Сергей Корзун: 
«Это переворот, сейчас будет весело»

Бонус / Дополнительные материалы

Видео
Видео
Анна Качуровская В 91-м было ощущение чего-то грандиозного

Смотреть

В 91-м было ощущение чего-то грандиозного

Видео
Видео
Сергей Корзун Сергей Корзун: До середины 80-х журналистики в России не было

Смотреть

Сергей Корзун: До середины 80-х журналистики в России не было

+T -

В августе 1990 года Сергей Корзун вместе с коллегами по Иновещанию при поддержке факультета журналистики МГУ создал новое информационное радио и стал его главным редактором. Сначала оно называлось «Радио М», но вскоре было переименовано в «Эхо Москвы». В январе 1991 года во время событий в Вильнюсе, когда все советские СМИ хранили молчание, «Эхо Москвы» единственное освещало события. Поэтому, когда случился августовский путч, многие уже знали, на какую волну настроить радиоприемники. В сентябре 1991 года Сергей Корзун и его коллеги выпустили сборник «...Девятнадцатое, двадцатое, двадцать первое...» – подробную хронику происходившего. О событиях того времени читайте также интервью Дэвида Ремника.

Поделиться:
Фото: Frode Hansen/Scanpix
Фото: Frode Hansen/Scanpix

С В августе 1991 года у вас лично было ощущение, что должно что-то случиться?

Да, конечно, это было время такое, когда предчувствие гражданской войны витало в воздухе. Потому что так не могло продолжаться, и весь опыт говорил, что что-то должно произойти, и к тому моменту крови пролилось уже, в общем-то, немало: в поздние горбачевские времена, в Тбилиси, в Вильнюсе. Было ощущение того, что мы свидетели, и не просто свидетели, а участники и летописцы того, что происходит. Но никакого предчувствия именно про август у нас не было. Мы с Сережкой Бунтманом (один из основателей и ведущих радио «Эхо Москвы». – Прим. ред.) уехали на какую-то тусовку во Францию, там замечательно провели неделю и вернулись как раз накануне путча. А Лешка Венедиктов (тогда корреспондент, а сейчас главный редактор радиостанции «Эхо Москвы». – Прим. ред.) уехал в Ригу. Ощущения, предвидения того, что перелом случится ровно в этот момент, не было абсолютно. В тот день я подменял утреннего ведущего. С семи до десяти у нас было утреннее вещание, а потом перерыв и вечернее вещание.

С И 19 августа вы приехали к семи утра на работу?

Да. Приехал туда, вхожу, а там вахтерши, милые бабульки, говорят: «Ой, а что у нас такое происходит?» – «А что, – говорю, – такое?» – «А вот тут какое-то ГКЧП…» Слушаю трансляцию, действительно, ГКЧП. Я говорю: «Ну, это переворот, сейчас будет весело». Побежал к себе, стал вызывать народ на эфир, подтягивать гостей и прочее.

Из книги «...Девятнадцатое, двадцатое, двадцать первое...»:

Я сел обзванивать тех, кто, на мой взгляд, мог дать квалифицированный комментарий происходящему. Первая попытка – Галине Старовойтовой. Пусто. Потом оказалось, что ее в Союзе не было. Вторая – удача. Андрея Нуйкина (публицист, в 1991 году выступал ярым защитником демократии. – Прим. ред.) я разбудил, но он сразу согласился прийти. Обеспечив потенциально хотя бы часть программы и дав сигнал собрать всех в редакции, я попробовал вчитаться в более подробное обращение к народу. Редкий по цветистости документ этот, несомненно, был достоин зачтения на наших волнах.

С И сколько вы были в эфире?

