Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Все новости
Колонка
Неприятный разговор.

Почему теракты во Франции так важны для России

30 Октября 2020 09:58
Новая серия терактов во Франции заставила застыть в недоумении, как ни странно, россиян. На прочность проверяются вроде бы чужие нравственные ценности — а дискуссия возникает у нас. Не так это и удивительно, ведь под вопросом оказывается наша возможная европейская идентичность. Однако ждать готовых чужих ответов здесь бесполезно

Удивительное совпадение — стоило Владимиру Путину заговорить о потере нравственных ценностей Западом, как Европа немедленно в очередной раз столкнулась с тестированием этих самых ценностей. Две недели назад под Парижем иммигрант из Чечни Абдулла Анзоров подкараулил и практически ритуально, через отрезание головы, предал смерти учителя Самюэля Пати. И сейчас эхо раздалось в Ницце, где прибывший из Туниса фанатик напал на прихожан базилики Нотр-Дам с ножом, убив церковного старосту и двух женщин, одной из которых он тоже, как сообщается, отрезал голову (остальным жертвам, похоже, намеревался — во всяком случае, у всех раны горла). Похожие фанатики с ножами также попытались напасть на полицейских в Авиньоне и на охранника французского консульства в Джидде, что в Саудовской Аравии.

Франция для России — вообще особенная страна. Это оказалось ясно видно хотя бы во время знаменитого пожара в парижском Нотр-Даме в прошлом году. У российской интеллигенции просто разрывалось сердце — количество смятенных комментариев зашкаливало, половина русскоязычного фейсбука украсилась французскими флажками в знак солидарности и сопереживания. Да что интеллигенция — сам Владимир Путин выступил с предложением помочь с восстановлением собора. 

Откуда взялся такой трагизм, какое дело Путину до французского католического собора? Это был не просто пожар, в России его восприняли как акт символического разрушения старой Европы — именно той Европы, на статус последнего защитника и хранителя которой с некоторых пор стал претендовать Кремль. Когда Путин упрекает Запад в потере нравственных ориентиров, он не только противопоставляет ему Россию. Он еще и намекает на существование «двух Западов»: «плохого» в олицетворении США и «хорошего» в виде традиционалистской старой Европы, который сейчас вынужден молчать под давлением глобалистов, но все еще существует, втайне хранит традиции и может воспрять, опершись при желании на руку Москвы. 

С тем, что Россия — часть Европы, неожиданно согласились на нотр-дамском пожарище и консерваторы, и либералы. Другое дело — какой Европы?

Через понимание Франции России лучше всего получалось осмыслять свою европейскую идентичность, начиная с франкофилии дореволюционных времен. Франция в новейшее время — это страна де Голля, страна, которая в свое время демонстративно выходила из НАТО, страна, вечно огрызающаяся на англосаксов. И до последнего момента Эммануэль Макрон был самым расположенным к России западным лидером. Короче, это и есть «наш» Запад, наш Вергилий на европейском пути.

Эмманюэль Макрон во время переговоров в режиме видеоконференции с Владимиром Путиным Фото: AP/TACC

Потому моральные проблемы Франции — это и наши проблемы. Нам необходимо разобраться с ними, чтобы понять, существует ли еще вообще та «скрытая Европа», частью которой мыслят себя даже самые реакционные наши лидеры. Если нас призывают к покаянию за грехи прошлого — то до какой степени готова подать нам пример покаяния Европа и французы в частности? Для россиян этот вопрос сродни вопросу «одиноки ли мы во Вселенной?». 

Как и Россия, Франция не рассматривает виновность частью своей истории и не спешит, например, однозначно разбираться с наследием репрессий в Алжире или признавать трагическое бездействие во время геноцида в Руанде. Европейское колониалистское прошлое, которое несло покоренным народам как цивилизацию, так и катастрофы, — это «внутренний Сталин» Европы, разобраться с которым так же непросто, как и со Сталиным настоящим. Тем не менее этот процесс медленно идет — год назад Макрон все же поручил комиссии историков изучить руандийский геноцид, хотя результат пока и неочевиден.

Мы наблюдаем противоречие, в котором со стороны никак не можем разобраться: в самой Европе и во Франции в частности уже много десятилетий развивается целая школа антизападничества, обвинения самой себя в бедах стран третьего мира. Какая же Европа истинная, какой из них нам сочувствовать — Европе Эммануэля Макрона, которая, по его словам, будет и дальше отстаивать принципы светского просвещения и показывать эти злосчастные карикатуры, или Европе Жана Бодрийяра, который по сути оправдывал атаку на башни-близнецы в Нью-Йорке, когда писал, что неимоверное усиление могущества усиливает и желание его уничтожить, и более того, само и является соучастником собственного уничтожения?

В этом прочтении теракты, включая последний в Ницце, — всего лишь вынужденная и вполне понятная реакция угнетенных на многолетнее угнетение, созвучная нам благодаря советскому воспитанию; тот же человек, что «чувствовал боль» за Нотр-Дам, одновременно и пенял Европе за миграционный кризис, давая понять, грубо говоря, что в ее разрушении виноваты сами европейцы. Но если идти путем признания виновности, то опять непонятно, насколько далеко: не потребуют ли мусульмане, добившись своего в алжирском вопросе, ответа за, например, Реконкисту XV века?

Эвфемизмы рано или поздно надоедают. Мэр Ниццы Кристиан Эстрози назвал  нападение «исламо-фашизмом»; сгоряча, наверное, но все-таки с его языка срывается то, о чем думают многие. Эстрози — правый, он немного манипулирует терминологией (хотя именно это слово употреблял Джордж Буш-младший после терактов 11 сентября) — куда более популярным и дискуссионным во французской политике является термин «исламо-гошизм», то есть обвинение левых в потворничестве исламистам.

