Сергей Николаевич: 
Музейное дело № 1. Ирина Антонова

+T -

Наша встреча все переносилась и откладывалась. Ирина Александровна занята… У Ирины Александровны совещание… Ирина Александровна сегодня в министерстве… Потом были чьи-то похороны, потом командировка в Италию… «Снобу» не отказывали в интервью. Со мной говорили по телефону предельно вежливыми голосами, но стена, выросшая вокруг ГМИИ им. Пушкина и его директора, казалась непреодолимой и непробиваемой. Ссылаться на былые интервью было бесполезно

Поделиться:
Фото: Арсений Несходимов
Фото: Арсений Несходимов

С Ириной Александровной Антоновой всегда так. То есть мы, конечно, знакомы, но ее манера не узнавать, а точнее, не удостаивать узнавания слишком хорошо известна, чтобы питать какие-то иллюзии на сей счет. Ответит – хорошо, не ответит – в общем, тоже не страшно. Может, устала, может, просто не в настроении, а может, и правда не узнала? Все-таки ей уже столько лет…

В самом присутствии Ирины Александровны Антоновой в российском культурном ландшафте есть что-то от грибоедовской Москвы, где, как известно, всем заправляли старые барыни. «Что станет говорить княгиня Марья Алексевна?» Кажется, финальный стон Фамусова докатился до сегодняшнего дня, чтобы отозваться далеким эхом в бурных дискуссиях о будущем коллекций Морозова и Щукина, Эрмитажа и Пушкинского музея.

Антонову принято бояться. Перед ней трепещут сотрудники, заискивают начальники. Ее благосклонной улыбки домогаются. Ее монологи не смеет прервать даже президент во время своей «прямой линии», когда вдруг все государственные и прочие дела разом куда-то отступили, а на первый план вышел вполне себе академический вопрос: быть или не быть Музею нового западного искусства, закрытому по приказу Сталина в 1948 году? И только потому, что Ирина Александровна взяла слово.

Я всегда восхищался, с каким профессиональным бесстрашием она обращается с микрофоном, как легко находит убедительный тон, как умеет точно формулировать, не оставляя камня на камне от аргументов своих противников. Знаю, что до недавнего времени она сама водила машину. И даже однажды стал свидетелем, как ее возил на мотоцикле вокруг Пушкинского музея знатный байкер Джереми Айронс. На умеренной скорости, конечно, под подобострастный смех музейных служительниц, высыпавших на крыльцо, но ведь отважилась, села, поправила юбку, обняла британца за широкие плечи и проехалась с ветерком! Только фотографы и успевали отщелкивать исторические кадры.

При всей своей респектабельной седине и строгих английских костюмах Ирина Александровна, конечно, дама лихая. Она любит скорость, резкие жесты, неожиданные повороты. Не слишком церемонится там, где можно без этого обойтись. Но при этом она всегда играла по правилам. Надо полагать, что и выступление на президентской «прямой линии» было согласовано и одобрено кем надо. Только эта «игра по правилам» позволила ей продержаться в кабинете директора ГМИИ им. Пушкина больше пятидесяти лет.

Когда я первый раз переступил его порог, то удивился, как мало в нем женского уюта, каких-то милых мелочей, по которым можно было бы судить о личности владелицы. Никаких семейных карточек в рамках, никакого красного дерева и антиквариата, столь уместного в музейных покоях. Все строго, без сантиментов. Только разросшийся фикус чуть смягчал казенную обстановку, да стопки книг по искусству, громоздившиеся на столах, напоминали о том, что это кабинет директора одного из самых прославленных музеев страны.

Единственное, что я сразу заприметил, это кофейную машину «Оливетти», укромно примостившуюся в углу, заваленном бумагами. Где-то в середине нашего разговора Ирина Александровна вдруг вспомнила.

– Нам подарили итальянцы кофейную машину, на которой получается вполне приличный кофе. Хотите?

