Все новости
Редакционный материал

«Проще быть избитым, чем рассказать, что тебя бьют». Разговор с создателями первого в России сериала о детской травме

В этом году премия «Сделано в России» пополнилась новой номинацией «Пульт от свободного времени». В ней мы впервые отмечаем не просто кино и сериалы, а онлайн-платформы и производителей оригинального контента. В преддверии вручения премии «Сноб» будет выпускать интервью с создателями самых ярких и достойных внимания проектов сезона, задавших новую планку для всей индустрии. Начнем с интервью с авторами сериала «Хрустальный», который вышел на платформе KION
16 июля 2021 9:19
Фото: Александр Софеев

Летний хит от самого нового и, кажется, наиболее многообещающего онлайн-кинотеатра России KION под названием «Хрустальный» на первый взгляд прикидывается криминальным детективом. На деле же он оказывается сильнейшей социальной драмой о пережитом в детстве насилии. В основу проекта легла реальная история Олега Маловичко, сценариста сериала. Три года назад он впервые рассказал в журнале Esquire, как его до полусмерти избил отчим, как угрожал изнасиловать и как, чтобы спастись, 13-летний Олег выпрыгнул из окна, после чего четыре месяца провел в больнице. Та колонка называлась «Я могу говорить». Об этом праве на голос и на то, чтобы признаваться в боли, Ренат Давлетгильдеев поговорил с самим Олегом Маловичко, а также с креативным продюсером сериала «Хрустальный» Натальей Исаковой.

Наталья Исакова и Олег Маловичко Фото: Александр Софеев

«Он был опущенный. Дырка»

Ренат: Мужчины практически никогда не рассказывают о пережитом насилии, о харассменте, MeToo, за редкими исключениями, сугубо женское движение. Если мальчика изнасиловали, он никогда в этом не признается. Россия не исключение, у нас совсем мало примеров мужских исповедей. Пару лет назад я написал пост о том, как меня домогался Владимир Жириновский. Даже мне, открытому гею, это признание далось тяжело. И конечно, я вообще не ожидал, какую реакцию вызовет мой текст. Парень, который всего лишь сказал, что к нему кто-то приставал, словно ставит себя в позицию опущенного. Признаваться в подобном стыдно?

Олег Маловичко: Мой опыт не предполагает палитры стыда. Я полагаю, что история, которая случилась со мной, была не то чтобы стыдной, а просто замалчиваемой. О случившемся знали все — и семья, и соседи. Притом что я не стал жертвой сексуального насилия, хоть угроза была. То, что я прошел по этой грани, возможно, уберегло меня от более тяжелых психологических последствий. Но вы совершенно правы, в нашей культуре отнесение себя к жертвам опасно. Общество скорее не поддержит жертв, а осудит. И даже само слово «опущенный» — это ведь ГУЛАГ. И мы в нем так и живем. Так или иначе говорим на уголовных понятиях, любим вставить блатное словцо в разговор, присваиваем людям статусы примерно по той же логике, что и на зоне.

Наталья Исакова: Проще быть избитым в школе, чем сказать, что тебя бьют. Потому что если тебя бьют, ты, конечно, «чмо», ты же не можешь за себя постоять, ну и стукач еще. Все это паттерны патриархального общества. Если мы посмотрим Facebook, там революция #MeToo, и жертвы рассказывают достаточно свободно, что они больше не жертвы, но это очень узкий сегмент. Когда я приезжаю в родной Дагомыс и слышу краем уха, о чем говорят подростки на «трубе» (это место местного досуга), то понимаю, что, может быть, что-то изменилось, но не настолько существенно, как хотелось бы. Моя школа жила отчасти по законам зоны — возможно, это отголоски того, что Сочи, откуда я родом, строили бывшие заключенные. И вот была эта «зоновская» тема, что если ты не выполнил свое обещание или не можешь отдать долг, то тебя могут «опустить». В школе был мальчик, о котором все знали, что он «сифа», что к нему нельзя подходить, его нельзя трогать, его нельзя пускать в столовую, но мы не понимали, почему это зашкварно. О том, что с ним происходит, я узнала классе в седьмом, когда стала понимать, что это не игры. По слухам, впервые его изнасиловали гораздо раньше. И только тогда стало понятно, что на языке зоны он был опущенный. Дырка.

Олег: Я думаю, что мы окружены насилием. Я рос в 90-е, служил в стройбате, формировался в депрессивном шахтерском городке в конце 80-х, когда никто ни во что в стране не верил и когда такие страшные истории, как описала Наташа, были общим местом, тканью существования. Они проникли в нас сейчас больше, чем нам кажется. Я помню, как меня шокировал случай, когда лет, наверное, семь или восемь назад в новостях рассказали, как чеченец изнасиловал казака, и за этим последовала масса юмористических комментариев со стороны прогрессивной общественности. Вдруг буквально все заговорили на языке зоны. И тут я понял, что мы до сих пор мыслим этими категориями. Просто не всегда осознаем, насколько глубоко это в нас въелось.

