Евгений Попов: 
Скруджев. Рождественская песнь в прозе

+T -

Новый литературный номер журнала «Сноб» посвящен творчеству Чарльза Диккенса

Поделиться:
Иллюстрация: Юля Блюхер
Иллюстрация: Юля Блюхер

Самая актуальная из «Рождественских повестей» – это, конечно же, «Рождественская песнь в прозе», которая будет интересна всем, кто умеет читать книги и считать деньги. Трогательная история некоего мистера Эбинизера Скруджа, хищного пассионария из лондонского Сити, который ради карьеры пожертвовал семьей, друзьями, простым человеческим счастьем, – это и притча, и фантастика, и до боли реалистичный рассказ о том, как хороший, в общем-то, человек превращается…

Из газет

УВЕРТЮРА
Начнем с того, что один писатель – не станем уточнять кто: я, писатель Попов Е. А., или знаменитый персонаж многих других моих рассказов, тоже писатель, но по фамилии Гдов, а скорее всего, мы оба – получили заказ сочинить что-нибудь такое современненькое по мотивам Диккенса, еще одного писателя. Журнал «Сноб» ли выступил инициатором такой здравой идеи или жизнь подсказала всем нам сугубую креативность гуманистических сюжетов вечно живого Диккенса – опять же не станем уточнять, неважно это. А что вообще важно в этой нашей дивной и расхристанной современной жизни?

