Валерий Сировский: 
Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство. Отрывки из книги

+T -

«Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» – по сути, литературный дебют семидесятитрехлетнего переводчика, художника, фотографа и декоратора Валерия Сировского. Повесть о своей учебе в суворовском училище он написал еще в середине восьмидесятых, а потом девять лет переписывал от руки, рисовал буквицы, маргиналии и отдельные миниатюры, превращая книгу в подобие средневекового иллюминированного манускрипта. Для издательства «Барбарис» эта работа Сировского – также дебют. Ирина Тарханова, дизайнер книг для коллекционеров и музеев, увидела в ней начало живого культурного проекта и отправную точку для нового издательства. Теперь этот невероятный труд вышел в свет. «Сноб» публикует отрывок

Поделиться:
Редакция благодарит издательство «Барбарис»
Редакция благодарит издательство «Барбарис»

Подошел к училищу. странная вещь: весь город сейчас мне кажется меньше, чем я его помнил. Улица Ленина когда-то казалась очень широкой, на самом же деле это узкая улочка. С училищем наоборот: оно казалось мне маленьким, а в действительности оказалось, что это огромное здание, выкрашенное грязно-желтой краской, с когда-то белыми колоннами, занимает почти весь квартал. (На юге России расстояние в городе измеряется кварталами. На вопрос: «Далеко ли рынок?» – отвечают: «Два квартала».)

Вхожу.

Пожилая женщина-вахтер спрашивает, что мне надо, а у меня дух перехватило. Невыносимо воняет мочой. Я вижу перед собой ажурную лестницу, вон там, под лестничной площадкой, стоял памятник Сталину, и пальма ласкала своими зелеными листьями белого генералиссимуса. Именно здесь я узнал о его смерти и горько плакал.

Извините, этот материал доступен целиком только участникам проекта «Сноб» и подписчикам нашего журнала. Стать участником проекта или подписчиком журнала можно прямо сейчас.

Хотите стать участником?

Если у вас уже есть логин и пароль для доступа на Snob.ru, – пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы иметь возможность читать все материалы сайта.

Комментировать Всего 18 комментариев

Как появилась эта неожиданная идея сделать манускрипт?

В восьмидесятых годах, когда совсем не было денег, я иногда читал лекции об итальянском кино: ездил по стране то от Союза кинематографистов, то от общества «Знание». И вот с этими лекциями я попал в Саратов, где ребенком почти десять лет учился в суворовском училище. Конечно, я захотел взглянуть на alma mater, я ведь так любил рассказывать, как там все было устроено. Подхожу к зданию – чувствую, что к нему и тянет, но и тормоз какой-то явно есть. Что такое? Потом понимаю: оказывается, я всю жизнь вру. Я всегда говорил, например, что там четыре этажа – а их только три. То есть начало уже нехорошее. И тут я понял, что обязательно должен зайти внутрь и проверить все до деталей, все наши тайные места, все зарубки под батареями, где мы что-то прятали. Но старуха на вахте меня не пропустила. Я был в ярости, при­ехал домой и буквально за неделю написал эту книгу. Выплеснул все, что не увидел. Но я понимал, что это не великая литература, поэтому решил сделать такую вот сумасшедшую вещь – манускрипт. Это символ того места, куда меня не пустили. И, конечно, дань ему.

Я так понимаю, что вы всю жизнь занимаетесь весьма неординарными вещами.

Просто я не могу одно и то же делать долго. Я обожаю эпоху Возрождения, провозгласившую, что человек может делать все. Я подумал: а почему же я не делаю, если все могу? Поскольку по образованию я переводчик с италь­ян­ско­го, я сначала переводил какие‑то книги. Но я не могу всю жизнь переводить, становиться знаменитым переводчиком – мне это не интересно. Люблю разнообразие. Например, как-то я прошел пешком вдоль реки Брента, и мне вдруг невероятно захотелось ее зарисовать. И я сделал рисунок размером пятьдесят метров. Это полная шиза. Такая же шиза сделать вот этот манускрипт, особенно сегодня, когда в школах собираются вообще исключить письмо от руки, а учить детей только печатать на клави­а­ту­ре.

