Top.Mail.Ru
Все новости

Журнальный материал

Педсовет да любовь

Потомственный педагог по материнской линии решил поставить все точки над i в вопросе о школьном образовании и тех, кто за него в ответе

17 Октябрь 2016 8:30

Фото: группа «АЕС + Ф» (серия Action Half-Life)

I

Со школой, ее мифологией и назначением пора как-то разобраться, потому что многие находятся в плену советских штампов, а кое-кто умудряется воскрешать еще и дореволюционные, гимназического образца. О школе у большинства родителей (среди учащихся эти заблуждения менее распространены, поскольку они как-никак туда ходят) представления самые архаические, и потому иные умудряются постоянно «все мне прощать» за то, что я преподаю. Во-первых, категорически непонятно, с какой стати они должны мне что-то прощать, каково их право вообще обо мне судить и тем более выставлять мне отметки; во-вторых, представление о педагогике как о жертвенном служении давно пора похерить.

Работа в школе больше всего похожа не на сизифов труд, то есть вкатывание в гору бессмысленного и корявого камня, а на горные лыжи, то есть на радостный, опасный, адреналиновый спуск с этой самой горы; некоторые, конечно, не умеют спускаться на лыжах, а потому летят кувырком, ломая елки и ноги, но эти несчастные, хоть и составляют большинство, не дают представления о профессии. Работа в школе – экстремальный спорт, способный доставить хлопоты, травмы и проблемы с самооценкой примерно восьмидесяти шести процентам педагогов (современная Россия наглядно показывает нам, что восемьдесят шесть процентов, по закону Старджона, и есть доля непрофессионализма во всяком сообществе). Однако те четырнадцать процентов, которые этими горными лыжами занимаются радостно и по призванию, способны получить от них ни с чем не сравнимое наслаждение. Можно, конечно, распиарить горные лыжи в качестве мужественного вида спорта, доказать обывателю, что это занятие сулит смертельный риск и огромные затраты калорий, – но у горнолыжников хватает честности повторять, что они занимаются этим для удовольствия. Сформулируем важное школьное правило: есть профессии, которыми можно заниматься без любви и даже с отвращением, но с отвращением работать в школе невозможно. Это не просто вредно, а самоубийственно.

Если вы не идете в школу как на праздник, если вас не восхищает перспектива общения с классом и особенно с коллегами, если выезд с учениками на экскурсию для вас каторга, если школа для вас сводится к проверке тетрадей или нудной борьбе с классными троллями (их всегда хватает) – вам совершенно незачем этим заниматься; мало ли более престижных и, главное, денежных профессий! Мы можем проклинать свою специальность и зарекаться возвращаться в школу, но рано или поздно нас начинает туда тянуть неумолимо – вот почему так много учителей, не желающих уходить на пенсию: отдых оторвет их от главного источника энергии. Мы же там среди молодых, это страшно заряжает!

Однажды мы с матерью оказались в пансионате, где рядом как раз стояла местная школа, в которой в это время готовились к последнему звонку. Мы никак не могли пройти мимо этой школы, и через час мать уже рисовала какой-то плакат и оживленнейшим образом болтала с местной словесницей, а я переставлял стулья в актовом зале и полемизировал с историком. Рыбак рыбака видит издалека. Люди, реально подсаженные на школу, то есть находящие в профессии смысл и радость, общаются легко, сближаются стремительно и физически не могут не заглянуть туда, где празднуют 1 сентября или конец учебного года. У меня был дивный случай, люблю о нем рассказывать, потому что вообще люблю иррациональное: мне надо было ехать на какую-то запись телеэфира, на что-то такое дискуссионное, но очень не хотелось, потому что противников авторитаризма тогда уже использовали исключительно как мальчиков для битья. Я сел за руль, и машина буквально сама меня привезла в школу, где я и посейчас преподаю, то есть я задумался и машинально вместо ТВЦ приехал на Ленинский проспект. И уж тут что было делать – я поднялся на третий этаж и пошел слушать чужие уроки, потому что своих у меня в тот день не было. Прав был Толстой: чем меньше думаешь, тем вернее решаешь.