Ренат: То есть это некое принятие зла как нашей базы? Мы, получается, относимся к чему-то черному в нас как к чему-то естественному?

Олег: И к черному в нас, и к черному вокруг нас.

Ренат: Вы заговорили о языке, и я задумался. Мы часто говорим «мы нагнем», «мы опустим», используем этот АУЕшный сленг как что-то нормальное, чтобы просто обсудить футбольные матчи и политику.

Олег: Но ведь это нас и объединяет. Мы говорим на одном языке — и либералы, и почвенники. Мы можем, например, по-разному относиться к событиям в Украине, можем по-разному относиться к новой этике, да к чему угодно. Но то, в чем мы едины, так это вот в этом вертикальном АУЕшном восприятии реальности.

«Мы слишком зациклены на политическом дискурсе»

Ренат: Олег, а вы сильный? Страдаете от того, что иногда хочется просто немного побыть слабым, а нельзя?

Олег: Тут я бы не сказал «иногда», я это говорю с утра и до ночи. Я каждое утро ненавижу свою работу, говорю себе, что я бездарь. Я живу в этом аду, и это не кажется ни стыдным, ни неприемлемым, я понимаю, что человек слаб. Принятие своих слабостей позволяет мне принимать слабости окружающих людей. Я не очень соглашусь с вами в том, что мы боимся говорить о собственной слабости. В последние несколько лет ситуация изменилась, мы начали относиться к себе с иронией, мне кажется. И эта ирония может нас чуть-чуть спасти.

Наталья: У Екатерины Шульман есть замечательная лекция про наше будущее, где она говорит, что феминизация современного общества — это неотменимый тренд, культ тестостерона сменяется такими необходимыми качествами, как эмпатия, способность к сотрудничеству и так далее. И это внушает надежду. Да, мы находимся в такой зависшей ситуации, когда одной частью живем в абсолютно европейской культуре, а другой — в очень патриархальной. Но мне кажется, что если у нас немного изменится идеологический дискурс, то мы быстрее придем к идее сочувствия и сотрудничества.

Ренат: А общественный дискурс в России разве не связан напрямую с политическим? Разве не государственная идеология задает ему тональность?

Олег: Я не думаю. Я могу только предполагать, но лет пять назад появление сериала «Хрустальный» было бы встречено по-другому. Мы меняемся. Политический дискурс не определяет нас как людей — мы определяем себя как люди по отношению к дискурсу. Мы можем принимать его, можем отстраняться от него. И чем больше мы отстраняемся, тем нам легче. Я в целом не считаю политику тем, что определяет нашу реальную жизнь.

Наталья: Для меня это дискуссионный вопрос — определяет ли идеология жизнь общества или отражает запросы, в ней существующие. Но я вижу, как важны личный пример «взрослого» и обратная связь — и в воспитании детей, и в жизни корпорации, — так что не вижу причин, почему это не может работать и в отношениях власти и граждан. Мне близка «теория разбитых стекол», которая гласит, что одно разбитое окно в здании влечет за собой битье других стекол. Общий фон разрухи и запустения провоцирует и другие правонарушения. И наоборот. В этой же плоскости другие социальные эксперименты, которые показывают, что есть часть людей, которые не совершат правонарушение ни при каких обстоятельствах, часть будет искать такую возможность всегда, а большинство поступит так, как будет принято в обществе, в зависимости от того, какие сигналы оно получает сверху и снизу.

Олег: У меня есть ощущение, что директор любой школы прогрессивного мира вполне может мочить детей, придя домой. Мне кажется, мы слишком зациклены на политическом дискурсе.

Ренат: Зная, что без откатов наша экономика в целом не существует.

Олег: Речь идет о политическом лицемерии.

Ренат: Или человеческом лицемерии.

Олег Маловичко Фото: Александр Софеев

«Громким становится проект, который заходит на территорию табу»

Ренат: Сегодня именно онлайн-платформы формируют социальные тренды. Взять ту же новую этику. Нигде она так мощно не представлена, как в сериалах. Тот же Happy End, например, — это ведь просто потрясающая история про дестигматизацию секса. Круто? Круто! Ваш проект тоже в каком-то смысле про дестигматизацию. Появляются смелые, яркие сериалы. Как вам кажется, долго продлится эта свобода сериальной индустрии? И с чем связан ее расцвет?

Олег: С экономикой, прежде всего, поскольку побеждает тот, кто говорит остро, актуально, кто говорит талантливо. Все решают цифры просмотров. Вы можете снять очередной сериал про ментов или очередной сериал про страдания паромщиц каких-нибудь, но это не будут смотреть. Смотреть будут то, о чем говорят, то, что волнует людей. Приведенные вами примеры как раз свидетельствуют, что громким становится проект, который заходит на территорию табу и освещает что-то новое, водит фонариком по темным углам.  