Это слово, звучит всякий раз, когда обсуждаются те или иные запреты на публичное проявление религиозности. Министр образования Франции Жан-Мишель Бланкер, комментируя инцидент с Самюэлем Пати, объявил, что именно леваки, «исламо-гошисты», сеют хаос и интеллектуально способствуют появлению таких радикалов, как Анзоров. Его оппоненты немедленно указали на двусмысленность термина, который может подразумевать как исламизм в смысле источника терроризма, так и ислам как религию в целом.

Комментатором с российской стороны на этот раз назначил себя глава Чечни Рамзан Кадыров, обрушившийся на Эммануэля Макрона с обвинениями в том, что французский президент, демонстративно одобряя Самюэля Пати, «раздувает огонь, а не гасит его» и «сам становится похож на террориста и завуалированно призывает мусульман совершать преступления». Пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков попытался сгладить эффект от резких слов, сообщив, что Кадыров не определяет внешнюю политику страны, но тот не унялся: «Свое мнение в адрес французских властей я высказал как мусульманин, а не как политик».

Появление Рамзана Кадырова в этой дискуссии любопытно. Чеченский народ относительно недавно участвовал в двух подряд войнах, крайне болезненных для постсоветской России, и эти войны стали для страны таким же серьезным испытанием отношений секулярного государства и религиозного национального меньшинства. Там тоже имели место и отрезанные головы, и военные преступления, и бурный спор о правах и виновности. 

Финансовый дождь, пролившийся на Чечню при Путине, и эксклюзивное положение Рамзана Кадырова в российском государственном конструкте, выражающееся в том числе и в возможности вот такого диалога, — это российский опыт проживания тех же самых европейских проблем. По сути, такая своеобразная, непроговариваемая форма безмолвного покаяния со стороны федеральных властей, хотя наши руководители, конечно, никогда не признаются в этом вслух. Тот опыт, тот вариант решения, который Москва (и Грозный) сейчас между строк предлагают Европе как образец: мы свободнее европейцев настолько, что позволяем нашим мусульманам быть радикалами и совершенно этого не боимся, но предпочитаем не говорить, за счет чего достигнут такой результат. 

Европу этот вариант, очевидно, устроить не может: мир в нем достигнут государственным насилием, авторитаризмом, подкупом, умолчанием о важных вещах  и частичным делегированием права на насилие самим радикалам (бывшим или действующим — это в зависимости от угла зрения). То есть неприемлемыми для современных европейцев методами. В России такое издание, как Charlie Hebdo, просто невозможно, говорит Песков, так как этого не позволяет государство со своими законами. У нас, может быть, нет «исламо-гошизма», но лишь потому, что подавлена любая политическая активность, кроме официальной. 

Франция не примет такого решения потому, что ее светская, модернистская часть считает признание грехов шагом к их исправлению, а якобы гармонию авторитарных режимов — лишь видимостью, имитацией, созданной репрессиями. Что показал, в частности, и распад СССР. Наличие конфликта в обществе говорит о его свободе и, как ни странно, устойчивости, отсутствие — о несвободе и неустойчивости, и это видение, очевидно, стоит применить для понимания европейского взгляда на Россию в целом. Кадыров, строго говоря, говорит с позиции победителя, но те обвинения, что он бросает Макрону, сам Макрон мог бы переадресовать Путину.

Быть мусульманином в Париже все равно несравнимо проще, чем христианином где-нибудь в Эр-Рияде, и в этом тезисе Запад видит свою правоту. Российский вариант мира подозрителен еще и по той причине, что он выглядит слишком зависимым от личности — никто точно не знает, как пойдет дело после того, как Путин перестанет быть президентом. Этот разговор заморожен, но не факт, что завершен. 

Россия ждет, что Европа рано или поздно все же встанет на ту или другую сторону — окончательно откажется от традиционных идеалов или все же встанет на их защиту. Этот выбор должен повлиять и на наше будущее, от этого зависит наше ощущение причастности к Европе или наоборот окончательного разочарования с последующим задраиванием люков. Пока же двойственность критики и самоутверждения сбивает с толку, непонятно, как с этим европейцы уживаются. Мы ждем однозначных решений, не умея сами разговаривать о тенях прошлого и крайне нервно реагируя на малейшую попытку поговорить о них. Жить в условиях конфликта россияне не привыкли, наш краткий собственный опыт открытой дискуссии в 1990-е признан пугающим. 

Однако без нее преодолеть пропасть, возможно, не получится никогда. Рано или поздно мы тоже либо возобновим эту дискуссию, либо будем снова пытаться скопировать чужие ответы. И поскольку российский опыт все же отличается от европейского — опять, скорее всего, безуспешно. Списать не получится, короче.

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Реакция Рамзана Кадырова на жестокое убийство французского учителя Самуэля Пати — яркое свидетельство того, что даже ярые противники европейских ценностей толерантности и мультикультурализма мастерски освоили язык и аргументацию самих интеллектуалов Старого Света
Гадания о том, кого больше любят в Москве — Байдена или Трампа, бессмысленны. Что для республиканцев, что для демократов Кремль — враг, хотя не самый главный
По призыву бывшего кандидата в президенты Белоруссии Светланы Тихановской белорусская оппозиция попыталась начать в стране общенациональную забастовку с 26 октября, после того как истек срок «народного ультиматума» — требования Александру Лукашенко покинуть свой пост, освободить всех политзаключенных и прекратить насилие. При этом многотысячные акции протеста в столице страны и других крупных городах продолжаются и на спад не идут. Преуспеет ли оппозиция в том, чтобы начать в Белоруссии кампанию гражданского неповиновения?