События так развивались. Через какое-то время ко мне в студию пришел незнакомый человек в штатском и тихо сказал: «Знаете, я слушаю вашу радиопрограмму не только по долгу службы. Она мне очень нравится, честно скажу. Было бы очень здорово, если бы вы сейчас прекратили эфир, сославшись на какие-то технические сложности, и вышли из него». Понятно, кто с такими словами может обращаться. И тут, с одной стороны, очко играет, а с другой стороны, как это так, взять, выключить и все, привет?! Я сижу, делаю свое дело, которое я год уже своими руками создаю. Тут приходит неизвестно кто и говорит: выключитесь, пожалуйста, из эфира. Я ему говорю: «На основании чего?» Он говорит: «Объявлено чрезвычайное положение». Я говорю: «Вот сообщение ТАСС передо мной, там сказано: “в некоторых регионах Советского Союза”. Москва здесь есть? Нет». «Но вы же понимаете, что это касается Москвы в первую очередь?» Я говорю: «Нет, не понимаю». Мне страшно хотелось включить микрофон и вывести его в прямой эфир, но он очень тихо говорил, он подходил ко мне сбоку, только когда я от микрофона был далеко, поэтому никак это невозможно было сделать. И начинал со мной говорить, когда я песню ставил… Он ушел, но без трех минут восемь ко мне кто-то сверху прибежал и сказал, что нас в эфире нет. То есть мы были в эфире пятьдесят семь минут.

 

С И что вы стали делать?

Собрались. Во-первых, мы думали, что вопрос можно решить. Я как начальник писал бумаги по поводу того, что нас выключили из эфира, лишили рекламного времени, мы несем убытки и всякое прочее, потом депутаты Моссовета сбежались, помогали нам. Они письма писали, ходили к Ельцину…

Я помню, что было ощущение сначала такое тревожное... Потом тот же самый человек в штатском хотел опечатать дверь, велел, чтобы мы ему отдали ключи, а я уже на него был совсем сильно зол, я ему сказал, что пошел он на фиг, ключи мои, я отвечаю за эту комнату, не его собачье дело. Тогда он исчез. То есть покрутился, сказал, что сейчас опечатает, сходит за начальником. Я ушел наверх в редакцию, когда спустился, его уже не было, никто не опечатал эту дверь, так и оставили.

Фото: Frode Hansen/Scanpix
Фото: Frode Hansen/Scanpix

Из книги «...Девятнадцатое, двадцатое, двадцать первое...»:

Хроника дня: 7.57 – прерваны передачи радиостанции «Эхо Москвы». 8.30 – у здания Верховного Совета РСФСР арестован народный депутат Уражцев. 9.00 – принято обращение «К гражданам России» за подписью Ельцина, Силаева, Хасбулатова с призывом ко всеобщей бессрочной забастовке. По Кутузовскому проспекту проехала колонна танков и бронетранспортеров. На Пушкинской площади в Москве находятся десять БТР и солдаты. От площади Белорусского вокзала проезд в сторону центра разрешается только по пропускам.

С А к августу 1991 года вы были уже популярным радио? Все-таки вы вещали всего год и выходили в эфир два раза в день по три часа утром и вечером. О вас уже знали?

Вообще история проста. Нам казалось, что мы делаем радио для себя, для знакомых, хотя слушатели были, даже в первые эфиры были слушатели. Мы почувствовали, что не впустую работаем в январе 1991-го, когда были события в Вильнюсе. Тогда у нас вещание было часа три-четыре только в вечернее время, на средних волнах – 1206 килогерц, как сейчас помню. Бунтману позвонили друзья из Вильнюса, сказали, что там что-то происходит. Мы встретились втроем утром: Бунтман, Венедиктов и я. Вещания утром не должно было быть, но мы посмотрели – никто нигде ничего не говорит, ни на каких радиостанциях. И мы поняли, что нам надо выходить в эфир. Я позвонил директору и говорю: «Миша, включай передатчик!» Он говорит: «А надо?» Поколебался, но включил, мы с Веником, если память не изменяет, побежали по разным точкам, кто в Моссовет, кто куда, а Бунтмана оставили эфир вести и стали подтаскивать туда гостей. Мы даже не знали, слушают нас или нет. А после нашего эфира к нам стали приходить разные люди и проситься на работу. Так мы поняли: нас слышат.

С Возвращаясь к августовским событиям... Вот вы сидите без эфира...