КУПЛЕТ ПЕРВЫЙ.
«Возьмемся за руки, друзья!»
А важно, что жил-был в столичном Кремле один Правитель одной таинственной страны, которая некогда являлась империей от моря до моря, а потом немножко скукожилась за счет Прибалтики и Средней Азии, как использованный презерватив. Но все равно выглядела настолько солидной, что ее даже приняли единогласно в ВТО, хотя по-прежнему слегка побаивались. Потому что вечно в ней что‑то случалось: то революция, то перестройка, то террор, то беспредел, то в космос собаку запустят, а вслед за ней человека. Да и как ее было не принять в ВТО? Страна богатая, столетиями ее разворовывали и разворовать до конца так и не смогли, еще много чего в ней оставалось, что ­плохо иль хорошо лежит, что и на Западе, и на Востоке, и на Севере, и на Юге сгодится.
Кстати, во избежание всем понятных недоразумений сразу же заявляем, что страна эта была вовсе не Российская Федерация, а совсем другая, выдуманная мной и Гдовым страна. Поэтому любое ваше умозаключение о сходстве этой существующей лишь на плоской бумаге страны с великой и рельефной Россией является клеветническим, давайте договоримся об этом на берегу, а не в Басманном, Мещанском или Хамовническом суде. Чисто случайным является также совпадение некоторых жизненных реалий отдельных персонажей этого текста с фактами биографии некоторых наших отечественных пассионариев, особенно если эти энергичные люди имеют возможность засадить в тюрягу кого, на сколько и за что хочешь – хоть за покражу нефти у самого себя, хоть за пение в неположенном месте, хоть за шпионаж в пользу Китая и выдачу этой некогда братской стране секретных данных, рассекреченных еще при царе Горохе.
Характерно, что и фамилия у этого Правителя тоже была как у царя Гороха, какая-то нерусская. Скруджев была его фамилия, хотя звали его, как и нашего президента В. В. Путина, Владимиром. А отчества у него не было, в этой стране отчества ни у кого нет, а то бы мы и отчество назвали, нам с Гдовым бояться нечего, потому что в Российской Федерации, где мы оба живем, после десятилетий гнета советского тоталитаризма теперь вот уж двадцать лет свобода без берегов, как у Роже Гароди, и зазря у нас никого не сажают. А если кто нефть у самого себя украл, продал в Азию несуществующие секреты или неправильно девушки пели в церковном хоре, то он сам во многом виноват. Ибо забыл простой, вечный российский постулат: жизнь – игра, ближний не спрятался, дальний не виноват.
Так вот, этот самый Скруджев жил в Кремле и числился Правителем таинственной страны. Умел, умел Володька выжимать соки, рвать жилы, крутить, крутиться, гнобить кого ни попадя в целях осознанной всеми нами необходимости процветания родной сторонушки. Умел и умен был Владимир Скруджев! И не человек это был, а, можно сказать, демиург с холодными руками и горящим как березовый костер сердцем, из которого еще никому не удавалось выгрести хотя бы самый малый уголек сострадания. Скрытый, замкнутый, одинокий, как говорится в народе, «себе на уме», он был знаменит своим отрицательным обаянием, и его кривая ухмылка не одну поли­ти­кан­ству­ющую дуру или соответствующего дурака бросала к ногам его пьедестала. Придя во власть довольно молодым, в малиновом пиджаке и гэдэ­эров­ских полуботинках, он с годами заматерел, окуклился, и душевный холод вкупе со временем сильно приморозил скопческие черты лица его. И даже выбритый кремлевскими брадобреями его сексапильный подбородок, реденькие волосики и кучковатые бровки, казалось, заиндевели от отрицательных температур Володькиной экзистенции.
Даже тепло улыбаясь, он всюду распространял вокруг себя леденящую эту атмосферу, которая превалировала и над Кремлем, и над всей страной даже в летний зной, что, кстати, может быть, даже полезно было этой стране, согласно учению русского философа-реакционера Константина Леонть­ева, который предлагал любое гниющее пространство, например российское, XIX века подморозить, да только его никто не послушал.
И зря. Нахлебались уже, сукины дети, не послушавшие Константина Леонтьева, нахлебаетесь и еще!
Впрочем, Владимиру Скруджеву ни мороз был не страшен, ни жара. Скруджева all that Jass ни грамма не колыхал. Никакое тепло его не могло до конца обогреть, никакой холод – окончательно заморозить. Потому что он всего себя отдал Родине, и в гробу бы он видал все эти атмосферные телячьи нежности, он их манал, как выражалась уличная шпана в его детстве, которое он провел среди народа да там и остался! С детства не чуждый физкультуре и спорту, он вполне бы мог неплохо сыграть при случае роль супермена в каком-нибудь хорошо костюмированном фильме, но его ждала другая роль – пасти человеков. К тому же он не очень нуждался в деньгах, у него их, на чем сходились и друзья его, и враги, было много. Очень много. Не то что у всяких там коммунистов, которые некогда правили СССР, а деньги считать не умели. Отчего и случилось то, что случилось.
Увы, но Скруджев, как и всякий другой великий человек, был одинок. Шли годы, и ведь никто и никогда не останавливал его на улице радостным возгласом: «Да это ты, что ль, Вовка, глазам своим не верю, в рот меня… How are you? Ё*нем по соточке?»
Более того, вся страна его боялась. Ни один нищий не смел протянуть ему руку за подаянием. Ни один ребенок не решался спросить у него сигарету. Ни разу в жизни ни единая душа не поздравила его с Днем Чекиста, и даже собаки трусили, когда неоднократно подкрадывались к нему, чтобы обоссать, хотя иногда им это все же удавалось сделать, несмотря на усиленно охранявшую его охрану. Говорю же, что все его боялись. Даже мы с Гдовым, если бы жили в этой стране, его бы тоже боялись.
И вы думаете, это огорчало его, что его все боятся? Очень глупо, если вы так думаете. Правитель Скруджев вершил свою жизненную миссию так, что любое искреннее желание сблизиться с ним казалось ему нарочитым и обусловленным лишь его высоким постом в иерархии Государства, а вовсе не его умом, изначальной добротой и другими превосходными человеческими качествами, которые он вынужден был тщательно скрывать, все время думая думушку о доверенной ему народом Родине.
