Идеи, озвученные на площадке Симпозиума «Создавая будущее», нашли литературное воплощение в серии рассказов, написанных специально для «Сноба». Наши авторы — Эдуард Веркин, Юлия Зонис и Максим Лыков — говорят о библиотеках будущего, памяти и связи, которая сильнее смерти, а также о путешествии в прекрасную, но опасную имитацию
Рассказ 1
Фастлит 3
Эдуард Веркин
Идеи, озвученные на площадке симпозиума «Создавая будущее», нашли литературное воплощение в серии рассказов, написанных специально для «Сноба». Георгий Лапин — хранитель библиотеки будущего, где буквы парят в воздухе, а стены из сапфира. История Эдуарда Веркина — о том, что скрывается за книжными полками земного книгохранилища
Четверг, книжный вор, Лапин стоял под словом «цыо». Вернее, сочетанием, вряд ли это слово, возможно, транскрипция, Лапин не был уверен. Буквы плавали в постоянном инерционном поле, русский, латиница, хирагана, прочие. Литеры и знаки заполняли атриум, от калейдоскопа мозаики под ногами до витража в куполе, висели в неподвижном воздухе, покачивались. Лапин взмахнул рукой, от «цыо» отделилась «о», ушла книзу, затем набрала высоту — теперь, вероятно, слово.
Лапин надел войлочные бахилы и двинулся через атриум, буквы предупредительно и медленно расступались перед ним и быстро сходились за спиной, сталкивались, рассыпались, сбивались в стайки, складывались в ступенчатые сочетания, в несочетания, в шуршащие вихри, в слова несуществующих языков. В солнечные дни буквы держались выше, в пасмурные оседали ближе к полу, зимой почти не двигались, весной проявляли беспокойство.
Лапин пересек атриум и задержался перед панорамной стеной.
Сапфир был, как всегда, прозрачнее воздуха, мир вне библиотеки приобрел резкость и плоскость дагерротипа, крупные и мелкие детали утратили объем, смыкались слоями, цвета теряли оттенки и находили границы, пейзаж пульсировал, становясь чертежом, через секунду палитрой, снова контрастным чертежом, снова пятнистой палитрой. Лапину нравилось стоять у сапфировой стены и смотреть на Волгу. К реке — широкая лестница, на воде яхты, над яхтами восходил город, между башен с трудом протискивались облака, сегодня пасмурно.
За двадцать лет Лапин научился понимать присутствие. Читатели присутствовали явно. Они листали книгу посетителей и забывали ее закрыть, иногда оставляли записи, иногда — рисунки, иногда складывали из букв атриума слова и предложения. Читатели бродили по залам, перекладывали книги, забирали их домой, спорили, встретившись в холле и на балконах, смеялись, возвращались, библиотека любила читателей. Когда в библиотеке задерживались читатели, в буфете начинало вариться какао, на галереях просыпалась музыка, а витражи светились приветственно и ярко.
Иногда в библиотеку заходили случайные посетители, они присутствовали по-своему. Гоняли буквы в атриуме, бегали по мраморным галереям, поднимались в золотой читальный зал и в медный зрительный зал театра, дурачились на сцене среди декораций, представляя актеров, спускались в буфет, привлеченные запахом, пили знаменитое какао с перцем, порой заглядывали в хранилище, неглубоко. Снимали книги со стеллажей, листали, равнодушно возвращали на полки. Библиотека встречала их снисходительно, а если гости начинали вести себя сверх положенного, вредничала, замки на дверях капризничали, мрамор на ступенях становился скользким, а перила кусались статическим электричеством.
Обычно людей не было неделями, библиотека сжималась, зажмуривалась, свет в атриуме тускнел, сапфир покрывался пылью, буквы переваливались со скрипом, гласные запекались в безобразные сгустки, согласные вытягивались в нити, воздух останавливался и делался сух. К Лапину библиотека привыкла и давно не обращала на него внимания, он обходил этажи, оживлял запинающиеся лифты, незаметным спускался и поднимался в хранилища, библиотека спала в ожидании читателя.
Библиотека не любила книжных воров, Лапин вступил в холл и немедленно почувствовал ее настроение: буквы в атриуме похожи на дикобразов — шары, обросшие шипами, как цыо.
— Я здесь, — сказал Лапин.
Книжный вор не cтанет сидеть на лестницах, не поднимется в театр, вор сразу из холла, мимо ощетинившихся букв в фонды, его цель там, среди книг, полок, стеллажей. Лапин проверил бахилы, снял фиксатор стимула и вступил в хранилище.
Идти по следам книжного вора труда не представляло, библиотека предусмотрительно отмечала его продвижение: выдвинутыми из строя корешками, светом, еле заметно мерцающим там, где ступал вор, запахом. Книжный вор пах черемухой, фильтры старательно выбрали из соседних линий запахи бумаги, клея, дерева и кожи, запахи предыдущих посетителей, натянув запах вора острой нитью. Лапину казалось, что он почти видит ее — изумрудную черемуховую леску.
Лапин шел по следу и размышлял, откуда черемуха и на какую собаку он стал похож. Черемуха озадачивала. Лето закончилось, черемуха давно отцвела. Черемуховые пироги пахли ягодами, а не цветом, здесь же несомненно был горький цвет. Возможно, одеколон. Сейчас почти не пользуются, но книжные воры склонны к экстравагантности. Или гастроном. Вор мог коптить на черемуховых опилках, допустим, сыр, заготавливал дрова, пилил, пропитываясь горьким холодом… На хаунда. С грустными глазами, с толстыми ушами, он разбирается в запахах, он определяет свое местоположение по сочетанию цвета на обложках, он любит дагерротип мира у сапфировой стены, ощущает вибриссами мельчайшее движение воздуха, влажным носом — малейший перепад температур, он слышит отклонения в тишине, шагает бесшумно, пожалуй, он похож на хаунда. Лапин вспомнил «Ручейник», умелый фастлит, эксперименты по выведению homo instrumentum. Лапин подумал, что он постепенно становится таким homo, букхаундом, почти стал. Возможно, цыо.
Черемухой запахло особенно сильно, Лапин остановился и осмотрел полки. Мировая классика — девятнадцать, все книжные воры утомительно однообразны, редко кто осмеливается проникнуть дальше XIX века, всем по плечу титаны, частое заблуждение.
Лапин прислушался. По-прежнему тихо. Книжный вор близко, затаился…
Черемухой пахло дальше.
Странно…
Вор добрался до классики XIX века, осуществил задуманную татьбу, однако, вместо того чтобы бежать с места свершения, отправился дальше, в хранилище.
Такого раньше не случалось, Лапин был озадачен. Обычно воры предпочитали не задерживаться в библиотеке, покидали ее сразу, этот вел себя иначе, и после сектора XIX века отправился в сторону фастлита.
Лапин — за ним.
Книжный вор заинтересовал Лапина, новая разновидность, Лапин не удержался и стал придумывать мир, в котором книжные воры обрели бы соответствующий физический облик: длинные руки — чтобы доставать книги с верхних полок, большие глаза — чтобы проникать в библиотеки ночью, способности к мимикрии — скрываться в стеллажах, жить в них.
Пожалуй, они бы напоминали лемуров.
Лапин двигался быстро, глубоко втягивал воздух, определял направление, слушал, слышал. Фастлит никогда не интересовал книжных воров. Новое время здесь.
Обстановка вокруг менялась, литература нисходила в фастлит, постепенно фастлит вторгался в литературу наглыми снежными языками, дубовые полки сменялись матовым хромом направляющих штанг и полированной сталью плунжеров, глянцем прессов, разноцветные корешки уступали место одинаковым белым бокс-тетрадям, хранилище становилось похоже на ледник — в детстве Лапин представлял ледник именно так. Не стена, сползающая с полюса, а скорые щупальца замерзших рек, несущие холод, зовущие мерзлоту, как здесь.
Лапин шагал по хранилищу за запахом черемухи.
Деревянные стеллажи окончательно уступили место прессам, ледник победил, стало холоднее, Лапин поднял воротник. Бокс-тетради фастлита хранились при шестнадцати градусах, прохлада обеспечивала стабильность, Лапин любил сектор фастлита. Иногда, конечно, случается, но случается везде…
читать дальше
Лапин надел войлочные бахилы и двинулся через атриум, буквы предупредительно и медленно расступались перед ним и быстро сходились за спиной, сталкивались, рассыпались, сбивались в стайки, складывались в ступенчатые сочетания, в несочетания, в шуршащие вихри, в слова несуществующих языков. В солнечные дни буквы держались выше, в пасмурные оседали ближе к полу, зимой почти не двигались, весной проявляли беспокойство.
Лапин пересек атриум и задержался перед панорамной стеной.
Сапфир был, как всегда, прозрачнее воздуха, мир вне библиотеки приобрел резкость и плоскость дагерротипа, крупные и мелкие детали утратили объем, смыкались слоями, цвета теряли оттенки и находили границы, пейзаж пульсировал, становясь чертежом, через секунду палитрой, снова контрастным чертежом, снова пятнистой палитрой. Лапину нравилось стоять у сапфировой стены и смотреть на Волгу. К реке — широкая лестница, на воде яхты, над яхтами восходил город, между башен с трудом протискивались облака, сегодня пасмурно.
За двадцать лет Лапин научился понимать присутствие. Читатели присутствовали явно. Они листали книгу посетителей и забывали ее закрыть, иногда оставляли записи, иногда — рисунки, иногда складывали из букв атриума слова и предложения. Читатели бродили по залам, перекладывали книги, забирали их домой, спорили, встретившись в холле и на балконах, смеялись, возвращались, библиотека любила читателей. Когда в библиотеке задерживались читатели, в буфете начинало вариться какао, на галереях просыпалась музыка, а витражи светились приветственно и ярко.
Иногда в библиотеку заходили случайные посетители, они присутствовали по-своему. Гоняли буквы в атриуме, бегали по мраморным галереям, поднимались в золотой читальный зал и в медный зрительный зал театра, дурачились на сцене среди декораций, представляя актеров, спускались в буфет, привлеченные запахом, пили знаменитое какао с перцем, порой заглядывали в хранилище, неглубоко. Снимали книги со стеллажей, листали, равнодушно возвращали на полки. Библиотека встречала их снисходительно, а если гости начинали вести себя сверх положенного, вредничала, замки на дверях капризничали, мрамор на ступенях становился скользким, а перила кусались статическим электричеством.
Обычно людей не было неделями, библиотека сжималась, зажмуривалась, свет в атриуме тускнел, сапфир покрывался пылью, буквы переваливались со скрипом, гласные запекались в безобразные сгустки, согласные вытягивались в нити, воздух останавливался и делался сух. К Лапину библиотека привыкла и давно не обращала на него внимания, он обходил этажи, оживлял запинающиеся лифты, незаметным спускался и поднимался в хранилища, библиотека спала в ожидании читателя.
Библиотека не любила книжных воров, Лапин вступил в холл и немедленно почувствовал ее настроение: буквы в атриуме похожи на дикобразов — шары, обросшие шипами, как цыо.
— Я здесь, — сказал Лапин.
Книжный вор не cтанет сидеть на лестницах, не поднимется в театр, вор сразу из холла, мимо ощетинившихся букв в фонды, его цель там, среди книг, полок, стеллажей. Лапин проверил бахилы, снял фиксатор стимула и вступил в хранилище.
Идти по следам книжного вора труда не представляло, библиотека предусмотрительно отмечала его продвижение: выдвинутыми из строя корешками, светом, еле заметно мерцающим там, где ступал вор, запахом. Книжный вор пах черемухой, фильтры старательно выбрали из соседних линий запахи бумаги, клея, дерева и кожи, запахи предыдущих посетителей, натянув запах вора острой нитью. Лапину казалось, что он почти видит ее — изумрудную черемуховую леску.
Лапин шел по следу и размышлял, откуда черемуха и на какую собаку он стал похож. Черемуха озадачивала. Лето закончилось, черемуха давно отцвела. Черемуховые пироги пахли ягодами, а не цветом, здесь же несомненно был горький цвет. Возможно, одеколон. Сейчас почти не пользуются, но книжные воры склонны к экстравагантности. Или гастроном. Вор мог коптить на черемуховых опилках, допустим, сыр, заготавливал дрова, пилил, пропитываясь горьким холодом… На хаунда. С грустными глазами, с толстыми ушами, он разбирается в запахах, он определяет свое местоположение по сочетанию цвета на обложках, он любит дагерротип мира у сапфировой стены, ощущает вибриссами мельчайшее движение воздуха, влажным носом — малейший перепад температур, он слышит отклонения в тишине, шагает бесшумно, пожалуй, он похож на хаунда. Лапин вспомнил «Ручейник», умелый фастлит, эксперименты по выведению homo instrumentum. Лапин подумал, что он постепенно становится таким homo, букхаундом, почти стал. Возможно, цыо.
Черемухой запахло особенно сильно, Лапин остановился и осмотрел полки. Мировая классика — девятнадцать, все книжные воры утомительно однообразны, редко кто осмеливается проникнуть дальше XIX века, всем по плечу титаны, частое заблуждение.
Лапин прислушался. По-прежнему тихо. Книжный вор близко, затаился…
Черемухой пахло дальше.
Странно…
Вор добрался до классики XIX века, осуществил задуманную татьбу, однако, вместо того чтобы бежать с места свершения, отправился дальше, в хранилище.
Такого раньше не случалось, Лапин был озадачен. Обычно воры предпочитали не задерживаться в библиотеке, покидали ее сразу, этот вел себя иначе, и после сектора XIX века отправился в сторону фастлита.
Лапин — за ним.
Книжный вор заинтересовал Лапина, новая разновидность, Лапин не удержался и стал придумывать мир, в котором книжные воры обрели бы соответствующий физический облик: длинные руки — чтобы доставать книги с верхних полок, большие глаза — чтобы проникать в библиотеки ночью, способности к мимикрии — скрываться в стеллажах, жить в них.
