Начать блог на снобе
Все новости
Редакционный материал

«Солидарность» пробудила желание самим создавать страну. Беседа с историком Анджеем Фришке. Часть 1

Август — особый месяц для российско-польской истории, на который в этом году приходится два важных юбилея. 40 лет назад начал свою деятельность профсоюз «Солидарность», появление которого, как считают многие в Польше, роковым образом повлияло на судьбу Восточного блока. 100 лет назад в августе состоялась Варшавская битва, решившая исход советско-польской войны в пользу Польши. О важных вопросах польской и российской истории XX века и современном состоянии наших отношений «Сноб» поговорил c членом-корреспондентом Польской академии наук, историком и бывшим деятелем «Солидарности» профессором Анджеем Фришке. Публикуем первую часть беседы
6 августа 2020 13:00
Фото: Michal Wozniak/East News

Так возродилось общество


Ɔ. В этом году исполняется 40 лет с забастовки на Гданьской судоверфи, итогом которой стало подписание соглашения между бастующими и властями. Оно открыло дорогу к легальной деятельности профсоюза «Солидарность». Массовый оппозиционный профсоюз почти 16 месяцев сосуществовал с коммунистической властью и трансформировал общественные реалии социалистического государства. Вы — историк, но также и один из участников тех событий. Скажите, сложно ли отделять две эти роли — профессионального ученого и живого свидетеля — при оценке происходившего 40 лет спустя?


Действительно, это трудно. 40 лет назад я был и наблюдателем событий, и их участником, ведь я редактировал исторический отдел в еженедельнике «Солидарность» и, кроме того, участвовал в Общепольском съезде «Солидарности» в 1981 году. Могу сказать, что в чем-то двойная роль историка и участника событий может помочь в работе — например, я лучше представляю атмосферу тех дней, которую не так просто уловить в документах, я помню эмоции, которые важны для понимания, почему одни выступления и статьи тогда могли «достучаться» до людей, а другие оставляли их совершенно равнодушными. Кстати, это довольно важно и для понимания роли некоторых фигур — прежде всего, Леха Валенсы. Многие, особенно в молодом поколении, действительно не могут понять, почему за ним шли люди. Однако, если знать, как Валенсу воспринимали именно тогда и какие эмоции он пробуждал, то, конечно, все представляется в ином свете. Хотя сейчас, когда я перечитываю его сумбурные тексты и просматриваю архивные пленки тех лет, мысли у меня появляются совсем другие.


Ɔ. Что спустя 40 лет кажется вам важнейшим достижением «Солидарности»?


Думаю, что «Солидарность» прежде всего возродила польское общество. В прежние годы, в эпоху социализма общество оказалось атомизировано. Люди существовали как бы каждый сам по себе. Сначала они как-то привыкали и приспосабливались к тому, что им не нравилось, а потом даже особенно не задумывались, нравится им что-то или нет — система, уровень жизни, ежедневная публичная ложь. «Солидарность» же мобилизовала общество, пробудила в поляках желание самим создавать нашу страну. Несмотря на последующее введение военного положения, мечта создать себе свою свободную Польшу сохранилась и вскоре, в 1989 году смогла воплотиться с созданием демократичной страны, изменившей и свою геополитическую ориентацию. Эта ориентация тоже была важным вопросом. Все же поляки как минимум с XIX века стремились стать частью западного мира. На это они надеялись и во время Второй мировой войны. А то, что после войны этим надеждам не суждено было сбыться, стало одной из причин, почему социалистические власти здесь не могли завоевать общественную популярность. Речь шла не только о материальных трудностях.


Ɔ. Что все-таки сделало возможным в 1980 году создание многомиллионного профсоюза «Солидарность» — едва ли он возник по волшебству?


