется, жизнь не стоит на месте — в городе появились новые автомобильные кольца, строятся современные развязки. Тем не менее несущий каркас нынешнего города с радиально-кольцевой инфраструктурой создан именно тогда.

При этом я не могу дать плану однозначную оценку. Он, как, по-видимому, все крупные замыслы раннего СССР, сочетал в себе два взаимоисключающих компонента: действительная модернизация (c созданием современной технологической инфраструктуры, с эмансипацией женщины и т. п.) сочеталась с архаическими решениями либо выполнялась архаическими методами. 


Ɔ. Как это выглядело в случае Генерального плана? 

Дело в том, что Генеральный план решил много насущных проблем, стоявших перед городом. В частности, была решена проблема водоснабжения Москвы, поскольку к началу 30-х годов ситуация с водой в городе была катастрофической. Именно тогда в Москве была создана адекватная для современного города система водопровода и канализации. Но при этом решение практической задачи сочеталось с совершенно утопическим планом превращения Москвы в порт пяти морей, который, во-первых, фактически так и не был реализован, а во-вторых,  реализовывался масштабным строительством каналов — «инновацией», подходящей разве что для первых десятилетий XIX века. Плюс они строились, как известно, силами заключенных. Собственно, до сих пор мало кто знает, до каких морей можно доплыть из Москвы, а главное, зачем это нужно.


Ɔ. Но город все же во многом определяется архитектурой. Можно ли увидеть сочетание архаики и модернизма в архитектуре той эпохи?


Если говорить не только о Генплане, но о сталинской эпохе в целом, то можно заметить, что все монументальные сооружения той эпохи, включая знаменитые высотки, выполнены по передовой для того времени строительной технологии. Там используются стальные или железобетонные каркасы. В них, при отчасти архаичном виде, реализованы многие модернистские архитектурные идеи, включая «Архитектоны» Малевича. Так что этот парадокс виден везде. Возможно, в архитектуре он проявляется особенно ярко.   


Ɔ. Могла ли Москва без тотального перекраивания быть полноценной столицей коммунистического государства? Насколько «идейно совместимы» были старая Москва и мировая коммунистическая утопия? 

Можно вспомнить, что реконструкция 1935 года выросла из нескольких  предыдущих проектов перестройки Москвы, разрабатывавшихся в раннесоветское время — и в 1920-х и в начале 1930-х. Тогда провозглашалась цель вхождения Москвы «в семью европейских столиц», что предполагало необходимость покончить с «азиатчиной» в городском устройстве Москвы. Город воспринимался как хаотический и азиатский, и от этой его «природы» власти и архитекторы хотели его избавить. Однако постепенно символическая задача меняется, и уже по плану 1935 года Москва должна была стать «лучшим городом Земли» и превзойти все мировые столицы. Собственно, в это время коммунистические вожди окончательно смирились с мыслью, что социализм будет строиться в одной стране, а значит, столица этой страны должна стать образцовым городом, отличающимся от капиталистических городов, маяком для всего человечества. И старая, дореволюционная Москва действительно не могла удовлетворить этим запросам власти.

Неусвоенный модернизм


Ɔ. Вы указываете, что Генеральный план решал в том числе и объективные задачи модернизации инфраструктуры города. Ими пришлось бы заниматься, даже если бы в России не случилось большевистской революции. Как вам кажется, мог бы похожий вариант реконструкции реализоваться в капиталистической Москве? 

Мы можем делать только достаточно зыбкие предположения о том, как бы происходила реконструкция Москвы, не случись советская власть. Я думаю, это было бы близко к тому, что происходит сейчас. То есть была бы довольно хаотичная перестройка.  


Ɔ. Как вам кажется, была ли беспорядочная и почти лишенная логики застройка Москвы неизбежна с изменением общественного строя в 90-х?

Думаю, отчасти это объяснялось тем, что с наступлением новых времен в 1991-м архитекторы советской школы продемонстрировали, что просто не знают, что теперь делать. Архитектурное образование в то время по сути застыло на уровне столетней давности. Все новые достижения архитектурной мысли: и модернизм, и постмодернизм — доходили до СССР в очень ограниченном виде, и если преподавались, то усеченно и не в главных, официальных вузах. В результате из представлений архитекторов выпал целый пласт развития архитектурной мысли. Поэтому в 1990-е они решили, что актуальный для этого времени архитектурный постмодернизм — это просто лозунг «Все позволено». Между прочим, в свое время именно как на архитектурную вседозволенность многие российское конструктивисты смотрели на сталинскую архитектуру.