Кофе был крепкий и горький. Сахар, кажется, не полагался. Молоко тоже. И разговор тоже получился с каким-то горьковатым привкусом. Музею нужны деньги. Только что сорвался отличный проект, посвященный искусству ар-деко, который можно было легко привезти из Англии. Ничего подобного в Москве никогда не выставлялось, но денег у Минкульта нет, у ГМИИ – тем более. Скоро все экспонаты разбредутся по другим музеям и частным коллекциям, и больше их не собрать.

Было понятно, что Ирина Александровна внутренне уже простилась с этой выставкой, как с вещью, сданной в комиссионку, но при этом я видел, как ее изящные, ухоженные руки без колец продолжали тянуться к каталогу английской выставки. Как она его трогала, листала, поглаживала, как будто не в силах была признать свое поражение. До последнего продолжала надеяться, что вдруг ей в голову придет какая-нибудь гениальная идея или само собой возникнет чье-то спасительное имя. «И надо-то всего двести тысяч фунтов», – вздыхала она, то отодвигая каталог, то опять придвигая его к себе.

Но у меня не было двухсот тысяч фунтов и даже мысли, откуда их можно взять, поэтому шансы хоть чем-то заинтересовать Ирину Александровну были равны нулю. Она из породы женщин, чьи желания должны выполняться сразу, при первом же намеке. Никаких проволочек и жалких объяснений, почему это невозможно. В такие моменты ее серые глаза приобретают стальной оттенок, а голос становится бесцветно-любезным, как в автоответчике. Только один раз за время нашей беседы он потеплел. Это когда я спросил, какой у нее любимый город.

– Венеция, – ответила она без долгих раздумий.

И тут же вспомнила, как однажды утром оказалась на площади Сан-Марко и удивилась, что ее преследует звук чьих-то каблуков, а потом только сообразила, что это ее собственные каблуки. И что на Сан-Марко она совсем одна.

– Такого не бывает! – воскликнул я.

– Со мной только так и бывает, – ответила она ахматовской формулой с усталой усмешкой.

В этот момент в нее легко можно было влюбиться. Что, собственно, и происходило со многими известными мужчинами, попадавшими под ее чары. Тут и старенький Марк Шагал, радостно сиявший васильковыми глазами при одном упоминании ее имени. И сумрачный Рихтер, в обход законной жены и главной наследницы Нины Дорлиак доверивший ей судьбу своих картин, и экспансивный итальянец Франко Дзеффирелли, предлагавший ей при всем честном народе выйти за него замуж. И даже мужеподобная Энни Лейбовиц застенчиво призналась, что надела платье на собственный вернисаж в Пушкинском музее только для того, чтобы понравиться Ирине Александровне.

Могу легко представить, что и щукинский внук, учтивый француз Андре-Марк Делок-Фурко тоже пополнил ряды антоновских поклонников. Ведь не Эрмитажу, а именно ГМИИ им. Пушкина он подарил символическое право распоряжаться коллекцией деда: «Я отношусь с симпатией к мечте Ирины Александровны Антоновой вернуть к жизни лучший и богатейший из когда-либо существовавших музеев современного искусства – ГМНЗИ (1919–1941). Кроме того, идея госпожи Антоновой означает отмену преступного приказа Сталина 1948 года. Аналогична и цель моей семьи – добиться отмены российским правительством указа Ленина 1918 года, разграбившего коллекцию Щукина. Как я могу в такой ситуации не поддержать усилий госпожи Антоновой?»

Иллюстрации: Светлана Дорошева
Иллюстрации: Светлана Дорошева

Наверное, если бы Ирина Александровна была просто музейной партайгеноссе, какой ее часто представляют недоброжелатели, то ничего бы этого не было. Но она – женщина. Со своей тайной, со своими страстями и драмами, со своей сложной жизнью, которая только угадывается по отдельным репликам и деталям. Например, на выставке, посвященной столетию ГМИИ, в Белом зале в одной из витрин были выставлены рядом два служебных пропуска и две записи в трудовых книжках, помеченные 1945 годом: ее и Евсея Иосифовича Ротенберга. Он был ее мужем, учителем. Выдающийся ученый, знаток и исследователь западного искусства. Лишь в канун своего недавнего юбилея она позволила себе признаться: «Если я сегодня что-то начинаю понимать в искусстве и в жизни, то это его заслуга».

