Все новости
Колонка

Естественный Медведев. Мысли о самом недооцененном политике современной России

18 Июня 2021 17:30
19 июня состоится очередной съезд «Единой России», на котором, помимо обычных бессодержательных дебатов, будет решаться вопрос о лидере партии и о том, кто поведет эту изрядно потрепанную политическую силу на парламентские выборы, которые станут для нее самым заметным испытанием за последние годы. Пенсионная реформа, изнасилованная Конституция, восемь лет экономической стагнации вместо невиданных результатов, обещавшихся к 2020 году, — все эти моменты не будут забыты россиянами. Скорее всего, на съезде пост председателя партии покинет экс-президент Дмитрий Медведев, и мне хотелось бы использовать данное событие как повод поговорить о, пожалуй, самом недооцененном политике современной России

В этом году исполняется десять лет с того памятного дня, когда в ходе знаменитой «рокировки» Дмитрий Медведев добровольно оставил пост президента, на который был избран с результатом, превышенным Владимиром Путиным только в 2018 году в трудной борьбе с такими политическими тяжеловесами, как Борис Титов и Ксения Собчак. С тех пор бывший глава государства провел почти восемь лет на посту премьера, наблюдая за последовательным демонтажом своих реформ; был изобличен небезызвестным оппозиционным блогером в строительстве домиков для уточек; а когда в Кремле показалось, что тяжелые времена прошли и «мальчика для битья» можно заменить на профессионального мытаря, был отправлен в отставку. И хотя после первого отстранения Медведева от власти в стране наступил экономический застой, а после второго — пришествие полномасштабной диктатуры, экс-президент по-прежнему остается объектом насмешек. И зря, на мой взгляд.

В 2003 году блестящий американский публицист и политический аналитик Джо Клейн издал книгу о Билле Клинтоне, названную им The Natural и тут же ставшую бестселлером. На мой взгляд, именно так следовало бы назвать биографию Медведева, если таковая когда-то будет опубликована. В годы своего пребывания в Кремле молодой президент создавал впечатление прежде всего естественного в своих эмоциях и в своем поведении человека, принадлежащего в большей мере к своему поколению, чем к своей социальной страте или политической партии. Он читал анекдоты о самом себе в интернете, радостно демонстрировал свои новые гаджеты, увлекался фотографией и даже ел бургеры в вашингтонской забегаловке в компании Барака Обамы. Эта естественность, не могу не заметить, приводила его к довольно очевидным умозаключениям — о том, что свобода лучше, чем несвобода, что экономика России нуждается в модернизации и технологическом рывке, что с Западом нужно дружить, а не пикироваться, что бизнес нужно пестовать, а не дрючить, и так далее (список тут складывается довольно длинный).

Президентство Медведева было довольно проблемным, но с позиций нашего опыта следует обратить внимание хотя бы на несколько ключевых моментов, отличающих его от вернувшегося в 2012 году безвременья.

Практически в самом начале короткого пребывания в Кремле Дмитрий Медведев столкнулся с обострением ситуации в Южной Осетии, на которое Россия ответила самой удачной в своей постсоветской истории военной операцией — короткой, эффективной, недорогой и, что самое важное, осуществленной открыто и гласно, без «вежливых людей» и «ихтамнетов». Хотя Запад стоял всецело на стороне Грузии и уже был напуган риторикой Путина в Мюнхене и Бухаресте, российской дипломатии удалось добиться того, что после «принуждения Грузии к миру» и одностороннего признания двух новых государств (что, насколько можно судить, не было личной инициативой Медведева) никаких санкций против нашей страны введено не было — скорее началась «новая разрядка». Контраст с происшедшим после 2014 года, на мой взгляд, более чем очевиден.

Вскоре новым испытанием стал экономический кризис 2008-го, условия для которого вызревали годами, но который, как и всегда, оказался для нас неожиданным. Кризис был глубоким, Россия долго пыталась позиционировать себя в качестве «островка стабильности», и в результате экономика и фондовый рынок ушли в глубокий минус. При этом, однако, власти сделали все возможное для поддержки граждан: Россия оказалась единственной страной «Большой двадцатки», где реальные доходы населения в 2009 году выросли — пусть даже Резервный фонд сократился за тот год на 56%. В 2010–2011 годах экономика показала уверенное восстановление, а девальвация составила 35,4% на низшей точке кризиса и всего 15,2% за 2008–2011 годы.

Одной из первых инициатив Медведева стала попытка модерировать экономику, однако по политическим и идеологическим причинам она была изначально обречена на неудачу. Логика российской власти не допускала свободной хозяйственной конкуренции, а идеология требовала глорификации прежних успехов страны и ее народа. С развернутой назад головой путь вперед был невозможен, что стало ясно довольно быстро. Модернизация, как учит нас история, в большинстве случаев является элементом выхода общества из глубокого кризиса и запускается как следствие провала прежней модели, а у Медведева не было мандата резко отбрасывать в сторону прежние российские «достижения» и по-настоящему трансформировать созданную в России за 20 постсоветских лет систему управления. Итогом оказались поверхностные перемены, которые впоследствии были быстро ревизованы.