Одной из причин, разумеется, стал крах экономики. Польская социалистическая система основывалась на негласном принципе: государство гарантировало гражданам определенный жизненный уровень, при этом предполагалось, что этот уровень постепенно повышается и с каждым годом жизнь понемногу становится лучше. Конечно, начальный уровень жизни, с которого здесь начиналось строительство социализма, был очень низким — речь шла о разоренной войной стране, многие города которой, включая столицу, лежали в руинах. Но все же с каждым десятилетием жизнь действительно становилась лучше. В семидесятые, с приходом к власти Эдварда Герека, который сумел получить на Западе большие валютные кредиты, в Польше резко повысился уровень жизни. Но со второй половины 1970-х экономика сломалась, причем резко и сильно. Начались трудности буквально со всем: продовольствием, промышленными товарами, лекарствами, работой транспорта. Это было время открытого кризиса, когда люди всерьез разочаровались в происходящем. Везде можно было услышать: «Куда они нас завели, все летит в тартарары!» Разумеется, говорили и о том, что с хватит с «ними» [коммунистической властью] миндальничать, надо заставить их проводить нормальный экономический курс. Вторым фактором была оппозиционная деятельность. Точно так же, как в СССР существовали диссиденты — Сахаров, Солженицын, Буковский, так и в Польше были свои оппозиционеры, такие как Адам Михник, Яцек Куронь или Кароль Модзелевский. В 1976 году им удалось создать очень эффективную организацию — Комитет защиты рабочих (в польской аббревиатуре KOR. — Прим. ред.) — она занялась помощью рабочим, уволенным после стихийных забастовок, а также вопросами самоорганизации заводских коллективов. К 1980 году они сформировали определенную элиту, которую знали в рабочей среде, выпускали свой самиздат, который проникал на фабрики, особенно в Гданьске. Будущие лидеры «Солидарности», тот же Валенса или Анна Валентынович, участвовали в этом движении, были известны в своих коллективах как оппозиционные активисты. Так что, когда летом 1980 года начались забастовки, они предсказуемо возглавили акции, стали говорить от имени рабочих. 

Требуйте возможного


Ɔ. Давайте посмотрим на уличные протесты в США — они тоже довольно массовые, там тоже преобладает эмоция «Куда они нас завели!», но, кажется, из них не получается какого-то единого движения, похожего на «Солидарность». 

Наверное, сравнивать сложно. Например, американцы протестуют на улицах. А руководство КОR — да в принципе и вся польская оппозиция — за несколько лет до 1980 года постоянно повторяла одну установку для протестующих: если организуете акцию, ни в коем случае не идите на улицу. Там ничего не добьешься. Этот вывод был сделан по итогам печального опыта забастовок и протестов на польском Балтийском побережье в 1970 году. Тогда рабочие после резкого повышения цен вышли на улицы, где их встретили милиция и войска. Это не принесло ничего, кроме кровавых жертв. Поэтому KOR объяснял: любые протесты надо проводить только на территории предприятий — объявляйте забастовку, выбирайте свой забастовочный комитет и выдвигайте требования, а затем добивайтесь переговоров с властями по повестке этих требований. Вокруг этого должна была возникнуть солидарность — и организация с этим названием, и само явление общественной солидарности. Почему «Солидарность» стала настолько массовой — точный ответ на этот вопрос всегда дать сложно. Выше я называл рациональные причины массового недовольства и предпосылки к самоорганизации рабочих. Но, думаю, были и дополнительные факторы. В том числе фактор появления на Святом престоле папы-поляка и паломничества Иоанна-Павла II в Польшу в 1978-м и 1979 году. Тогда встречать его на улицы выходили сотни тысяч людей. Они не протестовали, но почувствовали, что они вместе — вместе идут на мессу и возвращаются с мессы. Это рождало ощущение общественной силы — появлялось представление, что если на площадь выйдет сто тысяч человек, власти не смогут не заговорить с нами.


Ɔ. И все же 16 месяцев легальной деятельности профсоюза «Солидарность» кончились введением военного положения 13 декабря 1981 года. Как вам кажется, возможен ли был иной исход? Действия «Солидарности» часто называют «самоограничивающейся революцией». Можно ли было добиться успеха с подобной тактикой в реалиях первой половины 1980-х?


Это важнейший вопрос. Был ли у «Солидарности» шанс на успех? Она действительно самоограничивалась в постановке своих целей и исходила из следующей оценки ситуации: у нас есть самоорганизовавшееся общество. В «Солидарность» вступило 10 миллионов человек. Она могла рассчитывать на поддержку крупных городов, ведущих промышленных предприятий и университетов страны. Это было нашим ресурсом. Но есть власть — со своим административным и силовым аппаратом. Теперь две крупные силы — власть с одной стороны и общественное движение с другой — должны начать переговорный процесс и вместе решать общественные и экономические вопросы. «Солидарность» исходила из того, что с властью можно достичь какого-то компромисса, одна сторона будет уважать другую. До какого-то момента при всех сложностях это работало, но потом все уперлось в стену. Этой стеной стали институциональные вопросы, например, кто должен управлять предприятиями — партийные структуры или рабочее самоуправление, выбирающее директоров. Но во втором случае партийный аппарат терял бы контроль над предприятиями. Спор шел и о том, кто должен заниматься текущими хозяйственными вопросами на местах. «Солидарность» всегда выступала за расширение самоуправления и в профессиональной, и территориальной сфере, но это означало бы демонтаж партийной диктатуры. Партия, очевидно, в любом случае сохранила бы контроль над центральными структурами, армией и милицией, но на многих участках ей пришлось бы отступить. А на это она пойти не могла. 