Так или иначе, мне кажется, лужковское архитектурное наследие, когда метод «все позволено» применялся наиболее широко, — это самое ужасное, что есть в Москве. По большому счету, начавшаяся тогда стихийная застройка Москвы не прекращается и по сегодняшний день. Ведь и сейчас градостроительные вопросы решаются в борьбе крупных девелоперских компаний, где определяющей оказывается близость к мэрии. Тем, у кого есть там хорошие связи, могут проще выдаваться разрешения на снос старых строений и целых кварталов. А другие их не получают. Но это все не имеет отношения к системному развитию.


Ɔ. Всегда ли была логична застройка Москвы сталинской эпохи, в том числе времен Генерального плана? 

Я не стал бы этого утверждать. Логика принимаемых тогда решений также не всегда понятна. Могу об этом судить, в частности, на примере реконструкции московских площадей. Я занимался этим вопросом еще во время работы над диссертацией и собирал подробные сведения по планам застройки разных городских площадей с 1930-х и вплоть до 1950-х гг. В результате выяснилось, что для каждой площади существовало по 10–15 одновременно разрабатываемых проектов от разных архитектурных организаций, при этом в итоге все эти проекты совмещали — каждой организации давали застроить свой сегмент площади — как правило, никто не знал, что кому дадут, и получалась абсолютно несогласованная какофония. Некоторые архитекторы даже пытались писать жалобы и говорили, что, если бы их предупредили о том, что построят в определенном секторе площади, они бы внесли изменения в свой проект, чтобы появилось хоть какая-то согласованность. Так что хаоса хватало и тогда. 


Ɔ. Вряд ли все же можно говорить, что послевоенный архитектурный модернизм не был усвоен в нашей стране в принципе. Есть образцы советской модернистской архитектуры 1960-х и 1970-х годов, на которые сейчас обращают внимание некоторые исследователи.

Действительно, некоторые мои коллеги и друзья — в частности, Анна Броновицкая и Ольга Казакова — сейчас высоко оценивают поздний советский модернизм. Я совершенно не разделяю этой любви. На мой взгляд, ничего более  унылого и скучного наша архитектура не создавала. Это неинтересно даже для теоретического анализа. По большому счету, это очередная попытка догнать и перегнать Европу и Америку. То есть, не усвоив и не поняв жанр, начать строить «как во всем мире». Сущность этого модернизма — попытка догнать и перегнать. Он не предлагает своих идей, а всего лишь варьирует и комбинирует европейские темы. 

К примеру, на ВДНХ есть павильон «Газовая промышленность», архитектура которого явно отсылает к капелле в Роншане Ле Корбюзье. Любители советского модернизма рассуждают об оригинальном творческом переосмыслении Корбюзье. Но, на мой взгляд, это унылая и бездарная перепевка.  


Ɔ. Почему, как вы считаете, советская архитектура в этом смысле оказалась бесплодной?

Потому что любые яркие явления в искусстве всегда интернациональны, они не могут развиваться в вакууме без обмена идей. Таким международным явлением  был импрессионизм. Конструктивизм тоже развивался в рамках разных школ в разных странах — Баухауса, группы «Де Стиль», и др. Сторонники этих идей ездили друг к другу, читали лекции, обменивались опытом. Когда наступила сталинская изоляция страны, развиваться дальше без международной коммуникации никакие школы не могли. Когда после обрыва связей начинаешь работать в замкнутой системе, то сначала дорабатываешь то, о чем успел подумать прежде. А потом на первое место у художников выдвигаются различные нетворческие мотивы. Хотя в постсталинскую эпоху изоляция уже не была столь тотальной, тем не менее советская архитектура все равно оставалась где-то на боковых путях по сравнению с магистральным развитием архитектурной мысли.

«Какая, к чертовой матери, парабола!»