Ренат: А в кино почему эти темы не поднимаются?  

Наталья: Изменилась культура потребления киноконтента, пандемия увела зрителя из кино в интернет. В исследованиях говорится, что в кинотеатры ходит аудитория определенного возраста больше за визуальным развлечением, за дорогими аттракционами, которые хочется видеть на большом экране. Хотя, конечно, сами по себе аттракционы не гарантируют сборов.

Ренат: Типа раз уж я вышел из дома, то хочу получить красиво и дорого?

Олег: Да, безусловно, но при этом аудитория требует: «Взволнуйте меня!» Те же «Мстители», например, — это ведь тоже драма, причем драма о-го-го какая. Но это огромная, яркая, возбуждающая эмоции прямо сейчас. Да, изменилась структура потребления кино, но это ни хорошо, ни плохо. Те же самые маленькие фильмы возможны в артхаусном прокате, а возможны и на платформах. Индустрия приспособится. Я не думаю, что кинопрокат у нас в стране убит. Мы очень долго шли к американской модели кинопроката, нам сложно от нее отказаться. И мы сейчас ходим в кино активнее, чем, например, англичане, французы и те же американцы.

Наталья: Да, это как история про то, что телевидение все умирает, умирает, да никак не скончается. Если мы посмотрим на сборы народных комедий и семейных фильмов, то увидим, что у них все хорошо. Мне кажется, что кинопрокат не умирает, просто продюсеры не в полной мере удовлетворяют зрительский спрос. Например, мы открыли программу инвестиций в кино от «МТС Медиа»: поддерживаем фильмы, у которых уже есть часть бюджета, но в основном на конкурс приходят очень-очень авторские драмы, а семейного кино и комедий, к сожалению, почти нет.

Ренат: Рынок платформ в России имеет пределы? Складывается ощущение, что мы подходим к его конечной границе.

Наталья: Я вспоминаю самый первый отряд космонавтов — это люди, которые на Земле ставили эксперименты, чтобы понять, что делать при разгерметизации, как выжить в тайге в минус 40 после аварийной посадки и так далее. Они это делали для того, чтобы Гагарин, Титов и другие космонавты смогли летать с меньшими рисками, уже что-то понимая про полеты в космос. Иногда кажется, что мы участвуем в глобальном эксперименте, чтобы укрепить индустрию, наработать бесценный опыт и совершить важные ошибки, на которых можно учиться — а кто и в каком виде дойдет до финала, пока сказать сложно.

Олег: А я думаю, что все дойдут в том или ином виде. Возможно, возникнут какие-то союзы, уже скоро нас ждут коллаборации и слияния. Если за платформой есть крупный игрок другого рынка, как МТС в случае с платформой KION, то жить и производить, конечно, проще. Сбербанк, «Яндекс», МТС — все эти игроки по определению, как мне кажется, должны иметь потоковый сервис. Возможно, он и не будет супервыгодным, хотя со временем и к этому все придет. Я не могу из существующих платформ выбрать паршивую овцу, кандидата на выбывание, потому что у всех есть свои козыри. Рынок достаточно велик. И я смотрю на него с оптимизмом. Понятно, что придется пройти через испытания и трансформацию. Но мне кажется, что из тех, кто существует сейчас, выживут все.

Больше текстов о политике и обществе — в нашем телеграм-канале «Проект “Сноб” — Общество». Присоединяйтесь

Вам может быть интересно:

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
В июле в издательстве «Азбука» выйдет книга корреспондента журнала Vanity Fair Майкла Шнейерсона «Бум. Бешеные деньги, мегасделки и взлет современного искусства». Автор рассказывает о законах рынка современного искусства и главных арт-дилерах и художниках XX и XXI века. «Сноб» публикует отрывок из главы об Энди Уорхоле
В России уже три недели идет предвыборная гонка: партии проводят съезды, формируют федеральные списки и выдвигают кандидатов по одномандатным округам. Хотя многих независимых политиков, например, бывшего муниципального депутата Юлию Галямину и экс-координатора Штаба Навального* Андрея Боровикова, уже лишили пассивного избирательного права, интересные кандидаты на этих выборах еще остаются. О том, кто они и почему за ними стоит следить, «Сноб» рассказывает вместе с политологом Аббасом Галлямовым
Год назад, 7 июля, задержали и арестовали бывшего журналиста «Коммерсанта» и «Ведомостей», советника главы «Роскосмоса» Ивана Сафронова. Какие вопросы остаются к делу спустя 12 месяцев и что о преследовании Сафронова думают его друзья — в материале «Сноба»