Вернулся Венедиктов, и мы сразу его отправили в Белый дом. Тогда он у нас был обозревателем прессы и корреспондентом, ну и параллельно учителем подвизался. До 1998 года он каждый день работал в школе, а к нам приходил вечерами. В час дня 20 августа пришла радостная весть: мы в эфире. Я сел и отбарабанил часов пять или шесть подряд, ощущение улетное совершенно, как будто тебя держали со связанными крыльями, а потом вдруг сказали: ну, лети. Кайф. Позже я слушал эту запись – понятно, что с позиций сегодняшнего дня, двадцать лет спустя, понимаешь, что это был не шибко причесанный эфир, а тогда казалось, что это абсолютный топ.

Из книги «...Девятнадцатое, двадцатое, двадцать первое...»:

По сообщению «Интерфакса», на расширенном заседании Президиума Верховного Совета РСФСР принято обращение с призывом ко всем мужчинам города явиться на защиту здания Дома Советов РСФСР.

Российское информационное агентство сообщило, что Верховнокомандующий Казачьими силами России направился в конный полк киностудии «Мосфильм» для получения лошадей и оружия, необходимых казакам для защиты законного правительства.

Фото: Frode Hansen/Scanpix
Фото: Frode Hansen/Scanpix

 

С Вы понимали, что делаете новую журналистику?

Мы делали абсолютно свободную журналистику, как мы ее себе представляли. У нас был и остается принцип: свободное радио для свободных людей. Мы понимали, что если бы кто-то из ГКЧП пришел к нам, то мы обязательно дали бы ему слово. Например, когда после путча Ельцин объявил о закрытии газеты «Правда» и еще каких-то коммунистических изданий, мы первые же выступили категорически против этого решения – при свободе слова все должны были получить свою площадку. До середины восьмидесятых годов у нас в стране журналистики вообще не было. Я, например, работал на иновещании диктором, отлично знал французский и получал свой хлеб за переводы и трансляцию чужих текстов, отделяя себя от этого очень жестко, каждый раз подчеркивая, что это по информации ИТАР-ТАСС или там еще кого. Но всегда хотелось чего-то другого – своего. Поэтому на «Эхе» было ощущение, что мы участники всех процессов. Какой подъем! Благословенные времена, несмотря ни на что. Такая ситуация больше не повторялась никогда. То же самое практически было у тех, кто стартовал чуть раньше (это «Коммерсантъ», например), у тех, кто стартовал в одно время, что и мы (это журнал «Столица» Андрея Мальгина, «Независимая газета» Виталика Третьякова). Все мы были коллегами, друзьями, следили достаточно ревниво за успехами друг друга. Потрясающее совершенно время! Ребята, работавшие на иновещании, – Влад Листьев, Саша Любимов, Дима Захаров, Олег Вакуловский – они открыли эту дорожку, показали, что можно что-то делать и относительно подцензурно, но свободно, когда запустили в 1987-м программу «Взгляд». А мы уже были следующий этап.

С Вы помните, о чем вы говорили в эфире, кто были ваши эксперты?

Я помню только ощущение невозможного подъема. Мы материалов набрали, пока сидели без эфира, на круглосуточное вещание. А потом, как только нас включили, к нам пошла вереница людей. Практически все деятели культуры, кто-то достал запись выступления Ельцина. Такая круговерть была, столько народу, что уже не разбирали, где свои, а где чужие, мы стали народным радио.

А потом вечером двадцатого грохнул официальный указ ГКЧП, где-то он до сих пор у меня хранится: объявили о нем в программе «Время» в девять часов вечера – закрыть радиостанцию «Эхо Москвы» и, по-моему, «Радио России» как не способствующих стабилизации в стране. Мы похихикали в эфире: как же они нас закроют? А оказалось, очень просто – перерезали коммутационную линию. Кто-то из инженеров предложил соединиться по телефонной линии. Поскольку телефоны тогда работали плохо, цифровых еще не было, все в импульсном режиме работали, да и линия старая аналоговая, связь время от времени рвалась. Но пока нас не было в эфире, вместо нас вещало какое-то фальшивое радио, косившее под нас, – и это до сих пор осталось загадкой.

С Как это? Зачем?