Ɔ. Известны разные планы реконструкции Москвы. Как вы считаете, могли бы оказаться утвержденными радикальные планы преобразования столицы, разрабатываемые архитекторами-конструктивистами, или в 35-м конструктивизм уже сбрасывали с корабля современности?

Полагаю, шансов реализации конструктивистских планов реконструкции Москвы не было. И дело вовсе не в том, что конструктивизм терял расположение советских вождей. Гораздо важнее было то, что у конструктивистов не было представлений о реальном устройстве города, а были, на мой взгляд, достаточно безумные идеи, которые было невозможно реализовать на конкретной базе города Москвы. Например, идея города-параболы архитектора Николая Ладовского или линейного города Николая Милютина. Все это красиво, но не приложимо к реальному городу. Позже, уже в 1960-е годы похожие идеи пыталась развивать школа НЭР (Новый элемент расселения) — все тоже выглядело красиво, горячо обсуждалось и в СССР, и в мире, но не случайно так и не было воплощено в действительности. Так и с планами конструктивистов. Это были красивые, но абсолютно отвлеченные схемы. Я прекрасно понимаю ЦК ВКП(б), который их отверг. Представьте: у вас город, где нормально не налажена работа водопровода и канализации, где трамваи давно не справляются с транспортными потоками, все живут в коммунальных квартирах, а вам предлагают строить город-параболу. Да какая, к чертовой матери, парабола! К тому же что значит: дать конструктивистам реконструировать Москву. Единого подхода у них не было. Линейный город Милютина и парабола Ладовского абсолютно несовместимы. А Гинзбург и Охитович считали, что город надо и вовсе разрушить, людям дать автомобили, которые бы раскладывались в разборные домики в любой точке страны. Я ставлю себя на место Кагановича, ответственного тогда за реконструкцию Москвы, и понимаю, что брать что-либо из этого в работу было просто невозможно.  


Ɔ. Отказ от конструктивизма привел к повсеместному возвращению классических форм архитектуры — что мы можем видеть на примере того, что стало строиться в Москве по Генеральному плану реконструкции, например, на Тверской улице. Насколько неизбежным это было?

Можно заметить, что от авангардных конструктивистских экспериментов постепенно отказались не только в Советском Союзе, но и в других странах. И это объясняется тем, что авангард и в архитектуре, и в кино, и в любой другой области искусства рассчитан на небольшой круг высоколобых интеллектуалов. А обращения к массам, к их вкусам и потребностям он не предлагает. Поэтому классика всегда может выиграть за счет того, что понятна и вызывает живые чувства у более массового зрителя. Так что, как и в случае отказа от конструктивистских планов реконструкции Москвы, переход к классическим архитектурным решениям происходил не из-за произвольного решения политического руководства. Для этого были свои объективные основания.

Можно вспомнить историю дома Жолтовского на Моховой. Строительные леса с него сняли 7 ноября 1934 года, в день общегородской демонстрации. Известно, что архитектор Жолтовский очень нервничал накануне снятия лесов. Он считал, что позволил себе страшную крамолу, выстраивая дом по канонам критикуемой еще тогда классики напротив Кремля. Он был готов к уничтожающей реакции. Однако колонны демонстрантов, проходя мимо нового дома, начали радостно аплодировать. Это не было отрепетированной акцией, горожане действительно радовались новому красивому дому!

Дом на Моховой Фото: Ludvig14/Wikimedia Commons/CC BY-SA 3.0

Стоит, впрочем, сказать, что выдвижение подобной классики на передний план не означало критических последствий для архитекторов-конструктивистов. Например, очень характерный факт приводит в своем новом исследовании историк архитектуры Данило Удовички-Селб, преподающий в Техасском университете. Он нашел в московских архивах переписку Кагановича с московскими архитекторами, в которой тот пишет примерно следующее: «Вы совершенно правильно делаете, что ругаете конструктивистов, но, пожалуйста, не ругайте их слишком строго, ведь сейчас они задействованы на строительстве разных объектов, выполняют полезную работу, и слишком острая критика создаст ненужное напряжение». 

