Андрей Аствацатуров:
Дача, лягушка и шахматы

+T -
Поделиться:
Фото:Jonas Bendiksen/Magnum Photos/Grinberg Agency
Фото:Jonas Bendiksen/Magnum Photos/Grinberg Agency

Негативная диалектика

Дети обычно появляются на свет не вовремя. В тот момент, когда всем вокруг решительно не до них. Я это выяснил на собственном опыте, потому что родился на неделю раньше, чем было запланировано. Мало того, я испортил маме, папе, а заодно всем родственникам семейный праздник. Они в тот раз съехались в Комарово и отмечали на даче чей-то день рождения.

Дачу еще в 1959 году купил мой дед, член-корреспондент Академии наук СССР. До этого она принадлежала одному товароведу. Тот ее строил, чтобы потом сдавать жильцам, но ничего не получилось. Доходами товароведа, так рассказывала гостям бабушка, неожиданно заинтересовались правоохранительные органы. Им показалось странным, что человек со скромной зарплатой советского служащего приобрел в личное пользование сначала машину, а потом дачу. Товаровед, надо сказать, проявил завидную проницательность. Почувствовав к себе этот интерес, он решил поскорее избавиться от излишков собственности. И вот однажды весной он повез деда на своей «Победе» в Комарово – осматривать будущую дачу.

Большой деревянный дом привел деда в полный восторг, и он сразу поспешил зайти внутрь. Здесь все выглядело внушительным, добротно сколоченным, построенным на совесть. Дед обошел три просторные комнаты на первом этаже, заглянул на веранды. Таких светлых и широченных веранд он никогда прежде не видел.

– Тут внизу мы сделаем гостиную и мой кабинет, – громко произнес он, оглядывая высокие потолки. – А на этой веранде будет столовая.

Товаровед, стоящий рядом, серьезно кивнул, давая понять, что эту идею он целиком разделяет. Вообще-то веранды он строил с другой целью – чтобы полезная площадь дома была больше, а платить государству поменьше: в официальных бумагах веранды числились как нежилые помещения и налогом не облагались.

Поднялись на второй этаж. Туда вела прямо из прихожей широкая лестница с массивными деревянными перилами и маленькими резными столбиками. Деду она показалась проявлением дурновкусия. Он поморщился, но деликатно промолчал. Однако комнаты и веранды второго этажа тотчас же вернули ему хорошее расположение духа. Из окон открывался великолепный вид на лес.

– Очень удачная планировка, – похвалил дед товароведа. Тот вздохнул и заставил себя улыбнуться.

Дед вышел на полукруглую веранду второго этажа, открыл одно из окон и выглянул наружу еще раз, теперь уже сверху оглядеть свои будущие владения. Вокруг стелился сосновый лес, и в воздухе ощущался свежий хвойный запах. Огороженный аккуратным забором сад, куда ­робко, протискиваясь лучами сквозь высокие стволы деревьев, проникало солнце, вернул деду какое-то давнее детское чувство, пережитое некогда слишком поспешно. Почему-то вдруг вспомнилось, что совсем рядом в литфондовском домике поселилась Ахматова, с которой они давно не созванивались. «Теперь с Анной Андреевной будем чаще видеться…» – подумал он.

– Давайте, Виктор Максимович, я вам машину заодно продам? – предложил товаровед. – ­Марки «Победа».

– Что? – не понял дед. – Машину? Какую еще машину? Зачем?

Он отрицательно покачал головой. Дача в Комарове ему была нужна – выбираться летом за город, наслаждаться природой и общением с Анной Андреевной, а машина, тем более устаревшей марки, не нужна. Его возил на казенной «Волге» личный шофер.

Машину товаровед продать так и не смог. Вскоре к нему нагрянула ревизия, потом был арест, суд, и «Победу» конфисковали в пользу государства. Как собственность, приобретенную на нетрудовые доходы. Но от дачи к тому моменту товаровед уже успел отделаться.

Именно там, на даче, купленной дедом у товароведа, я и предпринял попытку появиться на свет.