Как всякий фанат своего дела, я преподаю не ради просветительства, не для того, чтобы дети знали русскую литературу, и уж подавно не для того, чтобы воспитывать этих детей в смысле этическом, то есть внушать им правильные понятия. Я работаю в школе исключительно для себя, в рамках теории разумного эгоизма, о которой мы с детьми так много сейчас говорим. Когда-то директор «Артека» Михаил Сидоренко – единственный, кого избрал сам трудовой коллектив, – сказал мне: я стал заниматься детьми исключительно из страха. Представил мир, в котором пройдет моя старость, и понял, что надо спасать положение.

II

Проблема, собственно, в чем: человек думает не все время, и большую часть жизни он проводит машинально, напевая что-то про себя или повторяя бессмысленную строчку, этот процесс хорошо пойман у Трифонова в «Предварительных итогах»: «В доме повешенного не говорят о веревке, в доме помешанного не говорят о жировке...» Урок – моя форма мышления, оно у меня, по классификации Лидии Гинзбург, артикуляционное. (У других, например, мысль идет от руки – они пишут и начинают думать; я тоже так умею, но в процессе диалога мне легче сформулировать, легче, наконец, понять самого себя.) Большую часть жизни мы с собой не в контакте, себя не видим, некоторые так и умудряются прожить, с собой не встретившись; свою внутреннюю жизнь, ее динамику начинаешь ощущать, когда пишешь стихи или объясняешь вслух нечто, чего до конца не понимаешь сам. Вот для меня лекция – особенно классная, потому что с обычной аудиторией я не знаком и не всегда понимаю ее реакцию, – это способ понять собственную мысль, отрефлексировать свое понимание литературы и жизни. То, о чем я говорю в классе, становится мне понятно до конца только после того, как я увижу реакцию школьников и смогу с их помощью отточить собственные формулы. Без этого диалога работать вообще невозможно. Мысль о том, что растление Аксиньи и Лары произошло в одном и том же возрасте и в обоих случаях стало инцестом, была мне подсказана во время урока. Из нее потом выросло мое единственное настоящее филологическое открытие – о метасюжете русского романа (мысль о связи этого метасюжета с «Воскресением» пришла опять-таки на уроке). Диалог учителя с классом есть чудо, потому что в эти минуты максимально быстрого соображения, синхронного мыслительного усилия открываются неожиданные параллели, перебрасываются мостики, тридцать разных голов с разным опытом начинают в едином ритме искать ответ на принципиально важный вопрос. Важно уметь его сформулировать, а там разберемся. Вот еду я недавно на совместные гастроли с Юлием Кимом, тоже школьным учителем и, кстати, одногруппником матери по знаменитому МГПИ, ныне МПГУ. И Ким спрашивает вдруг: а как вы думаете, стал бы Базаров, подобно Дымову, отсасывать у ребенка дифтеритные пленки? Я говорю: конечно, нет. Базаров же говорит: будет мужик жить в беленой избе, а из меня лопух будет расти. Ким говорит: конечно, да! Ведь «дети чувствуют, кто их любит», это же Фенечка про него сказала! Так и проспорили от Кливленда до Чикаго. В школе потом эта дискуссия была чуть ли не самой увлекательной, причем подавляющее большинство доказывало, что Базаров стал бы, стал бы спасать ребенка! Ведь его нигилизм – только поза, издержки молодости! И лишь очень немногие, зато самые умные, доказывали: Базаров не верит в гуманизм, он верит в пользу.  А от него, врача, пользы больше, чем от ребенка. Соотношение этики и пользы – вообще интересная тема, об этом можно так заговориться, что и звонка не заметишь.

Другое преимущество школы: ты  все-таки там сталкиваешься с молодыми, а молодых волнуют важные вещи. Они не думают о здоровье, о заработке, о карьере, их волнуют мировые вопросы в полный рост. И школа в этом смысле действительно омолаживает, то есть тебя перестает дурманить быт. Быт способен приземлить и опутать самую высокую душу, расслабить самый высокий мозг, а школа возвращает тебя к интенсивному мышлению и принципиально важной проблематике. Тут есть вот еще какой стимул, о котором обычно забывают: удерживать внимание одного, хотя бы и небольшого класса труднее, чем увлечь большой концертный зал. В зале все априори пришли тебя слушать, а класс – это всегда коррида или, если угодно, заклинание змей. Ты отвлекся – они набросились. К их услугам не только книжка, как раньше, у них есть гаджеты, они немедленно перестанут тебя слушать, как только им станет неинтересно. Ты должен совершать виртуозные выпады, задавать провокативные вопросы, насмехаться, ошарашивать, говорить заведомую чушь (чтобы они возражали) – у них не должно быть ни секунды свободной. Это здорово разгоняет кровь, держит в тонусе. Я готов иногда, просыпаясь на зимнем рассвете и отправляясь в школу, проклясть все живое – но эти подъемы помогают мне держать себя в форме, не расслабляться, не болеть ничем серьезнее гриппа (спасибо генетике, конечно, но и генетике надо помогать). Я по долгому опыту знаю, что стоит мне оторваться от школы, как на меня набрасывается возраст. Школа его отгоняет, она драконом стоит на страже моего здоровья; и уж как-нибудь ходить на работу в хороший московский класс полезнее, чем бегать по утрам. Во время бега одолевает куча мыслей о собственном несовершенстве, а в школе я о нем как-то не думаю.