Пожалуй, они бы напоминали лемуров.
Лапин двигался быстро, глубоко втягивал воздух, определял направление, слушал, слышал. Фастлит никогда не интересовал книжных воров. Новое время здесь.
Обстановка вокруг менялась, литература нисходила в фастлит, постепенно фастлит вторгался в литературу наглыми снежными языками, дубовые полки сменялись матовым хромом направляющих штанг и полированной сталью плунжеров, глянцем прессов, разноцветные корешки уступали место одинаковым белым бокс-тетрадям, хранилище становилось похоже на ледник — в детстве Лапин представлял ледник именно так. Не стена, сползающая с полюса, а скорые щупальца замерзших рек, несущие холод, зовущие мерзлоту, как здесь.
Лапин шагал по хранилищу за запахом черемухи.
Деревянные стеллажи окончательно уступили место прессам, ледник победил, стало холоднее, Лапин поднял воротник. Бокс-тетради фастлита хранились при шестнадцати градусах, прохлада обеспечивала стабильность, Лапин любил сектор фастлита. Иногда, конечно, случается, но случается везде…
читать дальше
Лапин вытащил стимул и стал постукивать по направляющим штангам плунжеров, прислушиваясь к получающемуся звуку. Обычно звук был высокий и напряженный, сообщал: штанги в порядке, штатный обход, книжный вор наверняка изучил особенности библиотечного дела и не должен ничего заподозрить, Лапин держался повседневно, заурядный распорядок заурядного дня…
Запах черемухи оборвался. Лапин насторожился.
Похоже, вор хитрил. Возможно, он догадался, что Лапин не просто инспектирует хранилище, а гонит нарушителя, именно его, порой Лапину попадались весьма изобретательные воры, некоторые петляли как зайцы, некоторые задерживали дыхание, некоторые вытаскивали книги…
Лапин увидел залом, случилось. В протяженность прямых вклинился хаос, проход между линиями прессов был завален бокс-тетрадями, поперек образовалась полутораметровая баррикада.
Залом.
Похож на испуганного белого броненосца.
Лапин снова замедлился. Делал короткий шаг, бил стимулом в штангу, замирал, готовясь метнуться в сторону от бумажной лавины. Но прессы стояли. От металлического звона чесалось в ушах…
Из-под горы фастлитов торчали печальные ноги книжного вора. В зеленых полуботинках, тяжелых, блестящих. Лапин наклонился, пощупал на щиколотке пульс.
Есть. Ровный. Размеренный.
Лапин принялся разбирать. Брал бокс-тетради, кидал за плечо, за левое, за правое, через голову. Придется выйти в субботу, разгребать беспорядок, монтировать пресс, настраивать плунжеры, работы на полдня, не меньше, впрочем, Лапин не расстроился — он любил субботние библиотеки.
Залом поддавался медленно. Половина бокс-тетрадей склеилась под давлением плунжеров, разбирать было неудобно, скоро заболела спина, но Лапин не прерывался. Его заваливало четырежды, один раз выбрался сам, три раза доставали, обязательное ношение транспондера, техника безопасности в музеях, библиотеках, хранилищах Института Истории, надень транспондер — будь спокондер. Лапин подумал, что он и так всегда спокоен, но машинально проверил браслет на левом запястье. Его заваливало, и он помнил, что лежать под тетрадями не очень приятно, безопасно, но некомфортно, чувствуешь себя беспомощным, одиноким.
Когда залом уменьшился вдвое, Лапин наклонился, ухватил книжного вора за лодыжки, потянул, вытащил книжного вора.
То есть воровку.
Девушка спала. Улыбалась во сне. Спит, сознание не потеряла, крепкие нервы, чтобы спать под завалом, нужны крепкие. У Лапина никогда не получалось спать в завале.
— Тук-тук.
Лапин постучал стимулом по штанге плунжера слева. Девушка открыла глаза, зевнула, осмотрелась.
— Красиво…
— Георгий, — представился Лапин.
— Мария, — девушка села и протянула руку.
Лапин пожал, ладонь была узкой, холодной и крепкой. Ладонь скалолаза. Наверное, отсюда и крепкие нервы.
Мария продолжала сидеть, разглядывала Лапина с интересом. Лапин тоже разглядывал. Лет двадцать. Не землянка. Книг не видно, скорее всего, уже подбросила.
— Вы… опытный виджилянт? — спросила Ма- рия. — Оверсир? Буккипер? Ответственный экзекутор? Библиотекарь?
С умеренным, но восхищением. Лапин смутился.
— Старший, — уточнил Лапин. — Старший хранитель фондов, действительный библиотекарь, сектор KZN. А что вы… Что здесь делаете?
— Засыпало, — ответила Мария. — Иду, вдруг — бах — и пошевелиться не могу, как мешок с песком на лоб. В ваших библиотеках всегда так?
Мария поднялась на ноги и оказалась на полголовы выше Лапина.
— Случается. Несовершенная конструкция…
Лапин указал на штангу плунжера.
— …Пружины ослабевают неравномерно. А якоря как раз несовершенной конструкции — в результате перекос и срыв. В каждом прессе по сорок тысяч единиц под давлением. Вы, наверное, неосторожно топали, вот вас и завалило.
Мария поглядела на белые бокс-тетради вокруг, на рассыпанные и собранные в прессы.
— А переделать нельзя? Эти якоря?
— Нет. То есть теоретически можно и даже несложно, но… В планетарных масштабах это займет годы и ресурсы, так что…
Лапин вытащил из россыпи тетрадей ярко-оранжевую табличку.
«Опасно! Не топай! Используй бахилы! Держись левой стороны!»
— Пока так, по старинке.
Мария взяла табличку, разглядывала.
— Это высоко, — сказала Мария. — Я, честно говоря, не ожидала… Заглянула в библиотеку и попала под книжный обвал… книгопад. Как правильно?
— Утрата баланса конструкции.
Залом.
Он не помнил, откуда слово, но оно подходило как нельзя лучше.
— Почему держаться левой стороны? — спросила Мария.
Как мешок на лоб поставили, тоже неплохо.
— Левая нога ступает слабее, шанс, что пресс раскроется, слева ниже, — пояснил Лапин. — Вот, на всякий случай наденьте…
Лапин стянул с кед войлочные бахилы, протянул Марии.
— А вы?
— Я привык… Легкий шаг.
Мария натянула на ботинки бахилы.
— Мария, — представилась она еще раз. — Завалена книгами.
— Да, это, к сожалению, случается. Поэтому в сектор фастлита не рекомендуется ходить без сопровождения. Георгий… тоже завален… неоднократно.
— Кстати, а кого-нибудь раньше заваливало насмерть?
— Насмерть? — не понял Лапин. — То есть…
— Необязательно сейчас, вообще! В исторической ретроспективе. Вы как библиотекарь должны знать. Вы ведь настоящий библиотекарь?
Лапин предъявил жетон.
Лапин предъявил жетон впервые за семнадцать лет.
— Да… Поразительно… Заваливало?
Лапин попытался вспомнить.
Мария подняла несколько тетрадей.
— Можно? — спросила она. — Я дома почитаю, вечером. Я вас не отвлекаю? Вы ведь… совершаете ревизию фондов?
— Да, инспекцию… осуществляю… Хотя это не совсем фонды, это фастлит, но все равно… Нам туда.
Лапин указал стимулом, двинулись на запад.
— Наверняка такое случалось прежде, — рассуждала Мария. — В истории чего только не тряслось, книги раньше были невероятно тяжелые, если такая бросится сверху, то непременно зашибет. Или, допустим, бурая плесень…
Лапин слушал.
Мария придумывала хорошо и весело, не запинаясь, на ходу, пахла черемухой. Лапин слушал. Они удалялись от залома, Лапин постукивал по штангам, Мария разглядывала обложки тетрадей.
— …и подавился сафьяновым переплетом! Представляете?!
— Муж, достойный сонета, — согласился Лапин.
Они посмеялись.
— А что дальше? — спросила Мария. — Вы меня на учет поставите? Внесете в черный список? В книгу жалости? В заветный журнал экзекуций?
— Что?.. Каких экзекуций, нет… То есть нет, я должен провести с книжным вором беседу… жест общей превенции…
— О чем?
— О пользе регулярного чтения.
Они посмеялись снова.
— Впервые на Земле? — спросил Лапин.
— Да… А как вы догадались? Моторика? Акцент?
— Загар, — ответил Лапин. — В колониях загорают по-другому, кожа иначе реагирует на спектр… Иокаста?
— Ага. Бывали?
— Нет. Я, как ни странно, нигде… не бывал.
— Вы убежденный автохтон? — удивилась Мария. — Порицаете экспансию и не признаете колониальные миры?
– Нет, не порицаю… просто так получилось… Не довелось. А вы… пришли выбрать книгу?
Лапин шагал первым.
— Сегодня я догоняла две цели, — ответила Мария. — Во-первых, дедушка…
Лапин тут же представил дедушку. Возможно, дедушка Марии заблудился в библиотеке до смерти. Был ушиблен юбилейным изданием «Речных заводей». Споткнулся и усоп на лестнице. Мало ли.
— Дедушка был писателем, — рассказывала Мария. — Аматер-литератор. Он всю жизнь сочинял и надеялся, что его книги займут место на полках настоящей библиотеки…
Мария шагала за Лапиным. Дедушка Марии мечтал, но так и не решился. Он сочинял сорок лет, написал три плотных тома, но вынести свои труды на суд публики так и не решился. И вот теперь Мария исполняет невысказанную волю, она проникла в библиотеку и поместила три фамильных тома на полку, такая вот фабула.
Лапин хотел сказать, что вполне заурядная, обыденная.
Каждые полгода в библиотеку проникает очередной scrittore timido, бедолага, воспитанный на непререкаемой классике и опережающей этике, он стесняется бросить вызов великим мертвым, его жжет тавро самозванца и пугают насмешки читателей, он пишет для себя, печатает для себя, утруждает своими грузами родных, одалживает друзей, ловит за подол брезгливых муз. И в один из сумрачных дней творчества, измучившись ранить сердце, злосчастный scrittore сгребает в мешок свои книги и бежит в районный коллектор. Он, так и не отважившийся выступить явно, делает это тайно, пробравшись в библиотеку, предерзко приставляет свои труды к неподвижным томам небожителей. То ли в надежде, что читатель перепутает обложки, то ли чая на открытие в грядущем.
Раз в полгода.
— Удивительно, — сказал Лапин. — Никогда такого не слышал! И вы…
— Я не скажу, куда их поставила! — тут же объявила Мария. — Не скажу! Вам все равно, а дедушке на том свете приятно!
Мария хихикнула.
— Хорошо, — сказал Лапин.
— То есть… вы же не будете их изымать?
Мария удивилась.
— Нет. Не думаю, что литература сильно пострадает. А дедушке на том свете улыбка.
Они шагали по линиям. Прессы уходили в бесконечность, Лапин до сих пор не мог отделаться от этой головокружительной иллюзии, хотя и знал наверняка, что никакой бесконечности здесь нет, до стены хранилища от силы миля.
— А во-вторых, я здесь из-за фастлита, — сказала Мария. — Вторая цель.
Лапин остановился. Все так.
— Не верите? Почему?
— Обычно фастлитом интересуются… люди более академических интересов. — Выкрутился Лапин, Мария на девушку академических пристрастий не очень походила.
— А может, я как раз с академическим интересом. Может, я диссертацию пишу.
Лапин быстро взглянул на зеленые ботинки и тут же укорил себя в неуместной предвзятости. Мария заметила и улыбнулась.
— Да нет, не пишу. То есть пишу, но в другой теме. Я психолог. Полевой, конечно, но интересуюсь… А фастлит… Я пока челнока на Луне дожидалась, прочитала несколько.
Лапин постучал по штанге.
— Я думала, что это ерунда, так… А это, оказывается, хорошо. Весьма-весьма.
Лапин согласно вздохнул.
— К сожалению, это действительно хорошо, — сказал он. — Фастлит в основном превосходит… не фастлит.
— Почему тогда о нем не знают? Почему его нет… в Ойкумене? Почему не обсуждают? Потому что он сочинен… в основном не людьми?
— В Ойкумене его и не может быть, — сказал Лапин. — Бокс-тетради не переносят гиперпрыжок, происходит вскрытие… Это как-то связано с чернилами. Знаете, если глубоководную рыбу поднять на поверхность, рыба распадется в слизь… Так что фастлит ограничен Солнечной системой.
— Красиво… Но все-таки обидно, почему о нем не знают? Это хорошая литература…
Букхаунд. Буксеттер. Букдог.
— Во-первых, о нем знают. Во-вторых, Мария, вы впадаете в обычное заблуждение. Дело в том, что это… не литература. Вы же не считаете живописью салфетки, которыми вытираете руки? А на них часто печатают Тернера, Ренуара, Кандинского…
— Но это другое! — воскликнула Мария. — Я вчера целый вечер читала… Это отличные тексты! Хорошие истории! Насколько я поняла, каждая уникальна, не повторяется, каждому читателю свой писатель…
Мария потрясла тетрадями.
— Разве так бывает с настоящими книгами? — спросил Лапин. — Книга для многих, для всех. Суть книги как раз в повторимости! А вот фастлит, да, абсолютно уникален и индивидуален, в этом его беда… для всякого читателя персональная история. Это… слишком для нас. Это… максимально нечеловечески. В этом и заключается феномен… Впрочем, это долгая история.
— Я не тороплюсь, — тут же сказала Мария. — То есть если у вас есть время…
Лапин оглянулся. Пределы фастлита уходили к северу.
— Я…
— А правда, что андроидов к книгам не допускают? — спросила Мария. — Только людей?
— Андроиды уже давно, людей не хватает, никто же не хочет… И повторяю, это…
Лапин потрогал тетради тыльником стимула. Лапин направился к югу, Мария за ним.
— Это не книги, это фастлит.
Лапин обернулся, взял у Марии одну из тетрадей, указал на обложку.