Многочисленные родственники, приехавшие к деду в Комарово, как уже говорилось, дружно справляли семейный праздник. Они весь вечер сидели внизу на веранде, которая все-таки стала столовой, много ели, пили и веселились. В какой-то момент к ним даже присоединился поэт Иосиф Бродский. У друзей, объяснил Бродский, только что родила кошка, и он зашел узнать, не захотят ли тут взять котенка. Этого котенка, развивал свою мысль Бродский, он сам назвал Мисси, в честь реки Миссисипи. Все за столом умилились и сразу же положили Бродскому еды. В благодарность он стал читать свои новые стихи. За столом воцарилась благоговейная тишина. Бродского слушали очень внимательно. Он все больше вдохновлялся, вспоминал старые стихи, давно не читанные…

Но тут у мамы все началось. Пришлось срочно вызывать скорую и везти ее в роддом.

Сейчас, когда мне уже сорок лет, я на дачу приезжаю редко и с родственниками почти не общаюсь. Дедушки-бабушки давно умерли. Папа бережет нервы, и если слышит в телефоне мой голос, тут же вешает трубку. А все остальные, дяди, тети, двоюродные братья и сестры, меня недолюбливают и предпочитают сторониться. Их можно понять. В тот раз я им не дал довеселиться и послушать великого поэта. Ну что ж… Я не жалуюсь. Если человек так невпопад начинает свою жизнь, то от него в самом деле лучше потом держаться подальше.

Роддом, куда отвезли маму, находился в соседнем Зеленогорске. Серый кирпичный брусок, неуклюже втиснутый между соснами местным градостроителем. Туда же на следующий день приехали папа и бабушка. Они сидели в широком вестибюле и несколько часов томились тревожным ожиданием. В углу вестибюля находился большой бюст Ленина, а перед ним стояли горшки с цветами. Слева от Ленина на белой стене висело объявление:

 

ВНИМАНИЕ!

ДЕТИ ВЫДАЮТСЯ ОТЦАМ ТОЛЬКО В ТРЕЗВОМ СОСТОЯНИИ!

 

Бабушка каждую минуту запускала дрожащие пальцы в сумку, где был припрятан валидол, а отец то открывал, то закрывал книгу, которая лежала у него на коленях. Книга называлась «Негативная диалектика». Ее написал философ Теодор Адорно. Папа, сколько я себя помню, постоянно цитировал этого философа и отзывался о его книгах с неизменным уважением. Адорно умер через месяц после того, как я родился. Он всю жизнь ненавидел государство и с нетерпением ждал революцию. Когда революция действительно началась, студенты ворвались в институт, где работал Адорно, и все там разгромили. Адорно вызвал полицию. Студентов увезли куда следует, а сам Адорно был так потрясен случившимся, что вскоре умер.

Мой отец, сидя в вестибюле роддома, конечно, не мог знать, как сложится судьба любимого философа. И хотя на коленях у папы лежала книга «Негативная диалектика», мысли его были заняты совсем другим – перспективой моего появления на свет. Наконец вышла медсестра, торжественная как поздравительная открытка, и сообщила, что родился мальчик. Папа от ее слов страшно разволновался. Он тут же забыл про бабушку, про Теодора Адорно, про негативную диалектику и побежал на улицу к телефонной будке звонить друзьям. Друзей у папы было много, но у них у всех, как назло, не отвечал телефон. Единственный, кто поднял трубку, был папин лучший друг Виктор Топоров. Он учился вместе с ним на немецком отделении филологического факультета, носил бороду и писал на однокурсников обидные эпиграммы.

– Витя! – с ходу закричал папа. – Слушай новость! У меня…

– Погоди, Лёня, – сдержанно прервал отца Топоров. – Во-первых, я не глухой, так что кричать не надо… Во-вторых, я тебе сам собирался позвонить… и вот по какому делу…

– Витя! Я из автомата… из Зеленогорска… у меня…

– Ты дашь мне договорить или нет? Я тут на тебя эпиграмму написал. Вот послушай. «Выйдя из уборной…»

– Сын родился! Понимаешь?!

В трубке повисло уважительное молчание.

– Ну, ты… – Топоров, видимо, серьезно обдумывал услышанное. – Знаешь… ты прямо сперматозавр какой-то… честное слово!

– Кто? – не расслышал папа. – Давай через неделю приезжай к нам на дачу! Отпразднуем! Всё… пока…

– Поздравляю… – тихо сказал Топоров, скорее уже сам себе, и повесил трубку.