Ɔ. Что определяло эту невозможность — внутренние или внешние причины? 

То, что Польской объединенной рабочей партии тогда ни за что бы позволил пойти на такие уступки Советский Союз, думаю, было важнейшим фактором. Историк Андрей Верблян, который в 1980 году входил в ЦК ПОРП (Польская объединенная рабочая партия. — Прим. ред.) и еще в сентябре участвовал в поездке в Москву, рассказывал мне, что о происходивших событиях Брежнев задавал членам польской партийной делегации единственный вопрос: «Когда вы все это ликвидируете и наведете порядок?» В дальнейшем позиция Кремля не менялась, причем доводилась она и до польского общества, например, через письма от московских товарищей, которые публиковались в газетах. Руководители ПОРП не могли не считаться с этой позицией — все понимали, что иначе их немедленно выкинут с занимаемых должностей. Кроме того, и внутри ПОРП были свои непримиримые, так называемый «бетон», которые говорили то же, что и Брежнев. Результатом действия всех этих факторов — то есть Москвы, партийного «бетона», умеренных партийных руководителей и самой «Солидарности» — становилось повышение общей нервозности. Создавалась обстановка, в которой «Солидарность» все больше радикализировалась. Было понятно, что Советский Союз хочет, чтобы с нами в любом случае было покончено. В этом смысле события 13 декабря 1981 года оказывались неизбежными. 


Ɔ. Как вы в 1980-м и 1981 году оценивали опасность непосредственной военной интервенции СССР в Польшу для решения проблемы «Солидарности»?

Эта опасность казалась серьезной. Я помню, что в разговорах со своими бывшими товарищами по университету, которые также включились в работу «Солидарности», вопрос возможной советской интервенции обсуждался практически постоянно. Я разговаривал и с ключевыми советниками «Солидарности», например, с Тадеушем Мазовецким, будущим первым некоммунистическим премьером новой Польши, который тогда был главным редактором еженедельника «Солидарность». Он также всерьез думал о вероятности военного вмешательства СССР. Это определяло необходимость быть осторожными. Например, мы в историческом отделе еженедельника практически не поднимали трудных вопросов польско-советской истории, чтобы не давать советскому руководству дополнительных поводов для раздражения. Точно так же лидеры «Солидарности» никогда не оспаривали военных обязательств Польши в рамках Варшавского договора. Хотя нам хотелось бы в идеале привести к такому положению вещей, чтобы Польша оказалась в каком-то промежуточном положении между Востоком и Западом. Но о пересмотре членства Польши в союзе стран Варшавского договора всерьез не говорили ни у нас, ни в Европе, поскольку всем было понятно, что это невозможно.  

Фото: Fotocollectie Anefo/Nationaal Аrchief

Шляхтич и коммунист


Ɔ. Как вы исторически оцениваете фигуру Войцеха Ярузельского, принявшего решение о введении военного положения? Что можно сказать об этом спустя 40 лет?

В Польше его оценки диаметральны и часто довольно радикальны. Для многих он изменник, заслуживавший тюрьмы сразу после 1989 года. Но встречаются и те, кто сдержан в своих оценках. Я принадлежу именно к ним. Я не могу относиться к тому, что случилось 13 декабря 1981 года, как к чему-то нормальному. Это было страшно в том числе и лично для меня. Многие мои товарищи надолго оказались в тюремных камерах. Наступило тяжелое и бесправное время. Забывать об этом нельзя. И все же я считаю, что Ярузельский какое-то время пытался амортизировать конфликт и избежать курса на конфронтацию. Затем, во многом под давлением Москвы, он признал, что это невозможно. Но, даже решившись на военное положение, он провел операцию так, чтобы минимизировать любые жертвы. Можно сравнить происходившее в Польше с другими государственными переворотами, прежде всего в Латинской Америке, и понять, что это несравнимые случаи. Военное положение не стало кровавым. Ни один из предводителей «Солидарности» не лишился жизни. Активистов «Солидарности» отправляли в тюрьмы, скорее, чтобы отбить охоту к дальнейшей деятельности. То есть затрудняли этим людям жизнь, чтобы они смирились, уехали за границу или перестали заниматься политикой. Это была тактика на истощение, в рамках которой совершалось много неприятных вещей: людей лишали работы, задерживали по разным причинам, вынуждали покинуть страну, спецслужбы находили разные способы, чтобы испортить людям жизнь и преследовать их.