— Здесь нет названия, — сказал он. — Нет никакой выходной информации, отсутствует планетарный идентификатор. Здесь нет иллюстраций. Нет имени автора. В каком-то смысле у этого вообще нет автора — фастлит композируется глобальной системой управления межконтинентальными лайнерами.
— Это правда?
— Это закрытая информация, — ответил Лапин. — Официально утверждается, что да. Но, как водится, есть много альтернативных версий. Некоторые, например, считают, что скорее это навигационный алгоритм PDA. Другие — что это…
— Эвристические драги! — перебила Мария. — Мой дедушка… второй… не сомневается, что это драги. Он был знаком с отставным машинистом, тот всякое рассказывал. Якобы для инициации использовали мировую литературу, а поскольку драги работают в парах…
Лапин рассмеялся.
— Что такого? — спросила Мария.
Первые драги работали с эволюционными треками, в результате чего закономерно образовалась связка писатель — критик. Драги масштабируют удачные цепи, и эта пара дублировалась бессчетное количество раз. И теперь где-то внутри свихнувшейся эвристической системы грохочет бесконечная битва электронных писателей с электронными критиками. Результат которой фастлит.
— Извините, просто... это моя любимая теория, — сказал Лапин.
Лапин постучал по штанге плунжера.
— Настолько дико, что похоже на правду, — сказала Мария.
— Согласен… Но есть маленькое «но» — на Земле эвристических драг нет.
Мария задумалась.
— Нам направо, — указал стимулом Лапин.
Лапин свернул. Мария — за ним. Молчали метров пятьдесят.
— А некоторые уверены, что все дело в чернилах, — сказал Лапин колюче. — Умные чернила, слышали?
— Конечно. Которые сами пишут. Про это все слышали. Истории прорастают…
— Достаточно лишь потянуть за пломбу активатора.
Лапин указал на оранжевый ярлычок в правом верхнем углу бокс-тетради.
При контакте с воздухом, то есть при вскрытии бокс-тетради, чернила в соответствии с эмоциональным состоянием читателя воплощаются в рассказ. В достаточную формулу литературного произведения, абсолютный жанр. Текст объемом до 20 тысяч печатных знаков, примерно восемь страниц. Вдумчивое чтение в пределах пяти минут. Три метафоры. Сверхидея, два смысла, шесть подсмыслов. Трехактная схема, но это необязательно. Нередок открытый финал. Пусть проигравший плачет.
— Пусть проигравший плачет…
— Восемь страниц?
— Не больше. Литература давно сползала в этом направлении, фастлит лишь приблизил бесславный финиш, поставил сокрушительную точку.
Лапин указал стимулом на потолок хранилища, Мария не поняла.
Каждый пассажир трансконтинентального ховера имеет лучшее: чашку прекрасного бразильского кофе, персональный шедевр литературы для чтения в прыжке, мягкие гигиенические салфетки.
Четвертое хранилище, сектор KZN, регион Северо-Восток.
Невскрытые за месяц бокс-тетради отправляются сюда.
— Красиво… Но почему опять закрытая информация? — спросила Мария.
— Вероятно, это связано с вопросами этики.
— Как удобно! Чуть что — сразу вопросы этики!
Они снова шагали вдоль прессов.
— Но здесь явно вопросы этики, — возразил Лапин. — Вот я говорил про чернила. Допустим… Повторяю, только допустим, что с изобретением этих условных фантастических чернил как-то связан реальный человек, великий поэт… Шекспир! Геном Шекспира изолирован, из него секвенированы и структурированы цепи, отвечающие за творчество. И вот эти цепочки подсадили на некий носитель, и при каждой активации эта субстанция заставляет чернила складываться в новую историю, достойную Шекспира.
Лапин постучал по штанге.
— И в чем тут тайна? — спросила Мария. — Зачем это скрывать?
— Люди и так почти перестали сочинять всерьез, — ответил Лапин. — Если они будут наверняка знать, что, садясь за письменный стол, всякий раз соревнуются с Шекспиром…
Лапин замолчал.
— Напротив, это должно их подстегивать! — заявила Мария. — Каждый поэт должен равняться с Шекспиром! Иначе не бывает поэтов!
С обидой. Некоторые метры они снова шагали молча. Марии хотелось спорить, Лапин чувствовал это, ему спорить не хотелось. Рассказала бы о Иокасте.
— Вы сами-то это читаете? — не удержалась Мария. — Фастлит?
— Да, конечно, это входит в обязанности. Четыре текста за ревизию.
— И как? Вам нравится?
— Хорошо. Оригинально. Живо. Нравится.
Лапин дернул за язычок пломбы на обложке тетради. Тетрадь щелкнула, словно вздохнула, вдвое увеличилась в толщине, на бумаге проступили буквы.
Мария болезненно сощурилась.
Лапин протянул ей тетрадь.
— «Криве Кривайтис и Пыльный Лоб»… — прочитала Мария. — «Однажды, когда лес был еще по-настоящему большим и…»
Лапин быстро выхватил тетрадь, швырнул в сторону.
— Извините… но… фастлит не читают вслух, — пояснил Лапин. — Негласные… правила. Это… все-таки личное. Извините…
Минуту они смотрели на тетрадь, лежащую на полу между прессами. Потом двинулись дальше.
— Примета плохая? Читать вслух? Молот палеолита? На Иокасте тоже есть приметы: например, если оступился или запнулся, нужно тут же дернуть себя за противоположное ухо и молчать до вечера, и все будет хорошо.
Лапин промолчал. Дернуть за противоположное ухо.
— Кто такой Криве Кривайтис? — спросила Мария.
Лапин не ответил.
— Понятно… А сейчас мы, получается… потратили историю зря… — вздохнула Мария.
— Да. И ее никто никогда не прочитает. Чернила распадутся через пять минут. Все, сердце утрачено. Но миг был наш.
— Странные ощущения… Надо было все-таки прочитать…
Мария оглянулась.
— Это хорошая участь, — успокоил Лапин. — Славный финал, этому фастлиту повезло. Он выполнил предназначение — произвел впечатление на читателя, о нем загрустила девушка, прилетевшая с Иокасты, о нем подумал я. О нем узнали, завидная судьба… Не всем так везет.
Лапин постучал по штанге плунжера.
— А зачем вы стучите? — спросила Мария. — У вас не болят зубы от этого звона?
— Могу не стучать. Но так принято.
И, наверное, правильно.
— А почему их не утилизируют? — спросила Мария. — Нечитанные тетради? Зачем все это хранить?
Лапин не ответил.
Мария ответила сама.
— Земляне сентиментальны. Их мучает совесть. И не оставляет память. Они стесняются утилизировать книги.
— Это не книги, — повторил Лапин. — Не книги… Но в целом, думаю, вы правы. Утилизировать нельзя, остается хранить… что дальше… не знаю.
Лапин повернул. Мария — за ним, чуть отстала. Догнала.
— А знаете, это хорошая тема, — размышляла Мария. — Материал для работы. «Ф-комплекс: место в кульп-культуре», примерно так… Вы не думали, что библиопаники как-то связаны с фастлитом? Как фастлит влияет на индекс эмоционального благополучия? Отличаются ли постоянные потребители фастлита от прочих землян? Такие исследования есть?
Лапин слушал.
Хорошая тема.
Толковый вопрос.
Мир состоит из множества вопросов, ответы на которые не будут найдены.
Библиотеки состоят из непрочитанных книг.
Ветер — из ненаписанной музыки.
Во Вселенной больше «нет», чем «да». Человек здесь для уменьшения количества «нет».
Поражение неизбежно.
— А другая литература? Жива? Кто-то же… ею занимается?
Лапин постучал по штанге. Звонко.
— Остались же… настоящие? Ну, вы понимаете…
Мария поскребла по обложке бокс-тетради.
— Разумеется, — ответил Лапин. — Остались. Человек — существо иррациональное… к счастью. Кто заметит песчинку на берегу океана? Но многие кладут жизнь лишь за возможность стать этой песчинкой… Но вообще… мы в ловушке, это надо признать. Завалены и не можем пошевелиться. Погребены. Выхода нет. Каждый год в библиотеки северо-восточного региона отправляют 70 миллионов бокс-тетрадей…
Мешок с песком на лоб.
— А Мировой Совет? Почему не остановит? Это ведь… кричащий абсурд.
— На Земле много странного…
— И почему книжный вор? Это ведь не точное определение. Книжная кукушка, мне кажется, адекватнее. Я ведь ничего не стащила, напротив, подкинула…
Лапин постучал стимулом по штанге. Хороший звук.
— А, понимаю! — хихикнула Мария. — Снова молот! Не говори «медведь», говори «пчелиный волк», так?
Лапин постучал стимулом по штанге. Отличный звук.
— На Земле… накопилось много странного, — повторил Лапин. — Я сам многое… не понимаю. Как все устроено…
Земля, система Сол.
— Вы, наверное, слышали о Великом Шорнике?
— Нет, — призналась Мария.
Лапин постучал стимулом по штанге. Звук…
Перекос.
Меньше градуса, третья направляющая, вероятность срыва до восьми процентов. Может простоять год, может — через неделю. Тогда залом.
Буксеттер.
Лапин постучал еще.
Время есть.
— Это довольно известный апокриф Нового времени, своеобразное оправдание искусства. Якобы мир сотворен с единственной целью — позабавить своего Творца. Но Творец, оставаясь всезнающим и всемогущим, не может сам себя удивить — поскольку наперед знает, что совершит. Тогда он сознательно отвел глаза, создал сам для себя слепое пятно, в котором стали действовать художники, музыканты, поэты. Они работают в тишине и свободе, когда произведение готово встать на крыло, мастера выталкивают его в сферу видимости, в мир… так сказать, пред очи отца…
Мария слушала.
— Но со временем человек стерся, как подошва, и уже не мог радовать, небо затвердело и сделалось ниже, и когда оно начало царапать макушки, плечо человеку подставили его механические дети. Сим длится свет.
Сказал Лапин.
— Убедительно, — согласилась Мария. — Алгоритмы сочиняют за нас, мир стоит, мы прыгаем к звездам и вообще, не отказываем себе в протяженности. Ойкумена ширится. Красиво…
Мария быстро думала, кожа на лбу морщилась, Мария не моргала. На Иокасте редко моргают, подумал Лапин.
— Некоторые полагают зависимость прямой, — сказал Лапин. — Между количеством генерируемых шедевров и… общим благополучием. Полагают, что фастлит достоин самого пристального изучения, а не брезгливого складирования…
Лапин отвернулся.
— Вы что, тоже в это верите?!
— Я? Нет, конечно.
— Почему тогда не уйдете? — спросила Мария. — Не придумаете другого занятия? Вы же сами говорили — андроиды давно справляются вместо нас. А вы все бродите по этим хранилищам, стучите, слушаете, стучите. Скука же, почему…
Мария замолчала.
Лапин смотрел в сторону.
— Так вы тоже… — покивала Мария. — Из тех, кто с надеждой сидит на песке… Бедный-бедный пчелиный волк…
Красиво.
— Если вы не против, давайте направимся к выходу, — предложил Лапин. — У меня еще два объекта сегодня, к сожалению… Вы, разумеется, можете остаться в библиотеке, но тогда возьмите транспондер. В принципе, плунжеры стабильны, но в некоторых скапливается напряжение…
— Несовершенные якоря.
— Верно…
Лапин зажал стимул под мышкой, снял с запястья браслет, протянул Марии.
— Нет, — отказалась Мария. — Я лучше тоже… домой полечу… Много информации, надо хорошенько обдумать.
— Как угодно, — сказал Лапин. — Надеюсь, вам понравилось… приключение. Мария с Иокасты.
— Конечно! Меня еще никогда так великолепно не заваливало, Георгий с Земли.
Лапин направился к югу, Мария — за ним.
Они шагали по хранилищу. Лапин хотел рассказать.
О тишине. О голосах. О звоне штанг, штанги звенят всегда, металл поет под тяжестью.
О том, что семь раз пробовал уйти и семь раз возвращался.
Мир прекрасен, но счастье почему-то лишь здесь. За двадцать лет Лапин научился это понимать.
Лапин молчал. И Мария молчала.
Воздух хранилища пах черемухой, водой, бумагой.
Фастлит. Справа, слева, за спиной, впереди, четыре уровня над, шестнадцать уровней под. Фастлит длился.
Запах черемухи оборвался. Лапин насторожился.
Похоже, вор хитрил. Возможно, он догадался, что Лапин не просто инспектирует хранилище, а гонит нарушителя, именно его, порой Лапину попадались весьма изобретательные воры, некоторые петляли как зайцы, некоторые задерживали дыхание, некоторые вытаскивали книги…
Лапин увидел залом, случилось. В протяженность прямых вклинился хаос, проход между линиями прессов был завален бокс-тетрадями, поперек образовалась полутораметровая баррикада.
Залом.
Похож на испуганного белого броненосца.
Лапин снова замедлился. Делал короткий шаг, бил стимулом в штангу, замирал, готовясь метнуться в сторону от бумажной лавины. Но прессы стояли. От металлического звона чесалось в ушах…
Из-под горы фастлитов торчали печальные ноги книжного вора. В зеленых полуботинках, тяжелых, блестящих. Лапин наклонился, пощупал на щиколотке пульс.
Есть. Ровный. Размеренный.
Лапин принялся разбирать. Брал бокс-тетради, кидал за плечо, за левое, за правое, через голову. Придется выйти в субботу, разгребать беспорядок, монтировать пресс, настраивать плунжеры, работы на полдня, не меньше, впрочем, Лапин не расстроился — он любил субботние библиотеки.
Залом поддавался медленно. Половина бокс-тетрадей склеилась под давлением плунжеров, разбирать было неудобно, скоро заболела спина, но Лапин не прерывался. Его заваливало четырежды, один раз выбрался сам, три раза доставали, обязательное ношение транспондера, техника безопасности в музеях, библиотеках, хранилищах Института Истории, надень транспондер — будь спокондер. Лапин подумал, что он и так всегда спокоен, но машинально проверил браслет на левом запястье. Его заваливало, и он помнил, что лежать под тетрадями не очень приятно, безопасно, но некомфортно, чувствуешь себя беспомощным, одиноким.