Власть в данном случае действовала достаточно прагматично, пытаясь использовать все имеющиеся в наличии творческие архитектурные силы, при этом каждый раз нанося рассчитанный удар по архитекторам, которые слишком выдвигались вперед и приобретали большое влияние. Сначала так действительно притесняли конструктивистов, которые чрезмерно высунулись в раннесоветский период. Но когда на первый план вышли Жолтовский и Щусев, их тоже начали осуждать.

Тоска о сталинском шпиле


Ɔ. И все-таки как бы вы оценили Генеральный план реконструкции Москвы? Можно ли сказать, что проведенные тогда преобразования были необходимы городу?

Генплан, как я уже говорил, решил много насущных инфраструктурных и транспортных вопросов. Но он почти не учитывал такой аспект городского планирования, как работа с архитектурным наследием города. Собственно, масштаб сноса исторических зданий, происходивших в те годы, был непредставимым для нашего времени. Сейчас Архнадзор может проводить акции протеста в связи с планами сноса какого-то здания XIX века, но тогда эти и даже гораздо более ценные дома сносились десятками, когда прокладывали новые широкие магистрали и вырубали сады на Садовом кольце. Определить точно соотношение пользы и вреда сложно. Это зависит от того, какую ценность вы придаете сохранению исторического наследия. 


Ɔ. Существовали ли какие-то критерии, которые определяли выборочное сохранение определенных памятников и уничтожение других?

Критерии того, что считать ценным, несколько раз менялись. Долго время считали необходимым покончить с мрачным наследием царизма и азиатским характером города, и все, что отвечало этому определению, без сожаления уничтожалось. Считалось, что социализм должен избавить город от этого наследия, от бездарной, как тогда считали, российской эклектики, которую вообще не считали самостоятельным художественным стилем. Однако прошли годы, и, скажем, после войны эклектику уже стали ценить. А в конце 1940-х годов на фоне борьбы с космополитизмом начали говорить о том, что реконструкция Москвы должна проводиться с обязательным учетом русских традиций градостроительства. Вся проблема была в том, что никаких подобных традиций не существовало! И теоретики архитектуры стали срочно их формулировать для того, чтобы потом их кто-то учитывал. Разумеется, это было фикцией. Так что я не стал бы говорить о каких-то единых принципах, которые позволили сохранить одни и обрекли на уничтожение другие памятники. 


Ɔ. Высшим воплощением Генерального плана реконструкции Москвы, разумеется, должен был стать Дворец Советов. Как москвич, культуролог и архитектурный критик, представляете ли вы Москву с построенным Дворцом Советов? И хотели бы вы увидеть родной город с этим зданием?

Это, скорее, два вопроса. Что касается того, «можно ли представить» — скажем, довольно часто можно встретить визуализации Петербурга с построенной Башней III Интернационала Татлина. Тут можно сразу сказать, что представить такое невозможно, поскольку расчеты показывают, что конструкцию Татлина невозможно построить, она бы немедленно развалилась под собственным весом. Не случайно даже модель, созданная Татлиным, была выполнена не из металла, а из дерева.

Существует предположение, что Дворец Советов, скорее всего, не мог бы быть воплощен в задуманном виде. Поскольку огромный внутренний купол Дворца, на котором должна была держаться вся верхняя часть здания и гигантская статуя Ленина, также не смог бы выдержать давящий на него вес. Я не берусь утверждать, что эти расчеты были точны и окончательны. Тем не менее, если бы проект был реализован, это было бы национальной катастрофой, или, во всяком случае, катастрофой для всех жителей города.

Представьте себе, что в Москве не было бы точки, где над вами не нависала бы башня со статуей Ленина. Кстати, по одной из версий, от строительства Дворца Советов отказались после сделанных расчетов, согласно которым Ленин 150 дней в году был бы частично закрыт облаками. То есть вы бы видели только ботинки Ленина, спускающегося к нам с небес из-под облаков. Это было бы настолько чудовищным, что даже трудно такое представить. В общем, можно сказать, что это большое счастье для Москвы, что Дворец так и не был построен.


Ɔ. При этом намеки на архитектуру дворца и сталинские высотки явно сделаны в «Триумф-Паласе» и в комплексе «Оружейный», который в народе  прозвали «зиккуратом». То есть город в нынешнюю капиталистическую эпоху все же скучает по монументальным образцам сталинской архитектуры. 