Ни в одном интервью она ничего не рассказывала о своей семье. О маме, которая дожила до очень преклонных лет и с которой она была всю жизнь очень близка. О сыне, который давно болен. Все личное отсечено и закрыто от посторонних глаз. А когда «Первый канал» попытался что‑то сказать на эту тему, пресс-служба музея молниеносно отреагировала, выпустив официальный меморандум наподобие тех, с которыми выступает Букингемский дворец, когда оказываются затронуты личные интересы Ее Величества. Никто ничего не должен знать. Никто не должен приближаться слишком близко.

Есть только ее Музей. Есть только образ непреклонной, строгой дамы с двумя нитками жемчуга на шее, который она создавала десятилетиями и прочно внедрила в сознание просвещенной публики. Другой Антоновой никто себе и не представляет.

Но я ее видел однажды. Без жемчугов. После тяжелой дороги (она, как всегда, сама была за рулем). Нагруженная неподъемными сумками, кошелками, она медленно шла к подъезду подмосковного дома отдыха «Лесные дали», где проводили каждое лето ее муж и сын. И это был тот случай, когда она точно не хотела, чтобы ее узнавали. И бросаться помогать ей тоже необязательно, хотя поначалу у меня и был такой порыв.

Ирина Александровна не из тех, кто готов переложить на кого-то бремя своих обязанностей, ни личных, ни служебных. Она за властную вертикаль, по-другому у нее не получается. Так уж устроена наша российская жизнь: или ты самодержец, или никто. Сколько лет на моей памяти ведутся разговоры о ее преемнике. То называли имя Елены Гагариной, дочери первого космонавта, бывшей младшей научной сотрудницы ГМИИ, возглавляющей теперь Музеи Кремля. То в качестве дофина фигурировал заместитель Антоновой по науке Михаил Каменский, теперь отвечающий за российское отделение Sotheby’s. Сегодня все чаще произносят имя Зельфиры Трегуловой – авторитетного и деятельного профессионала, которому давно уже тесно в кремлевском заповеднике. Сама Ирина Александровна хранит по этому поводу многозначительное молчание, хотя и дает время от времени понять, что об операции «Преемник» думает и даже будто бы у нее припасена какая-то кандидатура. Не удивлюсь, если и это окажется очередным фантомом. Самодержавная власть плохо приспособлена для процедуры отречения. Только через кровь, только через войны, битвы, интриги. После смерти.

И хотя из всех сиятельных экскурсантов, которых когда-либо Ирина Александровна водила по музею, ей самой по-человечески больше всего понравилась бывшая королева Нидерландов Беатрикс, последовать ее примеру – добровольно отказаться от престола – она вряд ли отважится. Скорее ей ближе позиция Елизаветы II: быть королевой – пожизненная работа. Кстати, они по возрасту близки. Одно поколение, чья юность пришлась на войну, обе имеют воинское звание, обе отлично разбираются в автомеханике, обе с разницей в один год вышли замуж. Один раз и на всю жизнь. И эти бесконечные обязанности, и чувство долга, и гордая невозмутимость в любых обстоятельствах, и седая укладка с раннего утра, волосок к волоску. И, конечно, одиночество. Потому что королева все равно одна, даже когда всю жизнь ее сопровождает раболепная свита и принц-консорт всегда на полшага позади.