Когда залом уменьшился вдвое, Лапин наклонился, ухватил книжного вора за лодыжки, потянул, вытащил книжного вора.
То есть воровку.
Девушка спала. Улыбалась во сне. Спит, сознание не потеряла, крепкие нервы, чтобы спать под завалом, нужны крепкие. У Лапина никогда не получалось спать в завале.
— Тук-тук.
Лапин постучал стимулом по штанге плунжера слева. Девушка открыла глаза, зевнула, осмотрелась.
— Красиво…
— Георгий, — представился Лапин.
— Мария, — девушка села и протянула руку.
Лапин пожал, ладонь была узкой, холодной и крепкой. Ладонь скалолаза. Наверное, отсюда и крепкие нервы.
Мария продолжала сидеть, разглядывала Лапина с интересом. Лапин тоже разглядывал. Лет двадцать. Не землянка. Книг не видно, скорее всего, уже подбросила.
— Вы… опытный виджилянт? — спросила Ма- рия. — Оверсир? Буккипер? Ответственный экзекутор? Библиотекарь?
С умеренным, но восхищением. Лапин смутился.
— Старший, — уточнил Лапин. — Старший хранитель фондов, действительный библиотекарь, сектор KZN. А что вы… Что здесь делаете?
— Засыпало, — ответила Мария. — Иду, вдруг — бах — и пошевелиться не могу, как мешок с песком на лоб. В ваших библиотеках всегда так?
Мария поднялась на ноги и оказалась на полголовы выше Лапина.
— Случается. Несовершенная конструкция…
Лапин указал на штангу плунжера.
— …Пружины ослабевают неравномерно. А якоря как раз несовершенной конструкции — в результате перекос и срыв. В каждом прессе по сорок тысяч единиц под давлением. Вы, наверное, неосторожно топали, вот вас и завалило.
Мария поглядела на белые бокс-тетради вокруг, на рассыпанные и собранные в прессы.
— А переделать нельзя? Эти якоря?
— Нет. То есть теоретически можно и даже несложно, но… В планетарных масштабах это займет годы и ресурсы, так что…
Лапин вытащил из россыпи тетрадей ярко-оранжевую табличку.
«Опасно! Не топай! Используй бахилы! Держись левой стороны!»
— Пока так, по старинке.
Мария взяла табличку, разглядывала.
— Это высоко, — сказала Мария. — Я, честно говоря, не ожидала… Заглянула в библиотеку и попала под книжный обвал… книгопад. Как правильно?
— Утрата баланса конструкции.
Залом.
Он не помнил, откуда слово, но оно подходило как нельзя лучше.
— Почему держаться левой стороны? — спросила Мария.
Как мешок на лоб поставили, тоже неплохо.
— Левая нога ступает слабее, шанс, что пресс раскроется, слева ниже, — пояснил Лапин. — Вот, на всякий случай наденьте…
Лапин стянул с кед войлочные бахилы, протянул Марии.
— А вы?
— Я привык… Легкий шаг.
Мария натянула на ботинки бахилы.
— Мария, — представилась она еще раз. — Завалена книгами.
— Да, это, к сожалению, случается. Поэтому в сектор фастлита не рекомендуется ходить без сопровождения. Георгий… тоже завален… неоднократно.
— Кстати, а кого-нибудь раньше заваливало насмерть?
— Насмерть? — не понял Лапин. — То есть…
— Необязательно сейчас, вообще! В исторической ретроспективе. Вы как библиотекарь должны знать. Вы ведь настоящий библиотекарь?
Лапин предъявил жетон.
Лапин предъявил жетон впервые за семнадцать лет.
— Да… Поразительно… Заваливало?
Лапин попытался вспомнить.
Мария подняла несколько тетрадей.
— Можно? — спросила она. — Я дома почитаю, вечером. Я вас не отвлекаю? Вы ведь… совершаете ревизию фондов?
— Да, инспекцию… осуществляю… Хотя это не совсем фонды, это фастлит, но все равно… Нам туда.
Лапин указал стимулом, двинулись на запад.
— Наверняка такое случалось прежде, — рассуждала Мария. — В истории чего только не тряслось, книги раньше были невероятно тяжелые, если такая бросится сверху, то непременно зашибет. Или, допустим, бурая плесень…
Лапин слушал.
Мария придумывала хорошо и весело, не запинаясь, на ходу, пахла черемухой. Лапин слушал. Они удалялись от залома, Лапин постукивал по штангам, Мария разглядывала обложки тетрадей.
— …и подавился сафьяновым переплетом! Представляете?!
— Муж, достойный сонета, — согласился Лапин.
Они посмеялись.
— А что дальше? — спросила Мария. — Вы меня на учет поставите? Внесете в черный список? В книгу жалости? В заветный журнал экзекуций?
— Что?.. Каких экзекуций, нет… То есть нет, я должен провести с книжным вором беседу… жест общей превенции…
— О чем?
— О пользе регулярного чтения.
Они посмеялись снова.
— Впервые на Земле? — спросил Лапин.
— Да… А как вы догадались? Моторика? Акцент?
— Загар, — ответил Лапин. — В колониях загорают по-другому, кожа иначе реагирует на спектр… Иокаста?
— Ага. Бывали?
— Нет. Я, как ни странно, нигде… не бывал.
— Вы убежденный автохтон? — удивилась Мария. — Порицаете экспансию и не признаете колониальные миры?
– Нет, не порицаю… просто так получилось… Не довелось. А вы… пришли выбрать книгу?
Лапин шагал первым.
— Сегодня я догоняла две цели, — ответила Мария. — Во-первых, дедушка…
Лапин тут же представил дедушку. Возможно, дедушка Марии заблудился в библиотеке до смерти. Был ушиблен юбилейным изданием «Речных заводей». Споткнулся и усоп на лестнице. Мало ли.
— Дедушка был писателем, — рассказывала Мария. — Аматер-литератор. Он всю жизнь сочинял и надеялся, что его книги займут место на полках настоящей библиотеки…
Мария шагала за Лапиным. Дедушка Марии мечтал, но так и не решился. Он сочинял сорок лет, написал три плотных тома, но вынести свои труды на суд публики так и не решился. И вот теперь Мария исполняет невысказанную волю, она проникла в библиотеку и поместила три фамильных тома на полку, такая вот фабула.
Лапин хотел сказать, что вполне заурядная, обыденная.
Каждые полгода в библиотеку проникает очередной scrittore timido, бедолага, воспитанный на непререкаемой классике и опережающей этике, он стесняется бросить вызов великим мертвым, его жжет тавро самозванца и пугают насмешки читателей, он пишет для себя, печатает для себя, утруждает своими грузами родных, одалживает друзей, ловит за подол брезгливых муз. И в один из сумрачных дней творчества, измучившись ранить сердце, злосчастный scrittore сгребает в мешок свои книги и бежит в районный коллектор. Он, так и не отважившийся выступить явно, делает это тайно, пробравшись в библиотеку, предерзко приставляет свои труды к неподвижным томам небожителей. То ли в надежде, что читатель перепутает обложки, то ли чая на открытие в грядущем.
Раз в полгода.
— Удивительно, — сказал Лапин. — Никогда такого не слышал! И вы…
— Я не скажу, куда их поставила! — тут же объявила Мария. — Не скажу! Вам все равно, а дедушке на том свете приятно!
Мария хихикнула.
— Хорошо, — сказал Лапин.
— То есть… вы же не будете их изымать?
Мария удивилась.
— Нет. Не думаю, что литература сильно пострадает. А дедушке на том свете улыбка.
Они шагали по линиям. Прессы уходили в бесконечность, Лапин до сих пор не мог отделаться от этой головокружительной иллюзии, хотя и знал наверняка, что никакой бесконечности здесь нет, до стены хранилища от силы миля.
— А во-вторых, я здесь из-за фастлита, — сказала Мария. — Вторая цель.
Лапин остановился. Все так.
— Не верите? Почему?
— Обычно фастлитом интересуются… люди более академических интересов. — Выкрутился Лапин, Мария на девушку академических пристрастий не очень походила.
— А может, я как раз с академическим интересом. Может, я диссертацию пишу.
Лапин быстро взглянул на зеленые ботинки и тут же укорил себя в неуместной предвзятости. Мария заметила и улыбнулась.
— Да нет, не пишу. То есть пишу, но в другой теме. Я психолог. Полевой, конечно, но интересуюсь… А фастлит… Я пока челнока на Луне дожидалась, прочитала несколько.
Лапин постучал по штанге.
— Я думала, что это ерунда, так… А это, оказывается, хорошо. Весьма-весьма.
Лапин согласно вздохнул.
— К сожалению, это действительно хорошо, — сказал он. — Фастлит в основном превосходит… не фастлит.
— Почему тогда о нем не знают? Почему его нет… в Ойкумене? Почему не обсуждают? Потому что он сочинен… в основном не людьми?
— В Ойкумене его и не может быть, — сказал Лапин. — Бокс-тетради не переносят гиперпрыжок, происходит вскрытие… Это как-то связано с чернилами. Знаете, если глубоководную рыбу поднять на поверхность, рыба распадется в слизь… Так что фастлит ограничен Солнечной системой.
— Красиво… Но все-таки обидно, почему о нем не знают? Это хорошая литература…
Букхаунд. Буксеттер. Букдог.
— Во-первых, о нем знают. Во-вторых, Мария, вы впадаете в обычное заблуждение. Дело в том, что это… не литература. Вы же не считаете живописью салфетки, которыми вытираете руки? А на них часто печатают Тернера, Ренуара, Кандинского…
— Но это другое! — воскликнула Мария. — Я вчера целый вечер читала… Это отличные тексты! Хорошие истории! Насколько я поняла, каждая уникальна, не повторяется, каждому читателю свой писатель…
Мария потрясла тетрадями.
— Разве так бывает с настоящими книгами? — спросил Лапин. — Книга для многих, для всех. Суть книги как раз в повторимости! А вот фастлит, да, абсолютно уникален и индивидуален, в этом его беда… для всякого читателя персональная история. Это… слишком для нас. Это… максимально нечеловечески. В этом и заключается феномен… Впрочем, это долгая история.
— Я не тороплюсь, — тут же сказала Мария. — То есть если у вас есть время…
Лапин оглянулся. Пределы фастлита уходили к северу.
— Я…
— А правда, что андроидов к книгам не допускают? — спросила Мария. — Только людей?
— Андроиды уже давно, людей не хватает, никто же не хочет… И повторяю, это…
Лапин потрогал тетради тыльником стимула. Лапин направился к югу, Мария за ним.
— Это не книги, это фастлит.
Лапин обернулся, взял у Марии одну из тетрадей, указал на обложку.
— Здесь нет названия, — сказал он. — Нет никакой выходной информации, отсутствует планетарный идентификатор. Здесь нет иллюстраций. Нет имени автора. В каком-то смысле у этого вообще нет автора — фастлит композируется глобальной системой управления межконтинентальными лайнерами.
— Это правда?
— Это закрытая информация, — ответил Лапин. — Официально утверждается, что да. Но, как водится, есть много альтернативных версий. Некоторые, например, считают, что скорее это навигационный алгоритм PDA. Другие — что это…
— Эвристические драги! — перебила Мария. — Мой дедушка… второй… не сомневается, что это драги. Он был знаком с отставным машинистом, тот всякое рассказывал. Якобы для инициации использовали мировую литературу, а поскольку драги работают в парах…
Лапин рассмеялся.
— Что такого? — спросила Мария.
Первые драги работали с эволюционными треками, в результате чего закономерно образовалась связка писатель — критик. Драги масштабируют удачные цепи, и эта пара дублировалась бессчетное количество раз. И теперь где-то внутри свихнувшейся эвристической системы грохочет бесконечная битва электронных писателей с электронными критиками. Результат которой фастлит.
— Извините, просто... это моя любимая теория, — сказал Лапин.
Лапин постучал по штанге плунжера.
— Настолько дико, что похоже на правду, — сказала Мария.
— Согласен… Но есть маленькое «но» — на Земле эвристических драг нет.
Мария задумалась.
— Нам направо, — указал стимулом Лапин.
Лапин свернул. Мария — за ним. Молчали метров пятьдесят.
— А некоторые уверены, что все дело в чернилах, — сказал Лапин колюче. — Умные чернила, слышали?
— Конечно. Которые сами пишут. Про это все слышали. Истории прорастают…
— Достаточно лишь потянуть за пломбу активатора.
Лапин указал на оранжевый ярлычок в правом верхнем углу бокс-тетради.
При контакте с воздухом, то есть при вскрытии бокс-тетради, чернила в соответствии с эмоциональным состоянием читателя воплощаются в рассказ. В достаточную формулу литературного произведения, абсолютный жанр. Текст объемом до 20 тысяч печатных знаков, примерно восемь страниц. Вдумчивое чтение в пределах пяти минут. Три метафоры. Сверхидея, два смысла, шесть подсмыслов. Трехактная схема, но это необязательно. Нередок открытый финал. Пусть проигравший плачет.
— Пусть проигравший плачет…
— Восемь страниц?
— Не больше. Литература давно сползала в этом направлении, фастлит лишь приблизил бесславный финиш, поставил сокрушительную точку.
Лапин указал стимулом на потолок хранилища, Мария не поняла.
Каждый пассажир трансконтинентального ховера имеет лучшее: чашку прекрасного бразильского кофе, персональный шедевр литературы для чтения в прыжке, мягкие гигиенические салфетки.
Четвертое хранилище, сектор KZN, регион Северо-Восток.
Невскрытые за месяц бокс-тетради отправляются сюда.
— Красиво… Но почему опять закрытая информация? — спросила Мария.