Но почти все вещи, которые я делаю, я не стану повторять второй раз. Даже за очень большие деньги! То есть такую же книгу я больше не буду делать, потому что это маразм. Заметьте, я это понимаю. Но этим маразмом живет человечество.

Но все-таки, чтобы ввязаться в такой трудоемкий проект, помимо сиюминутного импульса нужен, наверное, еще какой-то мотив?

Вы знаете, я понимаю Александра Сергеевича с его «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!». Все-таки очень приятно делать вещи, которые потом тебе самому нравятся. Вот я смотрю на эту книгу и вижу, что сделана-то она очень даже неплохо. Смотрю на дневники сорокалетней давности и думаю: «Ну просто молодец».

Про ваши дневники мы еще отдельно поговорим. А сейчас хотел вас спросить про название книги – это ерничество?

Конечно, определенный подтекст, мол, «Ну, товарищ Сталин, спасибо, блин, тебе за все», здесь есть. Его просто не может не быть, поскольку жизнь была сволочная. Но, пока ты был ребенком, пока не начал думать, тебя не покидало ощущение счастья. Вообще, для недумающего человека диктатура – это идеальное социальное устройство. И при всех диктатурах, кстати, две вещи пестуются свято – цветы и дети: повсюду клумбы с надписями «Как счастливо мы живем» и окруженные заботой малыши. Я родился в Черниговской области в небольшом городке Бахмач. Вокруг были в основном крестьяне, а они привыкли довольствоваться малым. Я знал, что все счастливы, и у меня было отчетливое ощущение, что это счастье обеспечивает товарищ Сталин. Просто потому, что на каждом шагу я натыкался на его портрет. Когда я еще не ходил, а только ползал по полу, на моем пути то и дело встречалась газета, а в ней фотография Сталина. Он стал моей первой моделью: я непрерывно его срисовывал.

Так что особого ерничества в названии нет, есть воспоминание о детском ощущении.

Тем не менее вашу семью репрессии не обошли стороной.

Не обошли. Мой дядя случайно уронил бюст Сталина в клубе железно­дорожников и получил десять лет. А у него было десять детей... Это, конечно, была мощная встряска для мальчика, который жил счастливой жизнью при Сталине. Но настоящее разочарование пришло гораздо позже, наверное, лет в восемнадцать-­девятнадцать, и было оно сильнее, чем разочарование в первой любви.

В книге вы кратко рассказываете, как ваша мать каким-то чудом выбила квартиру в Москве. А как вы потом оказались в Саратове?

В одной из глав я вскользь упомянул моего двоюродного дедушку, который был адъютантом Фрунзе. Его тоже посадили, но потом выпустили, вернули все награды, выдали денежную компенсацию и так далее. Он жил на улице Воровского, сейчас это Поварская, а прямо напротив был московский военкомат. Так вот, он туда пришел и говорит: «Тут мальчик из провинции приехал, давайте его устроим в суворовское училище» (а мне нравилась форма, лампасы). И меня просто распределили в Саратов.

Вы работали синхронистом на самом высоком уровне – с Хрущевым, Брежневым. При этом вы переводили прозу и даже поэзию. Мало кому из переводчиков удается совмещать и то, и другое, и третье. А когда вы впервые поняли, что у вас способности к языкам?

Только в инязе. А попал я туда совершенно случайно. Вообще я не люблю драк, и единственным, кому я дал по физиономии, был мой взводный. За это меня выгнали из училища. Меня и моего приятеля. Мы вернулись в Москву и пошли поступать в институт, потому что иначе нас бы забрали снова в армию. Куда поступать, нам было все равно. Решили бросить монетку – вправо три остановки на метро ехать и там искать ближайший вуз или влево. В результате оказались в физтехе. Старичок-вахтер увидел наши упитанные суворовские рожи и говорит: «Ребята, вы зачем сюда пришли? Тут вон уже на втором курсе все лысые от радиации». Ну, мы бегом оттуда. На следующий день мой друг говорит: «Пошли в иняз». – «А что это?» – «Ты что?! Это же иностранные языки». Ну раз так, то пошли. Я поступил, а он нет.