Ɔ. И все же какова ваша финальная оценка?

Скажу, что враждебное отношение к Ярузельскому вполне понятно и заслуженно. Но если смотреть на ситуацию с птичьего полета, то, конечно, Ярузельский по-своему защищал то социалистическое польское государство, которое существовало в ту эпоху. Но при этом он защищал его так, чтобы не допускать массовых жертв. А когда в СССР пришел к власти Михаил Горбачев, Ярузельский немедленно сошел с пути, по которому двигался прежде, признал, что отныне можно запустить программу эволюционных изменений в Польше. Он далеко не сразу, но все же решился на переговоры со структурами «Солидарности» и по итогу этих переговоров сумел достичь компромисса, из которого и вышла современная Республика Польша. 

Генерал Войцех Ярузельский зачитывает обращение к нации 13 декабря 1981 года Фото: Wikimedia Commons


Ɔ. А если оценивать не историческую роль, а саму личность?

Ярузельский — сложная фигура. Сложная в том числе и с психологической точки зрения. У меня была возможность два раза поговорить с Ярузельским. Один из этих разговоров продолжался довольно долго. Могу сказать, что у него определенно было мироощущение польского шляхтича, которым он был в действительности, хотя одно время вынужден был это скрывать. Его отец умер в Сибири, после депортации и заключения в лагере. Он, считал, что СССР — настолько могучая сила, что сопротивляться ей бессмысленно. Это определяло многие его взгляды и поступки, тем не менее где-то внутри в нем жил классический польский патриот, никак не связанный с коммунизмом. Так что в нем как-то совмещались и сосуществовали две природы.


Ɔ. Возможно, это чем-то напоминает классический для польской культуры образ Конрада Валенрода?


Нет-нет! Конрад Валенрод (главный персонаж одноименной поэмы Адама Мицкевича. — Прим. ред.) сознательно вступает в Тевтонский орден и становится его магистром лишь для того, чтобы принести ордену как можно больше вреда. Ярузельский же, безусловно, честно служил коммунистической системе в Польше все время, пока она существовала. Он был верен всем обязательствам перед Советским Союзом, и подозревать его здесь в двуличии нет никаких оснований. Но все же где-то в глубине его души сохранялась старая Польша и связанное с нею сознание. Когда стало возможным, это сознание пробудилось. Под конец своего правления Ярузельский руководствовался прежде всего им. Хотя многое было заметно и раньше. В переписке Иоанна Павла II и Войцеха Ярузельского можно встретить мысль: после Второй мировой войны Польша понесла настолько страшные людские потери, что надо любой ценой избегать новых жертв и не допускать сползания конфликта к гражданской войне. Кажется, в этом позиции Ярузельского и Иоанна-Павла II были сходны. 

Камо грядеши


Ɔ. Возможно, в том числе и благодаря подобным представлениям Ярузельского об ответственности перед страной, в 1989 году удалось достичь упомянутого вами компромисса, из которого вышла современная Польша. Она родилась благодаря решениям, принятым на переговорах «Круглого стола» между властью и оппозицией, где обе стороны нашли формат проведения парламентских выборов, результатом которых стал распад коммунистической системы и приход к власти оппозиционных сил. Возможно, опыт демонтажа авторитарного режима в результате переговоров может пригодиться и другим странам при выработке сценариев перехода от авторитаризма к демократическому строю? Или все же опыт Польши в этом отношении уникален?


Думаю, «Круглый стол» (переговоры между властями Польской Народной Республики и оппозиционным профсоюзом «Солидарность» проходили в Варшаве 6 февраля — 5 апреля 1989 года. — Прим. ред.) стал возможен из соединения совершенно особенных условий, сложившихся к этому времени в Польше. Но я бы хотел, чтобы этот опыт мог найти более универсальное применение. На мой взгляд, он оказался оптимальным выходом из авторитарной диктатуры. Итак, что это были за условия? Главным из них был продолжающийся экономический кризис. Он принимал все более драматические формы, и власти все больше приходили к выводу, что не в состоянии вывести из него страну привычными мерами. Аналитические документы ЦК ПОРП и МВД показывали, что ожидания были самыми пессимистическими, и руководству предлагалось готовиться к массовым забастовкам и народным бунтам. «Солидарность» при этом сохраняла определенные силы, хотя они и значительно ослабли после военного положения. Иными словами, и у того, и у другого лагеря не было поводов говорить об успехах, приходилось учитывать наихудший вариант развития событий, причем такой, при котором потери понесут обе стороны. 