— Вероятно, это связано с вопросами этики.
— Как удобно! Чуть что — сразу вопросы этики!
Они снова шагали вдоль прессов.
— Но здесь явно вопросы этики, — возразил Лапин. — Вот я говорил про чернила. Допустим… Повторяю, только допустим, что с изобретением этих условных фантастических чернил как-то связан реальный человек, великий поэт… Шекспир! Геном Шекспира изолирован, из него секвенированы и структурированы цепи, отвечающие за творчество. И вот эти цепочки подсадили на некий носитель, и при каждой активации эта субстанция заставляет чернила складываться в новую историю, достойную Шекспира.
Лапин постучал по штанге.
— И в чем тут тайна? — спросила Мария. — Зачем это скрывать?
— Люди и так почти перестали сочинять всерьез, — ответил Лапин. — Если они будут наверняка знать, что, садясь за письменный стол, всякий раз соревнуются с Шекспиром…
Лапин замолчал.
— Напротив, это должно их подстегивать! — заявила Мария. — Каждый поэт должен равняться с Шекспиром! Иначе не бывает поэтов!
С обидой. Некоторые метры они снова шагали молча. Марии хотелось спорить, Лапин чувствовал это, ему спорить не хотелось. Рассказала бы о Иокасте.
— Вы сами-то это читаете? — не удержалась Мария. — Фастлит?
— Да, конечно, это входит в обязанности. Четыре текста за ревизию.
— И как? Вам нравится?
— Хорошо. Оригинально. Живо. Нравится.
Лапин дернул за язычок пломбы на обложке тетради. Тетрадь щелкнула, словно вздохнула, вдвое увеличилась в толщине, на бумаге проступили буквы.
Мария болезненно сощурилась.
Лапин протянул ей тетрадь.
— «Криве Кривайтис и Пыльный Лоб»… — прочитала Мария. — «Однажды, когда лес был еще по-настоящему большим и…»
Лапин быстро выхватил тетрадь, швырнул в сторону.
— Извините… но… фастлит не читают вслух, — пояснил Лапин. — Негласные… правила. Это… все-таки личное. Извините…
Минуту они смотрели на тетрадь, лежащую на полу между прессами. Потом двинулись дальше.
— Примета плохая? Читать вслух? Молот палеолита? На Иокасте тоже есть приметы: например, если оступился или запнулся, нужно тут же дернуть себя за противоположное ухо и молчать до вечера, и все будет хорошо.
Лапин промолчал. Дернуть за противоположное ухо.
— Кто такой Криве Кривайтис? — спросила Мария.
Лапин не ответил.
— Понятно… А сейчас мы, получается… потратили историю зря… — вздохнула Мария.
— Да. И ее никто никогда не прочитает. Чернила распадутся через пять минут. Все, сердце утрачено. Но миг был наш.
— Странные ощущения… Надо было все-таки прочитать…
Мария оглянулась.
— Это хорошая участь, — успокоил Лапин. — Славный финал, этому фастлиту повезло. Он выполнил предназначение — произвел впечатление на читателя, о нем загрустила девушка, прилетевшая с Иокасты, о нем подумал я. О нем узнали, завидная судьба… Не всем так везет.
Лапин постучал по штанге плунжера.
— А зачем вы стучите? — спросила Мария. — У вас не болят зубы от этого звона?
— Могу не стучать. Но так принято.
И, наверное, правильно.
— А почему их не утилизируют? — спросила Мария. — Нечитанные тетради? Зачем все это хранить?
Лапин не ответил.
Мария ответила сама.
— Земляне сентиментальны. Их мучает совесть. И не оставляет память. Они стесняются утилизировать книги.
— Это не книги, — повторил Лапин. — Не книги… Но в целом, думаю, вы правы. Утилизировать нельзя, остается хранить… что дальше… не знаю.
Лапин повернул. Мария — за ним, чуть отстала. Догнала.
— А знаете, это хорошая тема, — размышляла Мария. — Материал для работы. «Ф-комплекс: место в кульп-культуре», примерно так… Вы не думали, что библиопаники как-то связаны с фастлитом? Как фастлит влияет на индекс эмоционального благополучия? Отличаются ли постоянные потребители фастлита от прочих землян? Такие исследования есть?
Лапин слушал.
Хорошая тема.
Толковый вопрос.
Мир состоит из множества вопросов, ответы на которые не будут найдены.
Библиотеки состоят из непрочитанных книг.
Ветер — из ненаписанной музыки.
Во Вселенной больше «нет», чем «да». Человек здесь для уменьшения количества «нет».
Поражение неизбежно.
— А другая литература? Жива? Кто-то же… ею занимается?
Лапин постучал по штанге. Звонко.
— Остались же… настоящие? Ну, вы понимаете…
Мария поскребла по обложке бокс-тетради.
— Разумеется, — ответил Лапин. — Остались. Человек — существо иррациональное… к счастью. Кто заметит песчинку на берегу океана? Но многие кладут жизнь лишь за возможность стать этой песчинкой… Но вообще… мы в ловушке, это надо признать. Завалены и не можем пошевелиться. Погребены. Выхода нет. Каждый год в библиотеки северо-восточного региона отправляют 70 миллионов бокс-тетрадей…
Мешок с песком на лоб.
— А Мировой Совет? Почему не остановит? Это ведь… кричащий абсурд.
— На Земле много странного…
— И почему книжный вор? Это ведь не точное определение. Книжная кукушка, мне кажется, адекватнее. Я ведь ничего не стащила, напротив, подкинула…
Лапин постучал стимулом по штанге. Хороший звук.
— А, понимаю! — хихикнула Мария. — Снова молот! Не говори «медведь», говори «пчелиный волк», так?
Лапин постучал стимулом по штанге. Отличный звук.
— На Земле… накопилось много странного, — повторил Лапин. — Я сам многое… не понимаю. Как все устроено…
Земля, система Сол.
— Вы, наверное, слышали о Великом Шорнике?
— Нет, — призналась Мария.
Лапин постучал стимулом по штанге. Звук…
Перекос.
Меньше градуса, третья направляющая, вероятность срыва до восьми процентов. Может простоять год, может — через неделю. Тогда залом.
Буксеттер.
Лапин постучал еще.
Время есть.
— Это довольно известный апокриф Нового времени, своеобразное оправдание искусства. Якобы мир сотворен с единственной целью — позабавить своего Творца. Но Творец, оставаясь всезнающим и всемогущим, не может сам себя удивить — поскольку наперед знает, что совершит. Тогда он сознательно отвел глаза, создал сам для себя слепое пятно, в котором стали действовать художники, музыканты, поэты. Они работают в тишине и свободе, когда произведение готово встать на крыло, мастера выталкивают его в сферу видимости, в мир… так сказать, пред очи отца…
Мария слушала.
— Но со временем человек стерся, как подошва, и уже не мог радовать, небо затвердело и сделалось ниже, и когда оно начало царапать макушки, плечо человеку подставили его механические дети. Сим длится свет.
Сказал Лапин.
— Убедительно, — согласилась Мария. — Алгоритмы сочиняют за нас, мир стоит, мы прыгаем к звездам и вообще, не отказываем себе в протяженности. Ойкумена ширится. Красиво…
Мария быстро думала, кожа на лбу морщилась, Мария не моргала. На Иокасте редко моргают, подумал Лапин.
— Некоторые полагают зависимость прямой, — сказал Лапин. — Между количеством генерируемых шедевров и… общим благополучием. Полагают, что фастлит достоин самого пристального изучения, а не брезгливого складирования…
Лапин отвернулся.
— Вы что, тоже в это верите?!
— Я? Нет, конечно.
— Почему тогда не уйдете? — спросила Мария. — Не придумаете другого занятия? Вы же сами говорили — андроиды давно справляются вместо нас. А вы все бродите по этим хранилищам, стучите, слушаете, стучите. Скука же, почему…
Мария замолчала.
Лапин смотрел в сторону.
— Так вы тоже… — покивала Мария. — Из тех, кто с надеждой сидит на песке… Бедный-бедный пчелиный волк…
Красиво.
— Если вы не против, давайте направимся к выходу, — предложил Лапин. — У меня еще два объекта сегодня, к сожалению… Вы, разумеется, можете остаться в библиотеке, но тогда возьмите транспондер. В принципе, плунжеры стабильны, но в некоторых скапливается напряжение…
— Несовершенные якоря.
— Верно…
Лапин зажал стимул под мышкой, снял с запястья браслет, протянул Марии.
— Нет, — отказалась Мария. — Я лучше тоже… домой полечу… Много информации, надо хорошенько обдумать.
— Как угодно, — сказал Лапин. — Надеюсь, вам понравилось… приключение. Мария с Иокасты.
— Конечно! Меня еще никогда так великолепно не заваливало, Георгий с Земли.
Лапин направился к югу, Мария — за ним.
Они шагали по хранилищу. Лапин хотел рассказать.
О тишине. О голосах. О звоне штанг, штанги звенят всегда, металл поет под тяжестью.
О том, что семь раз пробовал уйти и семь раз возвращался.
Мир прекрасен, но счастье почему-то лишь здесь. За двадцать лет Лапин научился это понимать.
Лапин молчал. И Мария молчала.
Воздух хранилища пах черемухой, водой, бумагой.
Фастлит. Справа, слева, за спиной, впереди, четыре уровня над, шестнадцать уровней под. Фастлит длился.
Рассказ 2
Глизе 667 Сс
Юлия Зонис
Идеи, озвученные на площадке симпозиума «Создавая будущее», нашли литературное воплощение в серии рассказов, написанных специально для «Сноба». Юлия Зонис — о памяти, жертвенности и связи, которая сильнее смерти. Шестилетняя Ларка рисует багровые солнца и черные скалы — те самые, что видел ее погибший отец-навигатор у звезды Глизе 667 Cc. Но как это возможно, если она никогда не видела этих пейзажей? Только ее сестра понимает, что это не болезнь, а дар, который может изменить всё
Ларка кричит. Она всегда кричит, если отнять у нее стилус. Она маленькая, ей три месяца назад исполнилось шесть, и ей еще не вживили нейролинк, значит, она не может рисовать без стилуса. Вот поэтому, когда Серафима Павловна, дежурный врач, отнимает стилус и говорит, что Ларке надо отдохнуть, моя сестричка начинает орать.
Как я уже сказала, Ларка — моя сестра. Она нормал. Значит, умная, не как я. Вернее, она была умной до 14 ноября прошлого года, когда папа Гоша погиб на Глизе 667 Cc.
Папа Гоша — не мой отец. Мама, когда была нормальная и еще говорила с нами, всегда орала (ну ладно, не всегда, а когда я выкидывала какую-нибудь дурь), что это из-за своего папаши я такая. На самом деле не из-за него. Завотделением доктор Арсеньев говорит, что у меня спонтанная мутация и синдром Вильямса. Что-то не так с седьмой хромосомой. Доктор Арсеньев довольно злой. Серафима добрая, а Арсеньев злой, хотя вроде не киборг. Иногда я думаю, что киборг. Но Серафима говорит, что это такой характер.
Так вот, мой папаша неправильный был, а папа Гоша хороший и правильный. Он к нам присоединился семь лет назад, вошел в нашу с мамой семью. Мама думала, что я буду дурить, но зачем мне дурить? Он со мной на кухне на Новый год делал имбирные печеньки и всегда помогал. И я не хотела, чтобы он улетал. Ларка как раз хотела. Она же умная! Папа полетит на Глизе 667 Cc! Папа — навигатор! Она очень гордилась и тоже хотела быть навигатором, хотя, кажется, девочек не берут. Но это пока. Экспериментальная технология — так они это называют. Лару тоже лечат экспериментальной технологией, только не особо пока помогает. Она совсем перестала говорить, когда рассказали о папе. Нет, вру, не когда рассказали, рассказали нам через две или три недели, и тогда замолчала мама. «Погрузилась в себя» — так тетя Петря говорит. Если честно, со мной мама была всегда какая-то погруженная в себя, кроме тех случаев, когда я дурила или плохие оценки получала, — тогда орала. Мне должна была помочь генная терапия, но не помогла, и я родилась вот такой, а мама все же забрала меня из родового покоя, хотя могла оставить, и я ее все равно люблю. А доктор Арсеньев говорит, что у нее «диссоциативный психогенный ступор». Ну вот, я люблю маму, пускай ступор, и Ларку тоже люблю и лежу в палате с ней как бы вместо мамы, потому что маму саму лечат. А еще потому, что Ларка всегда орет, не хочет есть, не хочет спать, если я ей не спою мамину песенку, а никто кроме меня не может, Алиса не может, робоняня не может. Песенка такая, мама сама ее сочинила:
Бубубубубубу,
Ходит заяц по воду,
Ходит заяц по воду,
Без всякого без поводу.
Там еще много слов, но вам, наверное, неинтересно, и к делу это не относится.
Значит, папа Гоша полетел навигатором на батискафе «Отважный» к Глизе 667 Сс. Навигаторы — особые люди! Они умеют выходить в гипер. Никто не может, а они — да. И еще у них в мозгу такая штучка, называется квантовым передатчиком. Он на самом деле, наверное, приемник, а не передатчик, потому что принимает сигнал от старого дрона. Эти дроны разослали еще лет 80 назад искать планеты, похожие на Землю. Они летели на досветовой скорости. Быстро, но не так быстро, как навигаторы. И вот тот дрон, Марко-9, нашел Глизе 667 Cc, и там можно было жить колонистам. Но очень далеко лететь. А потом, уже в нашем XXII веке, открыли гипер. И батискаф, это такой специальный корабль с колонистами, может уйти в гипер, а навигатор по сигналу Марко-9 или других Марков ведет его прямо к планете, очень быстро, намного быстрее, чем летит свет. И Ларчик была рада. А мама — нет. И я — нет. А потом 14 ноября прошлого года папа Гоша погиб. Через две недели нам сказали, что солнце Глизе выбросило большой протуберанец, и был очень сильный солнечный ветер, и корабль уже на посадке потерял управление, сгорели все приборы, и Марко-9, он тоже сгорел. И папа Гоша… Не хочу об этом думать. А 14-го никто не понял, почему Ларка вдруг начала орать, а потом схватила стилус и давай рисовать какую-то чушь. Красный здоровенный круг на багровом фоне. И две белые точки, очень яркие. И черные зубцы. А когда мама отняла стилус, она сцапала карандаши, которые папа Гоша подарил нам на Новый год, настоящие, и начала рисовать на стене прямо по люминофору, и на полу тоже! И мама вызвала врачей, и они сказали, что нужно обследование, и много всякого неприятного произошло, и мама плакала и орала на меня. А Ларка засыпала только под ее песенку, так что она перестала орать и уехала сначала в обычную больницу, а потом в этот центр, «Нейроглиф», где Ларке делали МС. И пела ей песенку, а я их навещала. Но через две недели нам сказали про папу Гошу, и мама больше петь не могла. Она лежит сейчас через две палаты от нас. Ну тогда уже я тут поселилась и начала петь.