В современной школе смешно говорить о прежних методических приемах, делить урок на «лекцию» и «опрос», думать о том, как заставить ребенка читать программную литературу. Интернет сделал доступными краткие изложения всех мировых шедевров, айфон позволяет в два клика найти любую дату, вообще всю необходимую информацию можно теперь усвоить без помощи учителя, для получения информации он не нужен вообще. Учитель необходим только затем, чтобы дать навык самостоятельного мышления, лучше всего полемического, изначально нацеленного на спор. Наша задача – сделать так, чтобы класс говорил больше нас. Я давно нащупал верную тактику: надо непрерывно подогревать в детях их тщеславие, завышать самооценку, чтобы этой завышенной самооценке хотелось соответствовать. Мне кажется правильным в конце урока раздавать темы для будущих докладов, подчеркивая при этом, что чем оригинальнее форма этого доклада, тем лучше. Мне даже необязательно, чтобы это было долго: трех минут вполне довольно. (Один тугодум получил у меня заслуженную пятерку, сформулировав в докладе единственную, зато глубокую и точную мысль: «Мне кажется... что в первых актах “Вишневого сада”... протагонистом является Лопахин... а начиная с третьего – Трофимов».) Если доклад о пьесе делается в драматической форме, это наш общий успех. Если доклад о Достоевском пишется в бормочущей, захлебывающейся стилистике Достоевского – это дает для изучения автора больше, чем десяток критических статей. Вообще игровое и театральное начало в современном уроке едва ли не важней собственно филологии: имитируя стиль художника, вы больше проникаетесь его мировоззрением, чем при самом подробном разборе его взглядов. Учитель не клоун, нет, но учитель – артист; и этот артистизм вам нужнее, чем классу. Это разминает, разогревает вашу собственную психику, это делает вас устойчивее в разговоре с рыцарем ГИБДД или водопроводчиком.

Каким же образом, спросите вы, подогревать их тщеславие? Это несложно. Найдите в классе заведомую мышь, человека смиренного, вечно молчащего. Дайте ему доклад на мощную, парадоксальную тему: например, гамлетовские темы и образы в «Горе от ума». Подскажите ему один, прописью, источник на эту тему. Задайте два наводящих вопроса (скажем, соотношение Фортинбраса и Скалозуба). Ему самому станет интересно думать! Он увидит бездны, от которых русское литературоведение бежит: ведь очевидные аллюзии насчет «Гамлета» в «Горе от ума» разбросаны на каждом шагу – а написано об этом очень мало, параллели не отслежены, буквальные цитаты не выужены! Не бойтесь, кроме того, бить горбатого по горбу. Это срабатывает не везде, но в школе срабатывает. Возьмите толстого, приплетите Толстого. Толстому в классе не всегда просто, хотя есть хорошие школы, где с травлей умеют бороться (травли не бывает там, где у детей нет свободного времени, где они все время заняты и им интересно). И дайте этому толстому доклад: роль толщины в образах Кутузова, Пьера и Наполеона. Почему толстый Пьер с его жирной грудью, толстый Кутузов с его жирной курицей – это хорошо, а жирные ляжки Наполеона – это плохо? Какова роль толстых в мире Толстого? Почему в одном случае, цитируя Цветаеву, избыток жира понимается как избыток жизни, а в другом – как символ тщеславия, избалованности, немужественности? У меня была однажды лекция в интернате для детей-инвалидов. Умные дети, но колючие, и как-то трудно налаживался контакт. Я говорю: слушайте, мы все с вами люди с некоторыми физическими проблемами. Я толстый, кто-то из вас после ДЦП, кто-то без ноги. Вот анекдот: безрукий мальчик просит у мамы яблочко. Она говорит: «Пойди да возьми». «Мамочка, но у меня же нет ручек!» – «Нет ручек – нет яблочка». Слышали бы вы, как они смеялись! Они РЖАЛИ. И контакт возник, и они с большим интересом выслушали лекцию о том, почему Герасим – тоже, кстати, инвалид – утопил Муму. Я понимаю, что это рискованный прием. Но тут вот какая штука: в школе вы не имеете права обходить молчанием сложные проблемы. Контакт возникает только на экстремуме. То есть вы постоянно должны подчеркивать (а не скрывать) наличие проблем: только тогда они научатся рассматривать литературу как аптечку. Ведь литература – она не для того, чтобы ее в школе изучать. Литература – чтобы исцелять больную душу. И ваша задача – научить этому. Русский язык – другое дело: это скорее математика, тут есть азарт открывания и демонстрации всяких забавных закономерностей. Ну, например, олимпиадный вопрос: кто живее – труп или покойник? Покойник: он в винительном падеже не совпадает с именительным, а труп – совпадает. Прелесть, да? Шахматный этюд!