До конца так и не поняли. Скорее всего, это были любительские станции, просто люди записывали эфир и передавали на коротких волнах. Они для нас сыграли плохую службу, ельцинские люди стали огрызаться: «чё такое, а чё вы даете дезинформацию», тогда мы подумали, естественно, что это происки КГБ. Сейчас мне думается, что, скорее всего, КГБ было не до нас. Но тогда мы решили: для того чтобы слушатели нас узнавали, надо сделать позывные, которых нет у КГБ. И сделали позывной в эфире песню «Отель “Калифорния”» группы Eagles, почему-то тогда наивно казалось, что у кагэбэшников ее нет. Я, наверное, ошибался, потому что они любили, как все нормальные люди, хорошую музыку.

С А вам было страшно в какой-то момент или вы были уверены, что переворот невозможен?

Страшно стало в ночь с двадцатого на двадцать первое августа. Плохая была ночь, очень жесткая, информация шла непонятная. Первая кровь уже была, будет ли вторая, будет ли массовая, непонятно. До этого было все как-то не так страшно. Почти с самого начала все говорили о выступлении ГКЧП как о водевиле, об оперетте, в нашем эфире в том числе, мы так же оценивали события. Было понятно, что такие люди, как Янаев, Язов, Крючков и все, кто там сидел, не смогут совершить ничего серьезного. Ну что они будут делать? Они не собрали армию, они не ввели войска, как положено, они не сумели этими войсками распорядиться – то есть теми частями, которые вошли в город. Но вот эта ночь, с двадцатого на двадцать первое, была, конечно, очень суровая. С утра стало ясно, что сейчас все закончится. Пошли какие-то официальные указы, стало понятно, кто куда движется, и процесс пошел.

Фото: Frode Hansen/Scanpix
Фото: Frode Hansen/Scanpix

Из книги «...Девятнадцатое, двадцатое, двадцать первое...»:

Эфир 22.08. Пресс-конференция Горбачева показала, что он пока совершенно ничего не понял. И прежде всего главного: 22 августа 1991 года в России произошла народно-демократическая революция. За эти четыре дня Россия ушла так далеко, что я не уверен, что Горбачев сумеет ее догнать.

С Как вы относились к Ельцину?

Много чего менялось. Его было жалко, когда на пленуме 1987 года они воевали с Горбачевым и вся горбачевская команда на него ополчилась (на октябрьском пленуме 1987 года Ельцин резко критиковал стиль руководства секретаря ЦК Е. К. Лигачева и грозил своей отставкой. В ответ получил резкую же отповедь в свой адрес от Горбачева, Лигачева, министра иностранных дел Э. А. Шеварднадзе и других. – Прим. ред.). Конечно, это фигура, с которой связывались надежды.

Вы разочарованы тем, как все начиналось, и тем, как все кончилось?

Разве что мне жаль того времени, упущенных возможностей. Мы подсказывали властям, как могли, что можно было бы сделать, – они этого не услышали или не смогли сделать в той реальности.

С У вас было в августе ощущение победы?

Было ощущение совместной победы. Хотя цели были у всех разные, наверное, но победа над путчистами – это однозначно была и наша победа, в том числе наша журналистская победа. Уже тогда сразу появились шутки, что путч мы сами организовали для того, чтобы стать популярными.

С Когда ощущение победы ушло?

В 1996-м, когда между Ельциным и Зюгановым началась борьба не на жизнь, а на смерть, вот тогда начался закат той романтической, революционной, я бы сказал, журналистики, чистой в своих побуждениях и стремлениях, которая просуществовала, собственно, недолго, наверное, с конца восьмидесятых по 1996 год. Конец ее понятен: информационные войны, слив компромата, все, что с этим связано. Если в 1991-м было почетно сказать, что ты журналист, сейчас лучше этого слова не употреблять. И на то есть причины, тут ничего не попишешь.С

Самые
активные дискуссии

Сказка о сказке

Сказка о сказке

О чём молчат мужчины

Погромы в Сантьяго перешли в открытый разбой

Погромы в Сантьяго. Комендантский час

СамоеСамое

?
А потом я завела бультерьера

А потом я завела бультерьера

Всего просмотров: 11378
Все новости