Бубубубу, каждый час
Ходит заяц мимо нас,
Ходит, бродит он к реке,
Где лягушки брекеке.
Ах да, я же не хотела другие слова говорить.
В общем, Ларка заорала, Серафима разохалась, потому что было нарушение расписания. Сестренке надо было пить препараты и лежать в приборе, это называется МС, мнемосинтез. Он убирает травмирующие воспоминания, хотя мама кричала, что не воспоминания он убирает, а стирает, ну то есть портит личность, и Лара будет уже не Лара, зато орать перестанет. По-моему, уже хорошо, хотя, наверное, она папу Гошу забудет. Зато я буду его помнить, за нас троих, за себя, за Ларку и за маму. Может, маму тоже этот мнемосинтез вылечит, говорят, у нее хорошие шансы.
Когда растерянная Серафима уходит за доктором Арсеньевым, я отдаю Ларке стилус и несу всякую успокоительную чушь. Вот сегодня говорю:
— А давай твои рисунки на конкурс отправим? Я видела в сети, «Снежинка». Там дети с Земли, с Марса и с орбитальных станций рисунки выставляют, круто, да?
Ларка, как всегда, молчит и рисует неровные черные зубцы на багровом фоне. Я копирую рисунок через нейролинк — я ведь взрослая уже, мне его поставили, вы не думайте, что я совсем глупая, я прошла тест на IQ и дотянула до 85, а это почти норма, и значит, я включена в общество, могу принимать всякие решения и опекать младшую сестренку — и загружаю картинку на конкурс. Там правда очень много рисунков. Нейронных, и стилусом, и даже обычными карандашами и красками, как те, что нам папа Гоша на Новый год подарил.
Через три дня доктор Арсеньев говорит «невозможно».
Не мне, понятно. Со мной он редко говорит, как мама. Может, он все-таки немного злой. Он говорит это худому дядьке лет 60 в аккуратном костюме. Доктор Арсеньев почти орет, а дядька сидит очень спокойно. Я тоже сижу очень спокойно, тихонько так, чтобы меня не выгнали.
— Невозможно! — говорит доктор Арсеньев. — Вы, Ярослав Павлович, несете чушь. «Кванто»…
Так папагошин процессор, который приемо-передатчик, назывался, «Кванто».
— Не наследуется! — кричит доктор Арсеньев и стучит кулаком по столу, и костяшки у него совсем белые.
Я уже знаю, что Ярослав Павлович — экзоландшафтный дизайнер, он прибыл со станции «Лада-5». Его сын тоже участвовал в конкурсе «Снежинка». Ярослав Павлович заглянул на страницу конкурса, увидел рисунок Ларки и примчался с орбиты сюда, в Питер.
читать дальше
Как я уже сказала, Ларка — моя сестра. Она нормал. Значит, умная, не как я. Вернее, она была умной до 14 ноября прошлого года, когда папа Гоша погиб на Глизе 667 Cc.
Папа Гоша — не мой отец. Мама, когда была нормальная и еще говорила с нами, всегда орала (ну ладно, не всегда, а когда я выкидывала какую-нибудь дурь), что это из-за своего папаши я такая. На самом деле не из-за него. Завотделением доктор Арсеньев говорит, что у меня спонтанная мутация и синдром Вильямса. Что-то не так с седьмой хромосомой. Доктор Арсеньев довольно злой. Серафима добрая, а Арсеньев злой, хотя вроде не киборг. Иногда я думаю, что киборг. Но Серафима говорит, что это такой характер.
Так вот, мой папаша неправильный был, а папа Гоша хороший и правильный. Он к нам присоединился семь лет назад, вошел в нашу с мамой семью. Мама думала, что я буду дурить, но зачем мне дурить? Он со мной на кухне на Новый год делал имбирные печеньки и всегда помогал. И я не хотела, чтобы он улетал. Ларка как раз хотела. Она же умная! Папа полетит на Глизе 667 Cc! Папа — навигатор! Она очень гордилась и тоже хотела быть навигатором, хотя, кажется, девочек не берут. Но это пока. Экспериментальная технология — так они это называют. Лару тоже лечат экспериментальной технологией, только не особо пока помогает. Она совсем перестала говорить, когда рассказали о папе. Нет, вру, не когда рассказали, рассказали нам через две или три недели, и тогда замолчала мама. «Погрузилась в себя» — так тетя Петря говорит. Если честно, со мной мама была всегда какая-то погруженная в себя, кроме тех случаев, когда я дурила или плохие оценки получала, — тогда орала. Мне должна была помочь генная терапия, но не помогла, и я родилась вот такой, а мама все же забрала меня из родового покоя, хотя могла оставить, и я ее все равно люблю. А доктор Арсеньев говорит, что у нее «диссоциативный психогенный ступор». Ну вот, я люблю маму, пускай ступор, и Ларку тоже люблю и лежу в палате с ней как бы вместо мамы, потому что маму саму лечат. А еще потому, что Ларка всегда орет, не хочет есть, не хочет спать, если я ей не спою мамину песенку, а никто кроме меня не может, Алиса не может, робоняня не может. Песенка такая, мама сама ее сочинила:
Бубубубубубу,
Ходит заяц по воду,
Ходит заяц по воду,
Без всякого без поводу.
Там еще много слов, но вам, наверное, неинтересно, и к делу это не относится.
Значит, папа Гоша полетел навигатором на батискафе «Отважный» к Глизе 667 Сс. Навигаторы — особые люди! Они умеют выходить в гипер. Никто не может, а они — да. И еще у них в мозгу такая штучка, называется квантовым передатчиком. Он на самом деле, наверное, приемник, а не передатчик, потому что принимает сигнал от старого дрона. Эти дроны разослали еще лет 80 назад искать планеты, похожие на Землю. Они летели на досветовой скорости. Быстро, но не так быстро, как навигаторы. И вот тот дрон, Марко-9, нашел Глизе 667 Cc, и там можно было жить колонистам. Но очень далеко лететь. А потом, уже в нашем XXII веке, открыли гипер. И батискаф, это такой специальный корабль с колонистами, может уйти в гипер, а навигатор по сигналу Марко-9 или других Марков ведет его прямо к планете, очень быстро, намного быстрее, чем летит свет. И Ларчик была рада. А мама — нет. И я — нет. А потом 14 ноября прошлого года папа Гоша погиб. Через две недели нам сказали, что солнце Глизе выбросило большой протуберанец, и был очень сильный солнечный ветер, и корабль уже на посадке потерял управление, сгорели все приборы, и Марко-9, он тоже сгорел. И папа Гоша… Не хочу об этом думать. А 14-го никто не понял, почему Ларка вдруг начала орать, а потом схватила стилус и давай рисовать какую-то чушь. Красный здоровенный круг на багровом фоне. И две белые точки, очень яркие. И черные зубцы. А когда мама отняла стилус, она сцапала карандаши, которые папа Гоша подарил нам на Новый год, настоящие, и начала рисовать на стене прямо по люминофору, и на полу тоже! И мама вызвала врачей, и они сказали, что нужно обследование, и много всякого неприятного произошло, и мама плакала и орала на меня. А Ларка засыпала только под ее песенку, так что она перестала орать и уехала сначала в обычную больницу, а потом в этот центр, «Нейроглиф», где Ларке делали МС. И пела ей песенку, а я их навещала. Но через две недели нам сказали про папу Гошу, и мама больше петь не могла. Она лежит сейчас через две палаты от нас. Ну тогда уже я тут поселилась и начала петь.
Бубубубу, каждый час
Ходит заяц мимо нас,
Ходит, бродит он к реке,
Где лягушки брекеке.
Ах да, я же не хотела другие слова говорить.
В общем, Ларка заорала, Серафима разохалась, потому что было нарушение расписания. Сестренке надо было пить препараты и лежать в приборе, это называется МС, мнемосинтез. Он убирает травмирующие воспоминания, хотя мама кричала, что не воспоминания он убирает, а стирает, ну то есть портит личность, и Лара будет уже не Лара, зато орать перестанет. По-моему, уже хорошо, хотя, наверное, она папу Гошу забудет. Зато я буду его помнить, за нас троих, за себя, за Ларку и за маму. Может, маму тоже этот мнемосинтез вылечит, говорят, у нее хорошие шансы.
Когда растерянная Серафима уходит за доктором Арсеньевым, я отдаю Ларке стилус и несу всякую успокоительную чушь. Вот сегодня говорю:
— А давай твои рисунки на конкурс отправим? Я видела в сети, «Снежинка». Там дети с Земли, с Марса и с орбитальных станций рисунки выставляют, круто, да?
Ларка, как всегда, молчит и рисует неровные черные зубцы на багровом фоне. Я копирую рисунок через нейролинк — я ведь взрослая уже, мне его поставили, вы не думайте, что я совсем глупая, я прошла тест на IQ и дотянула до 85, а это почти норма, и значит, я включена в общество, могу принимать всякие решения и опекать младшую сестренку — и загружаю картинку на конкурс. Там правда очень много рисунков. Нейронных, и стилусом, и даже обычными карандашами и красками, как те, что нам папа Гоша на Новый год подарил.
Через три дня доктор Арсеньев говорит «невозможно».
Не мне, понятно. Со мной он редко говорит, как мама. Может, он все-таки немного злой. Он говорит это худому дядьке лет 60 в аккуратном костюме. Доктор Арсеньев почти орет, а дядька сидит очень спокойно. Я тоже сижу очень спокойно, тихонько так, чтобы меня не выгнали.
— Невозможно! — говорит доктор Арсеньев. — Вы, Ярослав Павлович, несете чушь. «Кванто»…
Так папагошин процессор, который приемо-передатчик, назывался, «Кванто».
— Не наследуется! — кричит доктор Арсеньев и стучит кулаком по столу, и костяшки у него совсем белые.
Я уже знаю, что Ярослав Павлович — экзоландшафтный дизайнер, он прибыл со станции «Лада-5». Его сын тоже участвовал в конкурсе «Снежинка». Ярослав Павлович заглянул на страницу конкурса, увидел рисунок Ларки и примчался с орбиты сюда, в Питер.
читать дальше
— Мы проверяли это на модельных клеточных культурах, на животных и в клинике! — орет доктор Арсеньев. — Липидные наночастицы, которые интегрируют «Кванто» в организм навигаторов, трансфицируют только нейроны. Они никоим образом не могли попасть в половые клетки, это немыслимо…
Но, кажется, он сам сдается и затихает. Дядька Ярослав Павлович смотрит на него иронически и одновременно озабоченно.
— Мы тоже были в этом уверены. Но эти рисунки точно воспроизводят пейзаж Глизе 667 Cc, каким он был бы виден с поверхности. Я сам моделировал ландшафты планеты по данным с дрона, когда принималось решение о запуске миссии.
— Значит, девчонка их где-то видела! Отец ей показал, или подсмотрела в сети, или ей нагенерировала нейронка, и это засело у нее в голове…
— Знаменский сам их не видел и тем более не мог показать семье. Мы не показываем навигаторам такие вещи, это может интеркалировать с сигналом дрона и исказить восприятие при входе в гипер и закладке маршрута. Что касается сети, то смотрите… —
Ярослав Павлович развернул на голоскрине комма картинку, и я узнала один из рисунков Ларки. Да что один, они все были похожи, но вот этот, с раздвоенной, как вилка без одного зубца, черной штукой, она рисовала чаще всего. На вилку было надето огромное багровое… солнце? Солнце над черной скалой? Как же мы не догадались?
— Тут очень точное, почти фотографическое изображение. Воспроизведен диаметр Глизе 667 С, каким он будет виден в это время суток, а это…
Ярослав Павлович указал на две яркие точки.
— Это Глизе А и B. Смотрите, как ложатся тени, это невозможно нарисовать, не увидев…
Он провел пальцем, приближая картинку. Я думала, это просто черточки, но он был прав: это были не черточки, а тени от скал в системе тройной звезды. Вы помните, я все же немножко умная, хотя и с синдромом Вильямса? А Ларка — так вообще очень умная!
— Вы хотите сказать, что девочка каким-то образом унаследовала «Кванто» от отца и он передает ей эту картинку?
— Именно это я и говорю, Семен Андреевич.
И Арсеньев стал чуточку не таким злым, и даже не Арсеньевым, а Семеном Андреевичем.
А потом оба повернулись ко мне.
— Она способна… — начал Ярослав Павлович.
— Да, — быстро ответил Семен Андреевич Арсеньев, видно, чтобы я не успела обидеться. — Надежда вполне дееспособна, и в любом случае Лара никуда без нее не двинется.
— А куда Лара должна двинуться? — спросила я.
Но я уже поняла. Я ведь не дурочка. Лара хотела стать навигатором. Очень хотела, как папа Гоша. И теперь я думаю, что это у нее получится. Я полечу с ней и буду петь ей про зайку, который ходит ночью к реке, чтобы набрать воды в туесок. А она будет навигатором. Только у нее не будет Марко-9, а будет папа Гоша, который ждет и ждет нас на планете Глизе 667 Сс.