III

Раз уж мы договорились бить горбатого по горбу, нельзя не коснуться недавнего скандала вокруг известной школы, и тут надо со всей определенностью сказать вот что. Всю жизнь мы ходим по лезвию бритвы, делая единственный выбор (и только благодаря этому выживаем); кто не умеет удерживаться на тончайшей грани нормы, не доживает и до тридцати. Есть теория, что первый отсев происходит в двадцать семь – двадцать восемь лет, второй – в тридцать семь, третий – на грани пятидесяти; дальше вы прошли все кризисы, и от вас как бы отстают, но и внимания прежнего не проявляют. Но это так, к слову. Вообще же человек находится в процессе непрерывной выбраковки, отбор происходит по непредсказуемому критерию, и насчет бритвы никакого преувеличения нет: правда и норма – не широкая полоса, а узенькая полоска, иногда действительно лезвие. Так вот, учителю надо удерживаться на тончайшей границе между казармой и сектой. Скажем иначе: плох учитель, в которого дети не влюбляются, но ужасен учитель, который этим пользуется или от этого зависит. Детей, безусловно, следует невротизировать, поскольку без этой невротизации у них нет и стимула; но слишком тесный контакт с учителем для ребенка опасен, панибратство недопустимо, любые формы зависимости сводят на нет учебный процесс. Школа должна не воспитывать – на это есть среда, дом, родители, – но учить. Попытки подменить учебу воспитанием, беспрерывные выезды в походы и на экскурсии, театральные постановки, гребля на таежных реках, археологические экспедиции, дачные посиделки – все это очень мило, но этого не должно быть много. После выпуска – запросто, и то не обязательно. Я против того, чтобы отношения учителя и ученика переходили в дружбу. Как сказал один умный директор школы: детей любить не обязательно и даже вредно. Отсекая профессиональный цинизм, выразимся осторожнее: школа должна управляться профессионалами и готовить профессионалов. Самый добрый и понимающий учитель, не умеющий преподать свой материал, неправильно выбрал профессию: ему, может быть, прямая дорога в священники или медбратья. Школа – место, где учат, а не место, где любят. Петь под гитару у костра приятно и даже необходимо, но ровно до тех пор, пока это не начинает уничтожать дистанцию. А без этой дистанции школа так же бессмысленна, как вальдорфская педагогика, простите меня тысячу раз, все антропософы и их последователи.