В этих условиях очень важной оказалась роль Католической церкви. Католические иерархи в Польше также стремились смягчить общественный конфликт и, прежде всего, не допустить его перехода в насильственную фазу и уличные столкновения. Для этого представители церкви старались уменьшить влияние и маргинализировать радикальное крыло оппозиции. А в 1988 году церковь провела очень важную посредническую и подготовительную работу, побуждая оппозицию и власти к началу переговоров и спасая ситуацию, когда предварительные контакты заходили в тупик. Впрочем, и этого было недостаточно. Все оставалось бы невозможным без изменения политики Москвы. Горбачевский СССР с симпатией следил за происходящим в Польше, а возможно, — чего мы, правда, до конца не знаем, — даже подталкивал коммунистическое руководство Польши к урегулированию общественного конфликта. Ведь это способствовало стратегическому снятию напряжения на оси Восток — Запад. В конце концов, расположенная в центре Европы Польша, погруженная в социально-политический кризис, могла создать трудности для сближения с Западом. Так что успеху способствовало соединение всех этих факторов.


Ɔ. В современной Польше далеко не все готовы считать «Круглый стол» успехом. Идеологи правящей партии «Право и справедливость» (ПиС) предпочитают говорить о «сговоре элит», которые разделили между собой Польшу ценой интересов польского народа. Почему эта позиция спустя почти 30 лет после завершения «Круглого стола» обрела такую популярность?


Надо сказать, что в «Солидарности» всегда было фундаменталистское течение, которое боролось за чистоту моральных принципов и говорило, что с коммунистами ни при каких условиях нельзя садиться за стол переговоров, поскольку все они по определению изменники и лжецы. Ярким представителем этого крыла был, в частности, Корнель Маровецкий — отец нынешнего польского премьера. Столкновение «Солидарности» с коммунистическими властями они рассматривали прежде всего в нравственных категориях, которые исключали любые компромиссы, принятые в мире обычной политики. В те годы они были меньшинством, в том числе потому, что их не поддерживало руководство Католической церкви, желавшее достичь компромисса между «Солидарностью» и коммунистической властью. Например, не приглашали их в костелы, где оппозиционеры могли иногда выступать перед верующими. Однако в посткоммунистическую эпоху эти силы стали приобретать все большее значение. Ведь они заявляли о себе как о настоящих непреклонных политиках, отвергающих гнилые компромиссы, от которых идут все беды современной Польши.


Ɔ. Что дало им возможность приобрести такое влияние?
 

Тут опять играет роль экономика. Восстановление после 1989 года потребовало такой серьезной реструктуризации прежней системы, что некоторые общественные группы стали считать себя проигравшими. Прежде всего, это работники тех крупных заводов и фабрик, которые оказались закрыты. К ним, кстати, относится и Гданьская судоверфь. Кто-то, возможно, живет неплохо, но когда-то он был квалифицированным рабочим, а теперь занимается чем-то, еще и чувствует себя деклассированным, утратившим часть уважения. Польша добилась огромных успехов после 1989 года. Уровень доходов вырос многократно, но этот прирост не был одинаковым для всех социальных групп и регионов. Некоторые регионы — особенно на востоке Польши — считают, что они многое потеряли. Правые силы, благодаря своей многолетней агитации, действительно сумели мобилизовать тех, кто по разным причинам чувствует себя проигравшим или не получившим справедливой доли в результате перемен 1989 года. Рассказ о том, что за «Круглым столом» элиты власти и оппозиции вступили в сговор и разделили народное достояние, кажется этим людям вполне убедительным. Сила, которая вот уже который год правит Польшей, сумела вырасти из этого нарратива.