Фото: Ведяшкин Сергей/ Агентство «Москва»

Куда более значимым был разворот в сторону Запада, диктовавшийся прежде всего вполне прагматическими моментами. Президент понимал весь масштаб российского технологического отставания и стремился его сократить. Впервые основной функцией МИДа было названо содействие экономической модернизации страны; были либерализованы отношения в сфере науки и техники; создано «Сколково» как показательный центр развития технологических компетенций. Параллельно выстраивались и чисто политические отношения с западными странами, вылившиеся в знаменитую «перезагрузку» и заключение СНВ-3 — единственного действующего сегодня договора о контроле за вооружениями между Россией и США. Дмитрий Медведев проявил большую политическую смелость, отказавшись выступать в традиционной для путинской России роли защитника любого диктаторского отребья, не наложив вето на резолюции ООН по Ливии.

Это может показаться удивительным, но Медведев оказался единственным из выпускников юрфака Ленинградского университета, вынесшим из стен этого вуза уважительное отношение к праву. Наблюдая засилье силовиков (сейчас кажется, что тогда его и вовсе не было), он инициировал реформу милиции и резко гуманизировал уголовное законодательство, практически выведя большинство «хозяйственных» составов из числа преступлений, предполагавших реальное лишение свободы. Российская судебная система начала довольно радикально реформироваться с акцентом на открытость (именно в те годы появилась электронная база данных судебных решений), повышение роли суда присяжных, углубленную подготовку судей и рост их квалификации. Число дел, рассматривавшихся в судах с участием присяжных, в 2010 году почти втрое превышало сегодняшние показатели.

Наконец, последние месяцы президентского срока Медведева пришлись на период активных общественных протестов против «сфальсифицированных» выборов 2011 года — и президент нашел мужество встретиться с лидерами протестующих, в довольно авральном порядке изменить законодательство о политических партиях, восстановить выборность губернаторов (которой, как он сам сначала заявлял, в России не будет еще тысячу лет), существенно расширить права гражданского общества и прессы (его визит на «Дождь» стал единственным в российской истории приездом действующего главы государства в офис независимого — и оппозиционного — СМИ). Эта реакция президента на требования либеральной части российского общества была не признаком слабости, а ответом современного европейского политика на происходившее в стране.

При оценке недолгого правления Дмитрия Медведева меня больше всего терзает вопрос, почему президент, пусть и не слишком решительно, но довольно уверенно начавший реформировать страну, не получил поддержки либеральной общественности и независимого бизнеса. И тогда, и сейчас я не мог понять, почему Россия не отнеслась серьезно к человеку, который был вполне адекватным ей самой правителем, и почему общество не нашло в себе сил заставить Медведева поверить в себя и свое предназначение (которым никак не было прогревание кресла председателя «Единой России» для Турчаков или кого-то еще). Попытки объединить современно мыслящих людей в рамках «Открытого правительства» в годы премьерства также не нашли поддержки и не вызвали энтузиазма даже в экспертной среде. Медведев имел все возможности остаться на посту главы государства, но отсутствие сильного «тыла» сделало сдачу позиции — в условиях, когда консерваторы жаждали реванша, а Путин был напуган «Арабской весной», — самым правильным тактическим решением.

Я говорю «тактическим», потому что уверен: Дмитрий Медведев не хотел уходить с вершины российской политики. И я убежден, что его «путь вниз» — сначала в Белый дом, потом в Совет безопасности, и, наверное, затем куда-то еще — не укрепляет в нем пиетета перед существующей российской политической системой. До самого последнего времени он выступает с примирительными заявлениями по внешней политике (как в недавней статье для РИА «Новости», где он высказался за возобновление диалога между Россией и США) и реформаторскими тезисами в отношении внутренней (даже сейчас единственная его креатура в мишустинском правительстве, Константин Чуйченко, продолжает отстаивать реформу пенитенциарной системы и адвокатуры). Даже несмотря на кажущуюся полную инкорпорированность в нынешнюю российскую элиту, Медведев остается человеком намного более космополитичным, чем другие члены путинского политического бомонда. И мне кажется, что его возвращение к власти сегодня было бы чревато новой масштабной перестройкой, причем не столько из-за его глубокой убежденности в несовершенстве современной российской политической системы, сколько по причине его явных личных антипатий к большинству ее нынешних «столпов».