В эпиграмме, которую он тогда сочинил, были такие слова:

«Выйдя из уборной,

Не забудь сказать:

Теодор Адорно

Тоже мастер срать».

 

Путевка в жизнь

Папин друг Виктор Топоров был первым человеком из незнакомого мира, кто меня увидел.

Говорят, что первая в жизни встреча – самая значимая и что именно она определяет дальнейшую судьбу человека. В самом деле, очень важно, кто тебя заметит первым и кто тебя благословит. И еще важно, как именно он тебя благословит. Пушкина, как вы знаете, первым заметил ­Державин, любимый поэт Бродского. Он приехал в Царское Село, вышел к лицеистам и увидел Пушкина. И сразу понял: гений, наше всё. Обнял, расцеловал, старчески прослезился и, в гроб сходя, благословил.

Меня первым заметил Виктор Топоров. Он приехал к нам на дачу ровно через неделю после того, как мама вместе со мной вернулась из роддома.

– Вот, Витя, смотри, какой у нас Андрюшенька родился, – умилялась мама.

Папа, мама и Топоров поднялись на второй этаж в комнату с зелеными обоями и стояли у моей детской кроватки. Я, скукоженный, крепко спал в коконе из пеленок. Мама, чтобы произвести на Топорова впечатление, попыталась меня разбудить погремушкой.

– Не знаю, – дернул плечами Топоров. – По-моему, обычный жиденок. Пошли лучше на веранду, водку пить. А то у вас тут сыро…

Так я получил свою путевку в жизнь. Очень скоро Топоров начал печататься и впоследствии стал известным переводчиком. А у меня, когда я вышел в люди, как-то сразу все не заладилось. Ни в детском саду, где я на глазах у всех однажды описался, ни в школе, где меня из-за моих толстых очков дразнили слепой очкастой крысой. После тоже лучше не стало. Царь, то есть наш президент, не отправил меня в ссылку на юг. И в результате я не написал своих южных поэм. Не написал про чудное мгновенье. Оно так ни разу и не случилось. Даже маленьких трагедий, и тех не написал. Почему так вышло? Может, это все потому, что меня как-то не так заметили и неправильно благословили? Не знаю…

 

Слова и вещи

Прошло четыре года.

Дед умер. Вскоре после его смерти бабушка уволила домработниц, и дача, оставшаяся на попечении филологов, очень быстро заросла изнутри грязью. В подвал, где стоял паровой котел, однажды весной, еще когда был жив дед, просочилась вода. С каждым годом ее прибывало все больше, и теперь уже никто на даче не понимал, как с этим справиться. Вышло из строя отопление. Чинить его не стали – слишком дорого, да и незачем – летом ведь тепло. Решили обойтись двумя масляными батареями – так будет ничуть не хуже. Одну поставили на первый этаж, другую – на второй, и на этом успокоились. Потом сломался водопровод. Его тоже чинить не стали. Зачем? Воду можно было набирать в колодце обычными ведрами. А умываться – из рукомойника. «Все так делают, – высказалась на семейном совете бабушка. – Пусть у нас будет не на пять с плюсом». Она теперь стала главой семьи, и родственники ее слушались. Дядя на следующий же день поехал в Зеленогорск и привез оттуда жестяной рукомойник. Его прикрепили в ванной над раковиной, и бабушка осталась очень довольной. Родственники тоже были рады, что так ловко справились со всеми проблемами.

Но, похоже, сам старый дом – когда он успел так быстро постареть? – не разделял всеобщей радости. Просел фундамент, и дача как будто сгорбилась, стала ниже ростом. Крыша покорежилась, начала протекать, и на потолках проступили грязные разводы грибковой плесени. Все отсырело: стены, стулья, кровати, кресла. Даже высланные сюда из города книги – и те отсырели: их страницы сделались тонкими и мягкими, как туалетная бумага. Оконные рамы разбухли и кое-где перестали закрываться на шпингалеты. Углы веранд под самым потолком, куда было не достать тряпкой, затянулись паутиной. А в стылые комнаты явились сквозняки и зашелестели клочками отклеивающихся обоев.

Жизнь, которая однажды вошла в этот дом, теперь медленно, по капле, из него вытекала.