А с синхроном… Меня этому не учили, и я не знал, что могу. Но заболел синхронист Валя Уваров, который должен был переводить в Кремле международный съезд профсоюзов, и почему-то вызвали меня. Привезли на черной «Волге», посадили в кабину – переводи. Это было впервые. Но оказалось, что у меня есть способность к синхрону. Откуда она взялась? Все просто: меня не особенно интересует то, что я перевожу. Ты становишься машиной, слугой, нулем и начинаешь шпарить. Я потом спрашивал у моего брата Эдуарда, одного из крупнейших в мире специалистов по проблемам мозга, что происходит у меня в голове, когда я сижу в кабине, передо мной телевизор, смотрю и перевожу докладчика, слежу за артикуляцией, но при этом переключаюсь на трансляцию знаменитой хоккейной серии СССР–Канада? Как это вообще возможно? Я хочу сказать, что мы о себе очень мало знаем. Сделать эту книгу ничего не стоит. Мы способны на невероятные вещи. Но мы себя не знаем, и мы ленивые.

Вы закончили работу над манускриптом в 1994 году и все это время искали издателя?

Мне несколько раз предлагали его издать, но штамповать манускрипт ради тиражей мне никогда не хотелось. Это все-таки штучный товар. Как-то я показал его Ирине Тархановой, книжному дизайнеру, с просьбой оформить это как книгу для коллекционеров, и с этого, представьте, началось новое издательство. Она увидела в моей книжке неожиданный культурный «многослой». Так она мне сказала. И добавила, что это не из области наивного искусства, а из области культурной практики. Я не спорил, мне понравилось. Вот так все сошлось. Мы договорились выпустить книгу малым тиражом и подготовили несколько вариантов манускрипта – в виде листов, вложенных в папку с отдельным текстом, в виде большой книги in quarto и маленькой книги для чтения на трех языках: русском, итальянском и английском. На италь­ян­ский я переводил сам – это моя благодарность судьбе за то, что она связала мою жизнь с Италией.

Вот уже сорок лет вы пишете уникальные дневники с рисунками, подклеенными билетиками, открытками, этикетками и прочими артефактами. «Барбарис» будет издавать их тоже?

Да, дневники готовятся к изданию. Может быть, это прозвучит слишком пафосно, но мне не дает покоя чувство исторической ответственности. Мы все свидетели чего-то. Вот, например, я прожил с такого-то года по такой-то и умер, был частью жизни других людей, частью жизни страны. И мне кажется, что кому-нибудь через сто-двести лет наверняка будет интересно узнать, что я видел. По крайней мере, я сам с удовольствием бы прочитал дневник какого-нибудь молодого человека, который жил триста лет назад. К примеру, мне ужасно жалко, что не могу прочитать дневник одной из моих прапрабабушек: она была Тышкевич, а эта ветвь польских королей владела чуть ли не половиной купален на Балтийском море. Царь приезжал к ней купаться.

Ваш друг Тонино Гуэрра тоже ведь приложил руку к этим дневникам.

Да, он увидел в них пустые страницы и заполнил их своими рисунками. В конце марта, вскоре после его смерти, в редакции журнала «Пинакотека» на Патриарших была выставка страниц манускрипта. Ирина Тарханова попросила рассказать о Тонино. Я был этому рад. Мне очень хотелось вспомнить о человеке, который прожил всю жизнь как новорожденный. Его не испортили ни война, ни лагерь, ни слава – он так до конца и остался ребенком, чистым и не защищенным перед этим подлым миром. Я принес с собой хлеб и оливковое масло – итальянский символ чистоты и совершенства, – и все собравшиеся могли как бы причаститься его памяти.

Эту реплику поддерживают: Iouri Samonov

СамоеСамое

Все новости