Лояльность в отношении Владимира Путина, продемонстрированная Дмитрием Медведевым (стоит напомнить, что именно по его инициативе президентский срок был удлинен с четырех до шести лет), принесла ему политические дивиденды в виде самого долгого в российской истории премьерства, однако она же оказалась чревата и тем, что бывшему президенту практически своими руками пришлось демонтировать все то, что он сделал в период пребывания во главе государства (или, по крайней мере, присутствовать при этом, становясь соучастником процесса). Я не побоюсь даже сказать, что последние десять лет российской истории стали своего рода реакцией Путина и его окружения на медведевскую «четырехлетку»: захват Крыма похож на компенсацию за оставленные «независимыми» Абхазию и Южную Осетию; военная авантюра в Сирии выглядит явной попыткой доказать самому себе, что действия в Ливии были ошибкой; наступление на оппозицию в преддверии парламентских выборов сложно воспринимать иначе как желание не повторить ошибок, совершенных при медведевской «либерализации». Взбесившийся принтер пришел на смену Думе, в которой даже руководители парламентских фракций носили белые ленточки; реформа судебной системы с объединением арбитража и судов общей юрисдикции была задумана для зачистки ее от медведевских кадров; надругательство над правовыми нормами, ставшее сейчас общепринятым, тоже может восприниматься как камень в огород президента-юриста. Мы, на мой взгляд, до сих пор не понимаем не только того, что потеряли, простившись с медведевским временем, но и того, что обрели в качестве непосредственной реакции на него.

Нынешняя российская элита, хотя и не имеет понятия о числе лучей на звезде ордена Андрея Первозванного, знакома с российской историей настолько, чтобы осознать: перемены в общество приходят по большей части с формированием внутри кажущейся монолитной элиты реформаторского ядра. Так было и в конце 1850-х, и в середине 1950-х, и во второй половине 1980-х годов. Уличные шествия и демонстрации, народные трибуны и эмигрантские мыслители — ничто из этого не может подорвать и демонтировать российской авторитарной системы; скорее мелкие наскоки на нее лишь способствуют ее консолидации и консервированию. Случайное возвышение Медведева было, пожалуй, единственным историческим моментом, в течение которого российская история могла повернуть от тренда на установление диктатуры к движению в сторону возрождения демократических институтов. В том, что этого не произошло, виноваты мы все — те, кто относился к президенту как к местоблюстителю, смеялся над его оговорками (типа «слов, отливающихся в граните»), но при этом наслаждался еще существовавшими свободами и думал, что в стране имеются какие-то гарантии от тоталитарного будущего, кроме сидящего в Кремле маленького человека с айфоном и фотокамерой.

Сейчас, по прошествии десяти лет с бурного и богатого на события 2011 года, пролетевшее медведевское время воспринимается иначе. Потребовалось всего несколько лет для того, чтобы заключавшиеся Дмитрием Медведевым договора с Украиной уступили место войне, чтобы число политических партий сократилось более чем в четыре раза, а приглашенный на встречу с главой государства для обсуждения реформы политической системы Борис Немцов был найден убитым у стен Кремля. Причина этого, на мой взгляд, состоит, повторю еще раз, лишь в том, что мы не увидели в предложенной в 2008 году Путиным креатуре не тень, а антагонистическую ему фигуру, и потому послушно проголосовали в 2012 году за возвращение Владимира Владимировича, считая, что он никуда и не уходил, что было исторической ошибкой ничуть не меньшей, чем ошибка 2000 года, когда наследник Бориса Ельцина воспринимался политической элитой как верный продолжатель его дела и его политики. 

Декабрьским утром 1989 года, когда страна узнала о кончине академика Андрея Сахарова, кто-то из соратников покойного депутата сказал, что от нас ушел человек, которого Россия не удостоилась иметь своим президентом. 20 лет спустя страна получила президента, способного повести ее правильным курсом — или уступить это право другим конституционно и без насилия над законом и людьми, — но не попыталась ни понять его, ни удержать на высоком посту. И потому я считаю: мы вполне заслужили все то, что происходит с нами сегодня. Как, впрочем, и сам Дмитрий Анатольевич заслужил то, что сейчас происходит с ним.

Больше текстов о политике и обществе — в нашем телеграм-канале «Проект “Сноб” — Общество». Присоединяйтесь 

Вам может быть интересно:

 

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Почему существующая уже тысячу лет «человекоцентричность» российского государства больше не работает, как на самом деле измеряется сегодня экономический рост и может ли «индекс счастья» быть главным показателем качества жизни? Об этом в рамках недавно завершившегося Петербургского международного экономического форума «Снобу» рассказал ректор Президентской академии (РАНХиГС), экономист Владимир Мау
Михаил Шевчук
Объяснений нежеланию россиян вакцинироваться можно найти много. От общей дремучести населения до привычки показывать властям фиги в кармане из принципа. Но все-таки, думается, особенного повода для расстройства тут нет, потому что на самом деле народ как раз и демонстрирует тот самый приятный глазу начальства генетический код
Мифы о биометрии, преувеличивающие возможности и опасность использования персональных данных, вызывают настороженность пользователей и затрудняют распространение новых технологий. Этому способствуют сценарии фантастических фильмов и недостаток информации. О том, что представляет собой сбор биометрических данных и как они используются, рассказывает Алексей Новиков, технический директор Axoya.tech