Кстати, в таких вопросах, как реституция или наказания нацистским преступникам, установки королевы Великобритании и директора Пушкинского музея поразительно схожи: одна так и не подписала помилования Рудольфу Гессу, другая так и не отдала трофейное золото Трои. И в том и в другом случае все предельно ясно. Не забудем, не простим. Отказ помиловать нацистского главаря, как и невозвращение ценностей, – это зарубки на память, предостережение всем. Не можете обойтись без войн – знайте, что за этим последует неминуемая расплата. Антонова так и говорит: «Пока у нас будет золото Трои, немцы будут помнить, что была война и что они ее проиграли». Женщина, закончившая войну в звании сержанта медицинской службы, имеет на это право.

Но вот имеет ли она право требовать от Эрмитажа возвращения коллекций французской живописи, собранных московскими купцами Щукиным и Морозовым, – еще большой вопрос. Хотя, конечно, увидеть своими глазами целиком «иконостас» из всех полотен Гогена, как они располагались когда-то в особняке на Пречистенке, – это абсолютный восторг и счастье. Те, кто это застал, забыть не могут до сих пор.

Вот мнение одного из крупнейших наших искусствоведов Майи Туровской: «Что касается ГМНЗИ – я целиком на стороне И. А. Дело в том, что в этом музее я провела немало времени из моего школьного детства. Я даже помню развеску, конечно, в общем, в целом. Я чуть не плакала, когда музей разделили и раздали. Но я за возвращение по другой, гораздо более существенной причине.

Это ведь не просто сумма картин, которые можно распределить по разным экспозициям. Это, можно сказать, подвиг конкретных, не профессиональных, но тем более талантливых людей. Их личный выбор, когда никто еще эти картины не покупал и не ценил. Щукин сам ездил в Улей (квартал художников в Париже на Монпарнасе. – Прим. авт.), сам выбирал полотна, вешал у себя, и если вещь ему не надоедала, кажется, за месяц, то он ее покупал. Приглашал к себе русских художников, показывал им новинки с Запада. Поддерживал всяких бедных Пикассо, не говоря уже о Матиссе, которого долго содержал. Он опередил галереи (тот же Эрмитаж!). Для меня этот музей, который однажды уже был конфискован, – память об отечественных гениях-самородках, бывших своего рода художниками собирательства, истинными меценатами, а не инвесторами в выгодный бизнес, как это делается сегодня. И уж точно не манипуляторами и не продавцами воздуха. Мне кажется, надо уважать собственную историю и ее «замечательных людей». Вы же не станете раздавать Третьяковку, потому что это могло бы украсить другие музеи. Пишу не с потолка, а как преданный посетитель этого дважды уничтоженного собрания (двух собраний!)».

Иллюстрации: Светлана Дорошева
Иллюстрации: Светлана Дорошева

Впрочем, кроме ностальгических воспоминаний и чувства долга по отношению к легендарным коллекционерам И. А. Антоновой, похоже, владеют и вполне практические соображения. После того как ГМИИ получил на свой баланс целый квартал старых и малопригодных для выставочной деятельности зданий на Волхонке, незамедлительно встал вопрос: а что там делать? Ну да, фонды, ну да, депозитарий, музей частных коллекций, лекторий… Ну а что показывать-то будете? Учитывая закупочную политику Минкульта, ничего дорогостоящего и выдающегося в ближайшем будущем не предвидится. Меценаты-олигархи тоже не спешат расставаться со своим добром, тем более что будущий статус и судьба их коллекций остается непонятной. То ли разделят, то ли спрячут, то ли пошлют?

И тогда повисает закономерный вопрос: кому нужны все эти тысячи квадратных метров? Что на них делать-то? Вот Ирина Александровна и рассудила, что лучшей возможности заселить первоклассными шедеврами отвоеванную у Москомимущества Голицынскую усадьбу у нее (да и ни у кого!) больше не будет. И почему бы тогда не соединить поделенную коллекцию ГМНЗИ в одном музейном пространстве? Тем более что, предчувствуя сопротивление питерских коллег, Антонова сразу заявила, что сама на руководство этим музеем не претендует. И вообще не оперирует частнособственническими музейными интересами, а смотрит на проблему глобально, как и полагается государственной даме, повидавшей на своем веку много генсеков и начальников. В интересах России!