IV

Каков мой идеал школы и что вообще следовало бы сделать, чтобы быстро и радикально изменить уровень российского образования? И я уверен, что именно это будет сделано, когда государству понадобятся профессионалы и разговоры о школе будут иметь смысл (то есть это не будут, как сейчас, приятные, но совершенно бесполезные умствования). Мой идеал школы подробно описан у Белых и Пантелеева в «Республике ШКИД» и у Стругацких в «Полдне» (да, приходится признать, что на сорок лет советская педагогическая традиция, по сути, прервалась и все великие эксперименты вроде ШКИДы и МОПШКи были забыты). Пушкин в своей записке о народном воспитании предупреждал, что в российских семьях дети получают опыт рабства и развращаются почем зря, а потому оптимальной средой будут лицеи – кампусы, по-нынешнему говоря. Очень может быть. Сам я был ребенком домашним, и отторжение от семьи – в моем случае весьма благополучной – было бы для меня серьезной травмой. Необязательно, само собой, перемещать ребенка в тот или иной Хогвартс, тем более что Хогвартс, как и Царскосельский лицей, был средой не самой щадящей. Ребенок должен, по-моему, быть занят десять-двенадцать часов в сутки и дома только ночевать. Тогда в детской среде будет не до травли. Говорят, что нынешние дети перегружены, – они страшно недозагружены, они, в сущности, бездельничают шесть-восемь часов ежедневно, и потому школьный день для них тянется мучительно медленно. Ничего нет скучнее безделья, разреженной, душной несвободы, которая накрывает всех, кто имитирует деятельность. А имитировать не надо – достаточно связать школу с реальными техническими задачами, срастить ее с вузами, дать детям возможность решать настоящие проблемы, а не задачки с предельно абстрактными условиями. Литературе грош цена, если она не учит писать; я люблю давать задания вроде «Допишите финал “Преступления и наказания”» или «Предложите пятый акт “Вишневого сада”». У математики и физики куда больше прагматических перспектив. Я за то, чтобы между старшими классами и вузами не было принципиального барьера; за то, чтобы после восьмого класса – а возможно, и раньше – дети выбирали профилированное обучение, чтобы гуманитарии не мучились с тригонометрией, а химики не зубрили историю. Общие познания получены – до свидания; дальше каждый углубляет то, что ему ближе. Да, для такого скачка нужны качественно новые учителя. И учитель должен получать все возможности для профессионального роста: все билеты на премьеры – учителям, иностранные стажировки – учителям. И возможность профессионального роста, которая сегодня отсутствует: до тридцати пяти ты – педагог, но дальше у большинства нет ни сил, ни мотивации для нормальной, по-прежнему интенсивной работы. Учитель – не тягловая лошадь, его работа труднее балета. После тридцати пяти лет, когда уже трудно шесть часов подряд удерживать внимание класса, имеет смысл переводить учителя в педвуз (после повышения квалификации) или в методисты. Да и где сказано, что надо всю жизнь преподавать? Тем, кому это нравится, кто без этого жить не может, – тем это, возможно, и заменит все прочие профессии в мире. Но как большинство журналистов уходит в эксперты или писатели, так и большинство учителей должно понимать, что школа – дело молодых. Мало ли есть других занятий, менее экстремальных! И государству необходимо понимать, что на должном уровне учить детей можно лишь в относительно молодые и здоровые годы (исключения бывают, но подтверждают правило). И заставлять учителя держать прежнюю нагрузку после сорока – значит почти наверняка мучить и его, и учеников.

Отдельно стоило бы сказать о потрясающей, бессмысленной, отбивающей всякий вкус и аппетит школьной бюрократии. Но Бел Кауфман все уже сказала в книге «Вверх по лестнице, ведущей вниз», со дня выхода которой прошло пятьдесят два года. Американская школа изменилась с тех пор сильно, хоть и не так радикально, как прочее американское общество. А про российскую школу, как и про российскую ситуацию в целом, сейчас, в эпоху отрицательного отбора, лучше не говорить.

Школа – самое интересное, что есть на свете, и думать о ней тоже необычайно интересно. В школе я ощущаю себя на своем месте, и там меня любят – без всякого обожания, придыхания и эротической компоненты – порядка пятидесяти человек. В литературе я и десятка не наберу. Но для того, чтобы школа приносила нам подлинную радость, нужно одно существенное условие: мы не должны постоянно бояться за будущее любимых учеников. Мы не должны казаться себе крысоловами. Если в классе есть по-настоящему умный и быстрый человек, я всегда опасаюсь за его будущее. Куда ему деваться? Зачем мы утоньшаем его интуицию, зачем готовим к великим делам? Что он будет делать, куда денется?

Этого вопроса, повторяю, быть не должно. Однако для этого нужен образ будущего, для этого нужна надежда не только для школы, но и для общества.

Так что пока школа – мое хобби. А могла бы стать главным содержанием моей жизни, но литература пока верней: она-то уже научилась существовать без отзыва и дышать в безвоздушном пространстве.
Ɔ.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
1 комментарий
Елена Пальмер

Елена Пальмер

Ну наконец-то Быков и наш Сноб снова подружились)) Очень рада! 

Хотите это обсудить?

Войти Зарегистрироваться