Но, кажется, он сам сдается и затихает. Дядька Ярослав Павлович смотрит на него иронически и одновременно озабоченно.
— Мы тоже были в этом уверены. Но эти рисунки точно воспроизводят пейзаж Глизе 667 Cc, каким он был бы виден с поверхности. Я сам моделировал ландшафты планеты по данным с дрона, когда принималось решение о запуске миссии.
— Значит, девчонка их где-то видела! Отец ей показал, или подсмотрела в сети, или ей нагенерировала нейронка, и это засело у нее в голове…
— Знаменский сам их не видел и тем более не мог показать семье. Мы не показываем навигаторам такие вещи, это может интеркалировать с сигналом дрона и исказить восприятие при входе в гипер и закладке маршрута. Что касается сети, то смотрите… —
Ярослав Павлович развернул на голоскрине комма картинку, и я узнала один из рисунков Ларки. Да что один, они все были похожи, но вот этот, с раздвоенной, как вилка без одного зубца, черной штукой, она рисовала чаще всего. На вилку было надето огромное багровое… солнце? Солнце над черной скалой? Как же мы не догадались?
— Тут очень точное, почти фотографическое изображение. Воспроизведен диаметр Глизе 667 С, каким он будет виден в это время суток, а это…
Ярослав Павлович указал на две яркие точки.
— Это Глизе А и B. Смотрите, как ложатся тени, это невозможно нарисовать, не увидев…
Он провел пальцем, приближая картинку. Я думала, это просто черточки, но он был прав: это были не черточки, а тени от скал в системе тройной звезды. Вы помните, я все же немножко умная, хотя и с синдромом Вильямса? А Ларка — так вообще очень умная!
— Вы хотите сказать, что девочка каким-то образом унаследовала «Кванто» от отца и он передает ей эту картинку?
— Именно это я и говорю, Семен Андреевич.
И Арсеньев стал чуточку не таким злым, и даже не Арсеньевым, а Семеном Андреевичем.
А потом оба повернулись ко мне.
— Она способна… — начал Ярослав Павлович.
— Да, — быстро ответил Семен Андреевич Арсеньев, видно, чтобы я не успела обидеться. — Надежда вполне дееспособна, и в любом случае Лара никуда без нее не двинется.
— А куда Лара должна двинуться? — спросила я.
Но я уже поняла. Я ведь не дурочка. Лара хотела стать навигатором. Очень хотела, как папа Гоша. И теперь я думаю, что это у нее получится. Я полечу с ней и буду петь ей про зайку, который ходит ночью к реке, чтобы набрать воды в туесок. А она будет навигатором. Только у нее не будет Марко-9, а будет папа Гоша, который ждет и ждет нас на планете Глизе 667 Сс.
Рассказ 3
Лимбист
Максим Лыков
Идеи, прозвучавшие на Международном симпозиуме «Создавая будущее», нашли своё литературное воплощение в специальной серии рассказов для «Сноба». Иногда, чтобы сбежать от реальности, нужно погрузиться в другую, где ты не Ольга, а Очигма, а вместо будильника — рубиновые рассветы. Но даже в самой совершенной симуляции рано или поздно появляется системный администратор с вопросом «Помнишь ли ты пароль для выхода?» История Максима Лыкова — о путешествии в прекрасную, но опасную имитацию
— Закаты здесь изумрудные, а рассветы рубиновые. Поднимаясь на Тар-Таг, ты приобщаешься к таинству рождения и смерти дня. Я каждое утро и каждый вечер благодарю Тецери и всех богов, что позволили мне обрести покой в этой долине. Я полностью независима. Мои дети здоровы, сыты и счастливы. Я пребываю в гармонии с собой и миром. Что ещё нужно?
Двое стояли на вершине сопки и смотрели на заходящее солнце. Его прощальные лучи действительно странно окрашивали низкие облака в густой зелёный цвет, делая их неотличимыми от таёжного моря.
Молодая красивая женщина закончила речь и с улыбкой поглядывала на смущённого мужчину, что стоял в двух шагах от неё. Лук и торба со стрелами намекали, что это не простой пастух.
— Очигма, ты не выбрала себе мужчину. Разве ты не слышала, что вчера говорили старейшины? — осторожно спросил воин. — По нашим традициям женщина не может быть одна.
— Но хан Ибрай разрешил мне жить одной, Туран, — возразила женщина. — Два лета назад, когда я пришла в долину, меня приветствовали здесь и дали дом и пищу. Мой муж и отец детей погиб. Хан…
— Теперь другой хан, разве ты не знала? — перебил её Туран. — И новый хан строг и слушает волю Неба.
— Я не знала, — нахмурилась Очигма. Её красивое круглое лицо впервые потеряло маску безмятежности. — И кто же новый хан?
— Великий воин Мэргэн, — почтительно сказал Туран. — Говорят, ему нет равных в стрельбе из лука. Он отмечен богами — в младенчестве его пытались лишить жизни, но убийце выклевал глаза огромный ворон. Мэргэн не знает жалости к врагам. Нас ждёт война!
Туран довольно прищурил глаза. Наверное, ему представилось, как он пойдёт в военный поход и станет богат. Под рукой такого хана можно заполучить много добычи. Но Очигма была другого мнения.
— Опять война! — возмутилась она. — Опять убийства! Мужчины только и умеют воевать!
— Но мужчина должен быть сильным, — немного удивлённо заметил Туран.
— Защищать! — горячо ответила Очигма. — А не нападать! Иначе дети остаются без отцов, а жёны — без мужей…
Она замолчала. Становилось совсем темно — и не разобрать было, гневается Очигма или её охватила печаль.
— Тебе нужно выбрать нового мужчину, — напомнил Туран.
— Тебя? — немедленно откликнулась Очигма. — Тебя, Туран? Ты лучший охотник племени, найдёшь себе жену моложе и без чужих детей.
— Шаман сказал, что моя судьба связана с тобой. Я спрашивал.
— Шаман? — вновь удивилась Очигма. — Много новостей за один вечер. У нас в селении нет шамана.
— Два дня назад он пришёл с гор, — с торжественной ноткой в голосе произнёс Туран. — Его бубен звонок, глаз меток, а голос проникает в душу. Я спросил — он ответил. И теперь я пришёл к тебе, Очигма.
— Ну и что? Неужели решение шамана закон? Разве я должна покориться слову какого-то безумца, пришедшего с гор? Я лучше пойду к новому хану и напомню о воле покойного хана Ибрая!
— Шаман не безумен, — обиделся Туран. — Он говорит с духами. А говорить с духами по-человечьи нельзя — не поймут.
Очигма вздохнула и, бросив последний взгляд на узкую полосу света на горизонте, пошла обратно по тропе. Туран поспешил за ней.
— Не ходи к хану, — говорил он. — Не надо. Мэргэн не любил прошлого хана. Ибрай слишком кроток, говорит он, слишком мягок. Наши враги забыли нашу силу. И если придёт женщина требовать исполнения слова Ибрая…
— Женщина! — вспыхнула Очигма. — В этом всё дело? Женщина не имеет права требовать у мужчины? Значит, и ты, Туран, будешь указывать мне, как жить, если я выберу тебя? Я не для того искала эту долину, чтобы меня снова беспокоили.
— Очигма…
— Нет!
— Очигма… Сходи к шаману…
— Нет! — она гневно топнула ногой и поспешила по тропе. Тропа, извиваясь между деревьями, вела вниз, к роднику, а дальше к селению. Очигма знала её наизусть и могла бы пройти с завязанными глазами. А Туран — нет. Очигма даже посмеялась, услышав, как он спотыкается сзади и вполголоса ругается.
— Подожди! Очигма! Новый хан… Он считает этого шамана великим… Ворон… Шаману тоже служит ворон…
Очигма резко остановилась.
— То есть если шаман скажет слово, то хан Мэргэн его послушает?
— Да.
— Тогда этот шаман скажет нужное мне слово, — чуть не крикнула она. — Как его имя? Где мне его искать?
— Он в пещере на склоне Ху-Уула. Имя ему — Агван.
— Агван… — задумчиво повторила Очигма, словно пытаясь вспомнить. — Хорошо. Я найду твоего Агвана завтра же.
***
Рано утром, ещё в полутьме, она поцеловала спящих детей. Две девочки-близняшки сладко спали под тёплой шкурой. Очигма наказала псу сторожить юрту. Умный хошото склонил чёрно-рыжую голову и улёгся дремать у входа.
Очигма спешила — ей хотелось застать шамана врасплох, явившись к нему с первым лучом солнца. Подъём на Ху-Уула был крут и каменист. Запыхавшись и в кровь разбив колено, она вступила на каменный выступ перед пещерой, как и хотела: багровое утро пришло сюда вместе с ней.
Но к её разочарованию, шаман уже сидел перед курящимся костерком и вовсе не удивился её появлению.
— К-к-кар! — издевательски крикнул большой чёрный ворон, восседавший на каменном столбе.
— Ты пришла, — констатировал шаман. Замотанный в пёстрые одежды, он напоминал диковинную нахохлившуюся птицу.
Его голос был лишён той певучести, с которой говорили жители долины. Он скорее напоминал резкий порыв ветра, словно вьюга хлестала по лицу горстью колючего снега.
— Я пришла за твоим словом, Агван, — сказала Очигма, подходя ближе к костру. От дыма остро пахло багульником и можжевельником.
Шаман подбросил ещё горсть благовоний. Ожерелье-бубенцы вокруг его шеи звякнули. Он показал Очигме место напротив себя — на камне была постелена циновка. Шаман дождался, когда она сядет, и спросил:
— Какое слово тебе нужно, Очигма?
— От меня требуют выбрать себе мужа. Но я хочу оставить всё как прежде.
Шаман покивал.
— Хан Ибрай был добр к тебе.
— Был, — согласилась Очигма. — Я хочу остаться одна. Мне так спокойно.
— Всё меняется, — сказал Агван. — Ничто не остаётся прежним. Если ты хочешь сохранить покой, то нужно вновь ответить на вопрос.
— Какой?
— Ты сама узнаешь этот вопрос.
— Я готова.
Ворон вновь издевательски закаркал, и Очигма покраснела.
— Я готова, — повторила она, косо глянув на пернатого.
— Ты споришь с птицей? – улыбнулся Агван, обнажив жёлтые зубы. — Тогда нужно каркать, а не говорить.
— Вот уж нет. Это глупо.
Агван согласно склонил голову.
— Я должен спросить тебя, Очигма, — вкрадчиво сказал он. — Ты готова пойти за мной туда, где ответишь на свой потаённый вопрос?
— Да.
— И ты примешь слово, которое услышишь?
— Да!
— Хорошо, — Агван удовлетворённо покивал.
Он неожиданно легко вскочил на ноги. Его одежды взлетели словно крылья всполошённой птицы. Огонь оживился — от костра повалили клубы ароматного дыма.
Шаман, пританцовывая, обошёл костёр и женщину. Он бормотал какие-то слова, следуя одному ему ведомому ритму. Ожерелье и бесчисленные бляхи звенели своей симфонией. Очигма краем глаза заметила, как ворон, с любопытством наблюдавший за церемонией, мелко кивает в такт. Шаман бросил в костёр россыпь мелкой травы — чай, дар духам перед долгим путём. Смесь запахов дурманила, Очигма прикрыла глаза.
читать дальше
Двое стояли на вершине сопки и смотрели на заходящее солнце. Его прощальные лучи действительно странно окрашивали низкие облака в густой зелёный цвет, делая их неотличимыми от таёжного моря.
Молодая красивая женщина закончила речь и с улыбкой поглядывала на смущённого мужчину, что стоял в двух шагах от неё. Лук и торба со стрелами намекали, что это не простой пастух.
— Очигма, ты не выбрала себе мужчину. Разве ты не слышала, что вчера говорили старейшины? — осторожно спросил воин. — По нашим традициям женщина не может быть одна.
— Но хан Ибрай разрешил мне жить одной, Туран, — возразила женщина. — Два лета назад, когда я пришла в долину, меня приветствовали здесь и дали дом и пищу. Мой муж и отец детей погиб. Хан…
— Теперь другой хан, разве ты не знала? — перебил её Туран. — И новый хан строг и слушает волю Неба.
— Я не знала, — нахмурилась Очигма. Её красивое круглое лицо впервые потеряло маску безмятежности. — И кто же новый хан?
— Великий воин Мэргэн, — почтительно сказал Туран. — Говорят, ему нет равных в стрельбе из лука. Он отмечен богами — в младенчестве его пытались лишить жизни, но убийце выклевал глаза огромный ворон. Мэргэн не знает жалости к врагам. Нас ждёт война!
Туран довольно прищурил глаза. Наверное, ему представилось, как он пойдёт в военный поход и станет богат. Под рукой такого хана можно заполучить много добычи. Но Очигма была другого мнения.
— Опять война! — возмутилась она. — Опять убийства! Мужчины только и умеют воевать!
— Но мужчина должен быть сильным, — немного удивлённо заметил Туран.
— Защищать! — горячо ответила Очигма. — А не нападать! Иначе дети остаются без отцов, а жёны — без мужей…
Она замолчала. Становилось совсем темно — и не разобрать было, гневается Очигма или её охватила печаль.
— Тебе нужно выбрать нового мужчину, — напомнил Туран.
— Тебя? — немедленно откликнулась Очигма. — Тебя, Туран? Ты лучший охотник племени, найдёшь себе жену моложе и без чужих детей.
— Шаман сказал, что моя судьба связана с тобой. Я спрашивал.
— Шаман? — вновь удивилась Очигма. — Много новостей за один вечер. У нас в селении нет шамана.
— Два дня назад он пришёл с гор, — с торжественной ноткой в голосе произнёс Туран. — Его бубен звонок, глаз меток, а голос проникает в душу. Я спросил — он ответил. И теперь я пришёл к тебе, Очигма.