Есть тут еще один момент, который Ирина Александровна, как опытный стратег, тонко почувствовала и постаралась использовать. Мы живем в эпоху «воссозданий» (точное наблюдение петербургского искусствоведа Аркадия Ипполитова). Испытывая явный недостаток в оригинальных идеях, пафос путинского правления сегодня во многом сводится к бесконечному воссозданию имперского великолепия былых времен, несбыточного и невозможного, как сон о «России, которую мы потеряли». Но выясняется, что с нынешними ценами на нефть и при правильной организации денежных потоков возможно все: и новодельный храм Христа Спасителя – памятник лужковскому благочестию, и президентский Константиновский дворец со специально выкупленной для него коллекцией Ростроповича и Вишневской, и Летний сад, замурованный в выкрашенные заборы и решетки, и турецкий мраморный фальшак исторической сцены Большого театра – все это явления, в сущности, одного порядка, куда легко и естественно может вписаться и «воссоздание» ГМНЗИ со всеми своими матиссами и гогенами.

К тому же Россия сегодня – это страна старых женщин. Они – главный путинский электорат. Его опора и любимый контингент. Их выслушивают, им повышают пенсии, им устраивают всенародные бенефисы, их сажают в президиумы и награждают бесплатными путевками. Какая там молодежь? Какие инновации? Забудьте! Главная героиня наших дней и основной объект государственных забот – бабушка-ветеранша, все претерпевшая, всех пережившая. Верная, преданная и благодарная до гроба. Ну как такую обидеть? Вот и дал распоряжение президент, чтоб до 15 июня все было решено. А главное, чтобы Ирина Александровна осталась довольна.

Конечно, после «прямой линии» вой поднялся страшный! Питерская интеллигенция встала на дыбы, призвав под свои знамена все дееспособное население, включая последних блокадников и спортсменов «Зенита». Если раньше в чьих-то темных головках и были планы по-быстрому потрафить московскому начальству, то теперь стало ясно, что пикетов и скандала не избежать. Музейное сообщество, воспитанное в почтении к любым инициативам И. А. Антоновой, замерло в страхе и растерянности. Минкульт спешно собрал совещание всех главных директоров российских музеев с участием представителей обеспокоенной общественности. Все ждали, что будет бой. Но боя не было.

Была одна женщина против целой толпы мужчин, годившихся ей в сыновья, а иные даже во внуки. Это уже был даже не Грибоедов, а Фридрих Дюрренматт. «Визит старой дамы». Второй акт, где миллионерша Клара Цаханассьян требует от города покаянной жертвы в виде своего бывшего возлюбленного.

Кто-то пытался ей объяснить, что сама эта идея противоречит 54-му закону о музейной коллекции, которая должна оставаться неделимой… «Но я и предлагаю коллекцию воссоединить, слить разрозненные части в одно целое», – парировала Ирина Александровна. Кто-то запугивал глобальной «музейной реституцией», которая приведет к всеобщему музейному переделу. «Никакого передела. Никакой реституции, – отчеканила Антонова. – Музей уничтожило государство, оно и должно его возродить». Кто-то нудно твердил про нелегитимность самого собрания ГМНЗИ, которое состояло из экспроприированных картин, на что она только насмешливо отмахнулась: «Следуя этой логике, Эрмитаж надо отдавать царской фамилии. Наследники Романовых еще живы!» Ей пытались втолковать, что в условиях нынешнего финансирования Пушкинскому музею придется трудно без своих импрессионистов, которые составляют самую важную часть собрания. «Да, мы на это готовы, потому что понимаем, что это принесет музейному делу!» – не сдавалась Антонова. Кто-то пытался подловить ее на том, что концепции нового музея у нее нет, помещения нет, кадров нет, что одно только строительство здания обойдется в астрономические суммы, которые можно с умом и толком потратить на приобретение той живописи, которой так не хватает в отечественных собраниях. Бесполезно!