И деньгами своими, которые он, прежде чем уйти «в политику», заработал исключительно честным трудом на золотых приисках и торговле апельсинами, Владимир не кичился тоже. Жил весьма скромно, все в том же Кремле, заняв крохотную каморку прямо за часами Спасской башни, отказавшись от всяких там вилл и других резиденций в пользу социальной справедливости и здорового, аскетического образа жизни. Спал на медвежьей шкуре, добытой им в уссурийской тайге в порядке самозащиты, и казался самым счастливым человеком на земле. Подробности своей семейной жизни не афишировал, отчего их никто и не знал, мы с Гдовым тоже не знаем, а если и знаем, то никому ничего не скажем. Нам, признаться, его отчего-то жалко иногда бывает до слез, хоть он и наш персонаж всего-навсего в данном контексте и тексте…
…Внезапно в каморке включился скрин-экран, размером три на четыре метра, и Правитель Скруджев получил неприятную возможность созерцать на этом экране прыщавую физиономию своего племянника Борьки-­диссидента, рослого кудрявого малого с бараньими глазами навыкат и высшим образованием.
– С наступающими праздниками вас, дядя Вова! Желаю вам хорошенько повеселиться во время тех счастливых дней отдыха, которые мы, оппозиция, вырвали у вашего правящего класса жуликов и воров во имя демократии, – нагло заявил он, приплясывая на легком морозце в окружении каких-то не то ряженых, не то полоумных молодых людей в грубых солдатских башмаках и разно­цветных масках с узкими прорезями для глаз…
– Пошел в жопу, – коротко отозвался Скруджев, который знал Борьку с той поры, когда тот еще сидел на горшке, а Скруджев – уже в Государственной думе.
– Зачем же сразу в жопу, – обиделся Борька. – Вот вечно вы, дядюшка, так, а у меня между тем есть к вам разговор важного государственного значения…
– Вздор! Чепуха! Как вам ловчее бабки пилить – вот они, все эти ваши «государственные разговоры», – проворчал Скруджев, выключая скрин-экран.
Немного помедлил и снова включил это чудесное изобретение отечественных ученых и производственников.
На экране вдруг нарисовался унылый малый, хлопающий ресницами и с преувеличенным вниманием, высунув от усердия язык, вглядыва­ющийся в глубину айфона или айпэда – мы с писателем Гдовым плохо разбираемся в этой новой навороченной электронике. По тоже совершенно случайному совпадению его звали Дмитрием, как и нынешнего российского премьер-министра Медведева Д. А.
Правитель некоторое время внимательно, незамеченный, следил за ним и лишь потом спросил вкрадчиво:
– Ты, Митя, совсем дурной, что ли, на голову стал, после того как я пообе­щал тебе, что когда-нибудь назначу тебя своим преемником?
– Это почему? – обиделся тот, кого он назвал Митей, убрав язык на место.
– По кочану и тьфу! – рассердился Скруджев. – Ты зачем, чихнот, разрешил Борьке со мной соединиться?
– Во-первых, выбирайте выражения, я государственное лицо и полноправный член правящего тандема, – вспыхнул «преемник». – А во-вторых, он действительно звонил по делу…
– Яйцо ты, а не лицо, – скривился Скруджев.
– …и для начала хотел поблагодарить вас за то, что вы не наложили вето на проведенный им через Думу закон о том, что теперь в новогодние праздники страна всегда будет не работать ровно десять дней и каждый житель ее теперь вечно будет получать на Рождество жареного гуся.
– Постой-постой, как это «проведенный им», когда его из Думы давным-давно выперли?
– У Бориса длинные руки, – многозначительно сказал Дмитрий и вдруг неожиданно не удержался от фрондерства. – И во многом руки эти конструктивные, а мысли отражают чаяния народные…
– Выгнать и тебя, что ли, на хер? – глядя на него, вслух раздумывал Скруджев. – Да уж больно ты честен, хоть и глуп. Пшел и ты домой есть гуся! С Новым годом, с новым счасть­ем! Привет семье!
– А нельзя ли нам после Нового года немножко прибавить демократии? – вдруг неожиданно для Скруджева попросил его собеседник. – А то все кому не лень про нас говорят, что мы скоро будем как Северная Корея.
Но лишь потемневший экран был ему ответом.
Однако Митя не загрустил. Он пока еще был молод и полагал, что мы все когда-нибудь увидим, как Чехов, небо в алмазах.
А мы его и увидим. Как Чехов. Разве кто-то в этом сомневается?
– Вздор! Чепуха! – снова повторил Скруджев, оставшись в одиночестве. – Хватит, как говорится, сопли жевать. Им ведь чем больше делаешь хорошего, тем больше получаешь от них кусков говна, от этих бандерлогов. Гусей жрать, винище трескать, десять дней ни хрена не делать, и чтоб им еще зарплату повысили «до пристойного европейского уровня»! Европейцы ё**ные! Ну почему, почему же такое случилось, что в нашей стране, которая некогда являлась империей от моря до моря да и теперь насчитывает более двадцати четырех милли­онов жителей, имеется лишь один честно работающий человек, и этот человек я? Все остальные в большей или меньшей степени ворье, коррупционеры, стяжатели, развратники, в лучшем случае – дураки. Вот будут все эти дни сидеть и пялиться в свой «зомбоящик», где мною специально для них разрешены на эти дни умеренные пошлость и бездуховность, лишь время от времени перемежа­емые проповедями святейшего о. Станислава Кундяева, бывшего поэта, да исполнением Государственного гимна на его слова восемь раз в сутки. Кундяев, между прочим, тоже хорош, батюшка, мля! Опять в какой-то скандал влип – не то с золотыми часами, не то с паленой водкой. С кем только не приходится работать! Но об этом позже, позже! Или никогда. Утро вечера мудренее!
И он, как Наполеон в шинель, завернулся в медвежью шкуру, собираясь предаться Морфею.
А в это время на улицах столицы было диво как хорошо! И вовсе даже не все люди «трескали винище», неправда это! Многие граждане катались на коньках, сочиняли к новогоднему застолью стихи и шарады, дамы прогуливали собачек, мужчины несли на себе груз новогодних елок, «шестидесятники» в предвкушении обильного ужина мурлыкали себе под нос песню своей юности «Возьмемся за руки, друзья», дети помогали им переходить через дорогу и получать пенсию в банкомате…

Извините, этот материал доступен целиком только участникам проекта «Сноб» и подписчикам нашего журнала. Стать участником проекта или подписчиком журнала можно прямо сейчас.

Хотите стать участником?

Если у вас уже есть логин и пароль для доступа на Snob.ru, – пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы иметь возможность читать все материалы сайта.

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое

?
Как мы перезимовали в Италии?

Как мы перезимовали в Италии?

Всего просмотров: 12380
Все новости