— Ну и что? Неужели решение шамана закон? Разве я должна покориться слову какого-то безумца, пришедшего с гор? Я лучше пойду к новому хану и напомню о воле покойного хана Ибрая!
— Шаман не безумен, — обиделся Туран. — Он говорит с духами. А говорить с духами по-человечьи нельзя — не поймут.
Очигма вздохнула и, бросив последний взгляд на узкую полосу света на горизонте, пошла обратно по тропе. Туран поспешил за ней.
— Не ходи к хану, — говорил он. — Не надо. Мэргэн не любил прошлого хана. Ибрай слишком кроток, говорит он, слишком мягок. Наши враги забыли нашу силу. И если придёт женщина требовать исполнения слова Ибрая…
— Женщина! — вспыхнула Очигма. — В этом всё дело? Женщина не имеет права требовать у мужчины? Значит, и ты, Туран, будешь указывать мне, как жить, если я выберу тебя? Я не для того искала эту долину, чтобы меня снова беспокоили.
— Очигма…
— Нет!
— Очигма… Сходи к шаману…
— Нет! — она гневно топнула ногой и поспешила по тропе. Тропа, извиваясь между деревьями, вела вниз, к роднику, а дальше к селению. Очигма знала её наизусть и могла бы пройти с завязанными глазами. А Туран — нет. Очигма даже посмеялась, услышав, как он спотыкается сзади и вполголоса ругается.
— Подожди! Очигма! Новый хан… Он считает этого шамана великим… Ворон… Шаману тоже служит ворон…
Очигма резко остановилась.
— То есть если шаман скажет слово, то хан Мэргэн его послушает?
— Да.
— Тогда этот шаман скажет нужное мне слово, — чуть не крикнула она. — Как его имя? Где мне его искать?
— Он в пещере на склоне Ху-Уула. Имя ему — Агван.
— Агван… — задумчиво повторила Очигма, словно пытаясь вспомнить. — Хорошо. Я найду твоего Агвана завтра же.
***
Рано утром, ещё в полутьме, она поцеловала спящих детей. Две девочки-близняшки сладко спали под тёплой шкурой. Очигма наказала псу сторожить юрту. Умный хошото склонил чёрно-рыжую голову и улёгся дремать у входа.
Очигма спешила — ей хотелось застать шамана врасплох, явившись к нему с первым лучом солнца. Подъём на Ху-Уула был крут и каменист. Запыхавшись и в кровь разбив колено, она вступила на каменный выступ перед пещерой, как и хотела: багровое утро пришло сюда вместе с ней.
Но к её разочарованию, шаман уже сидел перед курящимся костерком и вовсе не удивился её появлению.
— К-к-кар! — издевательски крикнул большой чёрный ворон, восседавший на каменном столбе.
— Ты пришла, — констатировал шаман. Замотанный в пёстрые одежды, он напоминал диковинную нахохлившуюся птицу.
Его голос был лишён той певучести, с которой говорили жители долины. Он скорее напоминал резкий порыв ветра, словно вьюга хлестала по лицу горстью колючего снега.
— Я пришла за твоим словом, Агван, — сказала Очигма, подходя ближе к костру. От дыма остро пахло багульником и можжевельником.
Шаман подбросил ещё горсть благовоний. Ожерелье-бубенцы вокруг его шеи звякнули. Он показал Очигме место напротив себя — на камне была постелена циновка. Шаман дождался, когда она сядет, и спросил:
— Какое слово тебе нужно, Очигма?
— От меня требуют выбрать себе мужа. Но я хочу оставить всё как прежде.
Шаман покивал.
— Хан Ибрай был добр к тебе.
— Был, — согласилась Очигма. — Я хочу остаться одна. Мне так спокойно.
— Всё меняется, — сказал Агван. — Ничто не остаётся прежним. Если ты хочешь сохранить покой, то нужно вновь ответить на вопрос.
— Какой?
— Ты сама узнаешь этот вопрос.
— Я готова.
Ворон вновь издевательски закаркал, и Очигма покраснела.
— Я готова, — повторила она, косо глянув на пернатого.
— Ты споришь с птицей? – улыбнулся Агван, обнажив жёлтые зубы. — Тогда нужно каркать, а не говорить.
— Вот уж нет. Это глупо.
Агван согласно склонил голову.
— Я должен спросить тебя, Очигма, — вкрадчиво сказал он. — Ты готова пойти за мной туда, где ответишь на свой потаённый вопрос?
— Да.
— И ты примешь слово, которое услышишь?
— Да!
— Хорошо, — Агван удовлетворённо покивал.
Он неожиданно легко вскочил на ноги. Его одежды взлетели словно крылья всполошённой птицы. Огонь оживился — от костра повалили клубы ароматного дыма.
Шаман, пританцовывая, обошёл костёр и женщину. Он бормотал какие-то слова, следуя одному ему ведомому ритму. Ожерелье и бесчисленные бляхи звенели своей симфонией. Очигма краем глаза заметила, как ворон, с любопытством наблюдавший за церемонией, мелко кивает в такт. Шаман бросил в костёр россыпь мелкой травы — чай, дар духам перед долгим путём. Смесь запахов дурманила, Очигма прикрыла глаза.
читать дальше
Голос шамана усиливался, наполняя собой окружающее пространство. Слов было не разобрать, но ей казалось, что она его хорошо понимает — Агван просил прохода для них в Верхний мир, и духи отвечали ему.
Очигма вздрогнула — бубен прозвучал как гром. Она держала глаза закрытыми, но перед её внутренним взором открылась тайга, над которой полз плотный туман, обволакивая собой сопки, стелясь над озёрами, заполняя долины. Туман пришёл и к ней, отсекая Очигму и от камней Ху-Уула, и от огня, заглушая камлание шамана.
Она заволновалась — сырой влажный воздух врывался в лёгкие, прочищая голову. Очигма увидела знакомые горящие буквы, и слёзы чуть не брызнули из глаз. Конечно… Ответ только один… Конечно, ей пора… И пять букв запылали с такой яркостью, что стёрли остатки тумана и весь окружающий мир…
ВЫХОД… ВЫХОД… ВЫХОД…
— Тише-тише!
Чужая речь проникала в уши, и поначалу чужие слова постепенно узнавались как знакомые. Очигма открыла глаза: стерильно белая комната, будто уплотнившаяся из молочного тумана.
Светловолосая девушка поднимала ей веки, посверкивая ослепительным лучом в глаза. Девушка отступила, и Очигма заметила сидевшего Агвана, который сменил пёстрый балахон на странную светло-синюю одежду и напялил на голову диковинную шапку с зеркальными очками.
— Что случилось? — прошептала она и не узнала свой голос. Он был слабый, ломкий.
— Она вышла, — сообщила девушка, — отключаю от системы.
Агван стянул с себя шапку и требовательно спросил:
— Помните ваше имя?
— Оч… Ольга, — неожиданно для самой себя сказала она.
— Очень хорошо, — похвалил Агван. — А фамилия?
Ольга назвала и, продолжая удивляться, сообщила год рождения и идентификационный номер. Воспоминание о том, что ей уже далеко за сорок, вызвало смущение.
— Где я?
— Реабилитационный центр «Слово», это, — Агван указал на светловолосую девушку, — ваш врач Елизавета Горшенева. Моё имя — Андрей Капустин, я лимбист.
— Кто?
— Это малоизвестная профессия, — улыбнулся Капустин. Зубы у него были белые, без намёка на желтизну. — Своеобразная игра слов — и от лимбической системы, и от лимб. И то и другое тесно связано с играми с полной имитацией реальности. Лимбиста приглашают, когда игроки… ммм… чрезмерно увлекаются. Мы внутриигровыми методами подсказываем им выход.
— Я… тоже увлеклась?
— Да. По времени игры вы прожили внутри программы более семи лет. В реальности прошло менее трёх суток, вас довольно оперативно доставили к нам. Как вы себя чувствуете?
— Слабость, — прошептала Ольга. В голове ещё бродил шаманский туман. — А зачем такие сложности? Почему меня просто не отключили от игры?
— Есть риск повреждения психики, — охотно объяснил Капустин. — Тогда привлекают уже не лимбиста, а адаптолога — это ещё более редкая специализация психиатров. В вашем случае достаточно было подтолкнуть вас к шаманской практике, с которой ваше бессознательное согласилось и разрешило вам вспомнить про опцию выхода из игры.
— Но почему? Почему всё это… — Ольга пыталась подобрать слова. — Я попробовала-то в первый раз.
— Игры проявляют наши скрытые желания, — сказал Капустин. — В вашем случае — борьба сильной, уверенной женщины с патриархальным окружением.
Ольга промолчала. Капустин ещё что-то вещал о профессиональных тонкостях. Видимо, лимбистам как очень узким специалистам явно не хватало внимания. Её воспоминания о виртуальных годах постепенно гасли, но одна их сторона не давала покоя. С этим Ольга не хотела расстаться.
— Мои две девочки! — вырвалось у неё. — Как они? Имена… Я же забываю их имена.
— Нет! Не пытайтесь вспоминать! — встревожился Капустин, переглянувшись с врачом. Горшенева неуловимо быстрым движением схватилась за шприц.
— Дочки мои! Дочки! — Ольгу затягивала трясина тревожных видений, и опутывающие её медицинские ремни казались руками враждебных воинов, что не пускают к родной юрте. Она проклинала их всеми богами и пыталась вырваться.
— Она бредит! — крикнула Горшенева.
— У неё есть дети в реальности?
— Нет! — ответила врач, целясь шприцем в плечо пациентки.
— Всё-таки адаптолог, — разочарованно вздохнул Капустин. — А так всё хорошо получилось… Эх…
Очигма вздрогнула — бубен прозвучал как гром. Она держала глаза закрытыми, но перед её внутренним взором открылась тайга, над которой полз плотный туман, обволакивая собой сопки, стелясь над озёрами, заполняя долины. Туман пришёл и к ней, отсекая Очигму и от камней Ху-Уула, и от огня, заглушая камлание шамана.
Она заволновалась — сырой влажный воздух врывался в лёгкие, прочищая голову. Очигма увидела знакомые горящие буквы, и слёзы чуть не брызнули из глаз. Конечно… Ответ только один… Конечно, ей пора… И пять букв запылали с такой яркостью, что стёрли остатки тумана и весь окружающий мир…
ВЫХОД… ВЫХОД… ВЫХОД…
— Тише-тише!
Чужая речь проникала в уши, и поначалу чужие слова постепенно узнавались как знакомые. Очигма открыла глаза: стерильно белая комната, будто уплотнившаяся из молочного тумана.
Светловолосая девушка поднимала ей веки, посверкивая ослепительным лучом в глаза. Девушка отступила, и Очигма заметила сидевшего Агвана, который сменил пёстрый балахон на странную светло-синюю одежду и напялил на голову диковинную шапку с зеркальными очками.
— Что случилось? — прошептала она и не узнала свой голос. Он был слабый, ломкий.
— Она вышла, — сообщила девушка, — отключаю от системы.
Агван стянул с себя шапку и требовательно спросил:
— Помните ваше имя?
— Оч… Ольга, — неожиданно для самой себя сказала она.
— Очень хорошо, — похвалил Агван. — А фамилия?
Ольга назвала и, продолжая удивляться, сообщила год рождения и идентификационный номер. Воспоминание о том, что ей уже далеко за сорок, вызвало смущение.
— Где я?
— Реабилитационный центр «Слово», это, — Агван указал на светловолосую девушку, — ваш врач Елизавета Горшенева. Моё имя — Андрей Капустин, я лимбист.
— Кто?
— Это малоизвестная профессия, — улыбнулся Капустин. Зубы у него были белые, без намёка на желтизну. — Своеобразная игра слов — и от лимбической системы, и от лимб. И то и другое тесно связано с играми с полной имитацией реальности. Лимбиста приглашают, когда игроки… ммм… чрезмерно увлекаются. Мы внутриигровыми методами подсказываем им выход.
— Я… тоже увлеклась?
— Да. По времени игры вы прожили внутри программы более семи лет. В реальности прошло менее трёх суток, вас довольно оперативно доставили к нам. Как вы себя чувствуете?
— Слабость, — прошептала Ольга. В голове ещё бродил шаманский туман. — А зачем такие сложности? Почему меня просто не отключили от игры?
— Есть риск повреждения психики, — охотно объяснил Капустин. — Тогда привлекают уже не лимбиста, а адаптолога — это ещё более редкая специализация психиатров. В вашем случае достаточно было подтолкнуть вас к шаманской практике, с которой ваше бессознательное согласилось и разрешило вам вспомнить про опцию выхода из игры.
— Но почему? Почему всё это… — Ольга пыталась подобрать слова. — Я попробовала-то в первый раз.
— Игры проявляют наши скрытые желания, — сказал Капустин. — В вашем случае — борьба сильной, уверенной женщины с патриархальным окружением.
Ольга промолчала. Капустин ещё что-то вещал о профессиональных тонкостях. Видимо, лимбистам как очень узким специалистам явно не хватало внимания. Её воспоминания о виртуальных годах постепенно гасли, но одна их сторона не давала покоя. С этим Ольга не хотела расстаться.
— Мои две девочки! — вырвалось у неё. — Как они? Имена… Я же забываю их имена.
— Нет! Не пытайтесь вспоминать! — встревожился Капустин, переглянувшись с врачом. Горшенева неуловимо быстрым движением схватилась за шприц.
— Дочки мои! Дочки! — Ольгу затягивала трясина тревожных видений, и опутывающие её медицинские ремни казались руками враждебных воинов, что не пускают к родной юрте. Она проклинала их всеми богами и пыталась вырваться.
— Она бредит! — крикнула Горшенева.
— У неё есть дети в реальности?
— Нет! — ответила врач, целясь шприцем в плечо пациентки.
— Всё-таки адаптолог, — разочарованно вздохнул Капустин. — А так всё хорошо получилось… Эх…