Ну, «Триумф-Палас» — это все же совершенно не идеологическое здание. Его построили девелоперы из простого соображения, что жить в высотках до сих пор считается престижным. Надо сказать, что сталинские высотные дома при всей их репутации спланированы крайне неудобно, там сравнительно маленькие и неудобные квартиры. Здания фактически имеют форму пирамиды, много пространства в них занятно холлами и переходами, а в квартирах все-таки должны быть окна, которые, разумеется, располагаются только по периметру. Так что жить там не так удобно, как иногда думают. А «Триумф-Палас» предлагает более рационально спланированное жилье со многими немыслимыми в сталинских зданиях удобствами. Тем не менее имитация формы высотки вроде бы придает жилью дополнительный престиж. Он обусловлен тем, что в советские времена в высотках могли жить важные люди, у тех зданий был свой ореол.

Что касается «Оружейного», то со мной однажды произошла смешная история. Я читал лекцию американским студентам, на которой меня спросили, является ли этот, тогда еще строившийся комплекс возвращением к сталинской архитектуре. Я сказал: нет, потому что в то время на нем еще не было шпиля. И буквально на следующий день выяснилось, что шпиль на «Оружейном» все-таки возведут. Когда я узнал об этом, то в душе посмеялся: спасибо за такой подарок для исследователя. 


Ɔ. А нужен ли Москве сейчас какой-нибудь генеральный план? Или городу надо дать отдохнуть от всяческого насилия?

Сложно сказать. Одной из идей Генерального плана было создание широких улиц, хотя машин тогда было совсем мало. Даже на фотографиях 50-х годов их, в общем-то, мало. Зачем же тогда расширяли улицы? Отчасти так готовились к химическим атакам в возможной войне, т. к. широкие асфальтированные улицы проще дегазировать. Эти соображения обсуждались на секретном совещании во время съезда архитекторов. 

Ещё решалась проблема передвижения военной техники по улицам, проход демонстрантов и, разумеется, проезд начальства. Сталинская архитектура ведь это во многом архитектура фасадов, выходящих на главные магистрали. Сегодня начальство, конечно, тоже хочет по-прежнему быстро ездить по Москве. Но экологическое движение когда-нибудь начнёт сопротивляться расширению дорог. Я знаю, что в Москве ещё пока очень загрязненный воздух. У меня есть друзья, которые, приезжая ко мне в Лос-Анджелес из Москвы, восхищаются местным воздухом, хотя в Америке Лос-Анджелес знаменит своей загазованностью.


Ɔ. Собственно, все последние годы в Москве происходит сужение многих улиц, и мотивируется это в первую очередь не экологическими проблемами, а, скорее, желанием приблизить город к современным европейским стандартам, предполагающим свободные общественные пространства и ограничение автомобильного движения. 

Думаю, когда приступали к такой перестройке улиц, то руководствовались  мотивом: «Хотите, как в Париже? Ну ладно, сделаем вам, чтобы всё было красиво, только с плакатами не ходите». На мой взгляд, данные переустройства определяло именно это.

Впрочем, Собянин регулярно устраивает международные урбанистические форумы, прислушивается к рекомендациям приглашенных знаменитостей по поводу того, как надо проектировать город. В этом смысле сочетание модернистских идей с архаической системой контроля над властью в чем-то напоминает времена реализации Генерального плана реконструкции Москвы.

Беседовал Станислав Кувалдин

0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Лика Кремер
«Сноб» обсудил с Ревзиным, как превратить московские улицы в театр и сочетаются ли модернизация города и консервативные ценности
Владислав Иноземцев
Можно долго спорить о том, насколько рационально московские власти будут расходовать недавно принятый бюджет. Однако, по мнению директора Центра исследований постиндустриального общества Владислава Иноземцева, именно благодаря росту ассигнований на медицину и образование в последние годы столица России прочно закрепилась в ряду крупнейших европейских городов по качеству жизни ее жителей
Михаил Блинкин
Москва заняла предпоследнее место в рейтинге экологической мобильности европейских городов. Директор Института экономики транспорта и транспортной политики ВШЭ Михаил Блинкин прочитал доклад и пришел к выводу, что у города все не так плохо, как говорят экологи