Чем больше сердитых и правильных слов неслось с министерской трибуны в адрес бессменного директора ГМИИ, тем лучезарнее становилась ее улыбка, тем насмешливее интонации, тем находчивее реплики в ответ. Похоже, она наслаждалась этим «праздником непослушания», который ее молодил, придавал новые силы, приливал нежным девичьим румянцем. Недаром она так часто повторяла, что в детстве мечтала стать цирковой акробаткой. И вообще, для музейной работы не очень подходит потому, что любит быстрый результат, а не нудные сидения за библиотечным столом. А тут результат был налицо: толпы корреспондентов, десятки телевизионных камер, насупленный Пиотровский, перепуганные чиновники, зарвавшиеся коллеги, столько лет ждавшие этой минуты. Даже на посторонний взгляд было видно, что подданные впервые взбунтовались против своей королевы, а та и не собирается этого замечать.

Что? Разве это бунт? Нет, всего лишь «весеннее обострение». Для начала пусть эти мальчики и девочки поучатся хорошим манерам, а потом уже объясняют, что она неправа. Ведь это просто смешно – требовать сейчас какие-то концепции или пугать ее историческим прецедентом. Она сама и все шестьдесят восемь лет, которые она отдала одному музею, и есть самый что ни на есть уникальный прецедент в истории российской культуры, который уже никому больше из них не повторить. Так о чем же можно спорить, господа?

И только однажды она не нашла что возразить, что ответить. Когда на сцену вышел самый молодой участник дискуссии, Василий Церетели, внук хозяина того самого особняка, где когда-то был ГМНЗИ, и с неподражаемой примирительно-извиняющейся интонацией, которая бывает только у грузин, сказал.

– Ирина Александровна, вы же знаете, что открытие любого музея – это праздник. Но если это будет праздник не для всех, если хоть кто-то на нем будет чувствовать себя обиженным или обворованным, то ничего не получится. Ни праздника, ни музея.

На это она только недовольно пожала плечами и демонстративно углубилась в свои бумаги, всем своим видом давая понять, что ей сейчас не до праздников. У нее есть дела и поважнее.

P. S. Эта статья уже была написана, когда мне торжественно объявили по телефону, что Ирина Александровна готова меня принять. Мы встретились в том же кабинете, под тем же фикусом, что и несколько лет назад. Пыл министерских баталий уже успел немного остыть, и Антонова держалась со спокойным безразличием человека, от которого уже ничего не зависит. Вопрос поставлен, механизм запущен – что тут еще можно добавить?

– Это был самый великий музей из всех, какие я видела в своей жизни. Ни одно собрание искусства начала ХХ века не может с ним сравниться. К тому же это репрессированный музей, который так и не был реабилитирован ни при советской власти, ни после. Разве это можно так оставить? Не вижу я здесь и какого-то непоправимого урона Эрмитажу. Энциклопедическое собрание – это неплохо, но время музеев-гигантов закончилось. Это мировая тенденция. Вот недавно Лувр передал часть своих коллекций музею города Мец, а Лондонская национальная галерея поделилась шедеврами с провинциальными английскими музеями. И никто по этому поводу не устраивает протестных кампаний. Жизнь меняется, и музей должен меняться вместе с ней.

– Мне всегда хотелось вас спросить, кто ваша героиня в жизни?

– Жанна Д’Арк (без запинки).

Полный текст интервью с И. А. Антоновой читайте здесь.

Читайте также:

Наталья Семенова: Операция ликвидация. Как уничтожали Музей западного искусства

Юрий Аввакумов. О проекте Государственного музея нового западного искусства

Музейное дело № 1. Михаил Пиотровский

Комментировать Всего 6 комментариев

поправка: филиал Лувра находится не в Меце, а в Лансе, в Меце - филиал центра Помпиду

Эту реплику поддерживают: Виталий Комар

По-моему, блестящая статья. Спасибо Вам большое.