Ɔ. Упомянутый вами представитель фундаменталистов внутри «Солидарности» Корнель Маровецкий в последние годы жизни был определенным симпатизантом нынешних российских властей. Его любили цитировать наши провластные СМИ. Тот факт, что идеология и политика нынешних польских властей дает все больше поводов для аналогии с путинской Россией, сейчас становится уже общим местом в рассуждениях польской оппозиции. Сравнения приводятся различные — это и отношение к либералам как к терпимым внутренним врагам, и явное недоверие к ценностям, исповедуемым на Западе, и провозглашаемые лозунги защиты традиций, и многое другое. Почему, на ваш взгляд, нынешние власти ПиС, которая едва ли хочет иметь много общего с Россией, дают наблюдателям все больше возможностей для таких сопоставлений?


Вы задаете вопрос, над которым мы в Польше сами ломаем голову и не знаем, как это объяснить. Но я все же попробую ответить. Польша последние три десятилетия находится в западном мире, после вступления в НАТО и ЕС этот вопрос закрыт. Тем не менее многие люди, в том числе обладающие большим политическим влиянием, считают, что этот мир, в котором они оказались, для них чужд. Это мир либеральных ценностей. В нем преобладает культура больших городов, где не так много возможностей для сильной национально-религиозной идентификации. И люди, привыкшие определять себя как «поляки-католики», чувствуют, что окружающий мир просто не замечает их. Они чувствуют себя уязвленными, ведь это их идентичность — очень национальная и очень католическая. Причем католическая не в понимании папы Франциска — это католицизм небольшого прихода, где все католики, все ходят в воскресенье к мессе и преклоняют колена. И все уважают ксендза (традиционное наименование польского католического священника. — Прим. ред.), поскольку он — самый важный человек в небольшом городке или деревне. Современный мир не очень вписывается в их представления. В нем обнаруживаются все новые сложности. Сейчас они, например, видят: вот геи вдруг сделались важной проблемой. Виданное ли дело, чтобы какие-то геи были на этом свете и не прятались бы по подвалам! Так что они очень хотят заявить, что не принимают всю эту модернизацию с ее новыми принципами и пытаются найти убежище в старой традиционной польскости. Эти настроения достаточно сильны, особенно в польской провинции. И на их волне ПиС пришел к власти. Это движение безусловно антизападное — оно направлено против современной западной модели общества, культуры, нравов, правил игры в международных отношениях, того современного языка, который принято называть политкорректностью. Это реакция на жизненные принципы либерального общества в западных странах. 


Ɔ. То есть Польша чувствует себя на Западе неуютно?

Ну, такую же реакцию можно наблюдать и в «старом» западном мире. Мы все были свидетелями Брекзита, во Франции есть движение госпожи Ле Пен, в Америке на этих лозунгах выиграл президентские выборы Дональд Трамп — авторитарная фигура, которая, кажется, не имеет ничего общего с либеральной демократией. А в Польше есть ПиС, которая использует национальное чувство несправедливости от посткоммунистических преобразований и при этом ненавидит коммунизм, а также с огромным недоверием относится к России. Они формируют свою историческую политику, то есть выделяют из прошлого только избранные факты, явления и фигуры, чтобы именно на них формировать общие исторические представления. Это не имеет никакого отношения к настоящей истории, такой, где рассматривают разные обстоятельства, пытаются понять мотивации тех или других людей. Историческая политика ПиС не терпит всех этих сложностей. Там в двух предложениях должна быть изложена вся правда. А правда эта примерно такая: «Россия нас оккупировала, творила над нами насилие, довела до военного положения, но мы все преодолели». Этого вполне хватает. С этими данными ПиС, как вы верно заметили, при всех своих антироссийских идеологических взглядах действительно строит государство, которое все больше напоминает то, что построил в России Владимир Путин. И с каждым годом этих аналогий все больше.

Продолжение следует. Во второй части интервью Анджей Фришке поделится мнением о сложных вопросах российско-польской истории и оценками споров вокруг Советско-польской войны 1920 года, Второй мировой войны и советских памятников на территории Польши.

Беседовал Станислав Кувалдин

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Коронавирус оказался «черным лебедем» не только для экономики, но и для многих политических институтов. Совершенно неясно, как проводить привычные политические процедуры, если всем велено сидеть дома
На примере протестов в Архангельской и Воронежской областях мы пытаемся разобраться, как устроены изнутри экологические протесты в России и что влияет на их длительность и устойчивость
Массовые стихийные марши в поддержку бывшего губернатора Сергея Фургала становятся доброй традицией проведения конца недели для десятков тысяч жителей Хабаровска. Такие истории будут повторяться, пока в России не начнут использовать современные практики разрешения городских конфликтов, считает доцент Высшей школы урбанистики НИУ ВШЭ Иван Медведев