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков, Ксения Чудинова, Игорь Тян

Спасибо за умное и полемическое интервью с этой уникальной женщиной. Профессионализм высокого класса.

По-моему, хорошо видно, как ум и величие оборачиваются демагогией. "Время музеев-гигантов закончилось. Это мировая тенденция": Россия вне мировых тенденций. Ирина Александровна хочет повернуть Россию к миру? Тогда не надо обращаться к Путину-Путину и прислушиваться к коллегам. Беда в том, что не-гигант не получит необходимых денег. И что за безответственность? Я, мол, создам музей, а как он будет жить - не моё дело? Истинно, Дюренматт.

Дорогой Сергей! Только сейчас увидел Вашу статью об Антоновой.Давно не читал подобных текстов. Хочу поддержать Вас. Мыслите Вы ясно! И прекрасно излагаете! Я ожидал  шквал откликов! Хотя бы в защиту Антоновой! И за 10 дней всего четыре? Что же интересно Вашим читателям и участникам "Сноба"? Ведь речь не только об уникальной личности, а об общественном явлении. Один из антоновских поклонников, князь Н.Д.Лобанов-Ростовский ( о нём  я написал книгу "Дерзкие параллели"), много рассказывал мне об Ирине Александровне, делавшей в своё время невозможное, только чтобы познакомить советских людей с  его коллекцией "Русская театральная живопись". Но увидеть эту непреклонную строгую даму на фоне фикуса в  костюме цвета и покроя моей 100-летней мамы, почувствовать  стальной блеск антоновских  глаз, услышать голос и ощутить уставшую усмешку настоящей большевички, музейной партайгеноссе - мне, читателю,  как-то сделалось не по себе! "Всё личное отсечено и закрыто... Есть только Музей!"... читай - Завод, Колхоз, Партия! Это какой-то забальзамированный исторический тип советского деятеля. Я не мог поверить, что такое ещё существует! Суслов в юбке! Я его видел однажды в двух шагах от меня идущим  пешком по улице Герцена  в Кремль. От одного его взгляда сквозь очки я похолодел!...  Судя по статье, И.А.Антонова - это  масштаб личности времён Великих Революций! Жутковато же  именно потому, что в статье ни слова осуждения. Факты, события, сочувствие, сожаления - это всё, что  позволил себе автор в общении со своим суровым героем. Высший класс публицистики! Браво, Сергей! Спасибо

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков, Ольга Сушкова

Из писем друзей

"Интересно еще и то что Щукин с Морозовым планировали открыть в Москве публичные галереи имени себя, по образцу Третьяковской. И эти музеи недолго существовали -  http://clck.ru/8j67K

 Воссоздавать надо бы не музей нового зап искусства, а именно эти музеи. Эти люди достойны такого отношения. Скажем, в музее Метрополитен коллекции соблюдаются, коллекция Лемана там вообще организована как музей в музее. 

То есть строго говоря, музей Нового западного искусства это тоже двусмысленное образование. Расчленить коллекцию эрмитажа сегодня не получится. Правильно было бы и в Эрмитаже, и в пушкинском, скомпоновать коллекции по авторству коллекционеров и вывесить не только шедевры, но и все то что было там кроме живописи, и дополнить это именем на стенке, чтобы почтить память тех кому Россия обязана одним из самых значительных мировых собраний французской живописи. Третьим, по значению, после собственно французского и американского."

ЛешаН

Эту реплику поддерживают: Надежда Рогожина

Самые
активные дискуссии

Зазеркальный анекдот

Зазеркальный анекдот

Один на всех и все на одного

Лукашенко, ты не крут

Быть (мужчиной/женщиной). Или не быть?

Агония картофельного фюрера

СамоеСамое

Все новости