Но для меня она только начиналась. К тому времени я уже успел немного подрасти, научился ходить и главное – говорить. Папа с мамой поначалу радовались, что я повторяю за взрослыми слова и старательно складываю их в предложения. Но скоро поняли, что ничего хорошего им это не сулит и у них в семье подрастает не умный рассудительный мальчик, а надоедливый болтун.

Худенький, большеголовый, в коротких шортиках, с пятнами зеленки на коленках, я ходил по даче и говорил без умолку. Начинал прямо с утра, как только просыпался, и болтал весь день, пока меня не отправляли на второй этаж спать. Но на этом дело не заканчивалось. Мама жаловалась отцу, что даже во сне я продолжаю разговаривать. Родственников моя болтовня сильно раздражала. «Отстань! Замолчи! Иди играть в свою песочницу!» – говорили мне.

Именно тогда я понял, как несправедливо устроена жизнь. Если ты старый, думал я, говори сколько хочешь. Никто тебя не перебьет. Никто не скажет: иди болтать в другое место. Будут внимательно слушать, всем видом выражая одобрение. Будут поддакивать. А если ты, наоборот, маленький и только открыл рот сказать что-нибудь важное, то тебя тут же попросят замолчать. От этих мыслей делалось грустно, но для себя я тогда твердо решил: мир, где говорить имеют право только старики, долго не протянет.

Французский философ Жан-Поль Сартр, когда ему было шестьдесят лет, рассуждал точно так же. Он явился на митинг к революционным студентам и призвал их омолодить Францию – ­прогнать все старичье, вредное, скучное, реакционное, и взять власть в свои руки.

– Правильно! – крикнули ему из толпы. – Вот и катись отсюда, дед, пока тебе не наваляли!

Сартр удивился и оскорбился. Он же не имел в виду себя. Он же пришел сюда со всей, так сказать, душой…

У Жан-Поля Сартра в жизни все было не так, как у меня. В детстве ему разрешали говорить, а в старости, наоборот, запрещали и никуда не пускали – ни на радио, ни на телевидение. Со мной, как и со всеми остальными, произошло ровно обратное. Я состарился, тревожно поглупел, зато теперь могу говорить сколько душе угодно. Я даже себе специально такую работу подыс­кал – читать студентам лекции. Чтобы все время говорить и чтобы меня никто не перебивал.

Но в четыре года мне тоже очень хотелось говорить. Я бродил по дому, натыкался на разные предметы и тут же их громко называл. Стул, стол, ведро, рукомойник, батарея, кровать, буфет, песочница. Все они казались неподвижными, сонными, и мне хотелось хоть как-то словами их расшевелить. Получалось это не всегда. Предметы упрямились и не хотели просыпаться. Особенно буфет и кровать. Некоторым, как я сразу заметил, очень подходили их названия. Например, даче – «дача». Я думал, это слово взрослые специально так умно придумали. Оно было простое, безо всяких внутренностей и гудело ровной пустотой так громко, что мне казалось, будто внутри него гуляет ветер. Наш деревянный дом выглядел точно так же: пустые веранды и сырые комнаты со сквозняками. Когда где-то за лесом по железной дороге, стуча металлическими подошвами, пробегал состав, в старом буфете громко звенела посуда, и весь дом, тяжело содрогаясь пустым телом, гулко отзывался: да-ча.

С другими предметами, которые я называл, дела обстояли куда хуже. Они почему-то выглядели непонятно и совершенно не помещались в слова, которые для них предназначались. Особенно рукомойник и масляная батарея. Назывались они красиво, но сами были противными. Рукомойник, например, смотрелся ужасно глупо. Перевернутая вниз голова, без глаз и рта, без ничего, с одним только буратиньим носом. Очень длинным и подвижным. Тронешь этот нос – он тотчас же треснет металлическим звуком и обольет руки обжигающими ледяными соплями.

Масляная батарея тоже обжигалась. Даже еще больней, чем рукомойник. По вечерам, когда меня укладывали спать, батарею приносили в нашу комнату. Ее ставили прямо возле моей кровати, и я, уже переодетый в пижаму с зелеными цветочками, всегда прятался от страха под оде­яло. При тусклом свете батарея смотрелась устрашающе и казалась огромным насекомым на коротких лапах, которое злобно втянуло ребристые бока и подняло вверх все свое тощее тело.

Еще я помню, как однажды подслушал разговор взрослых и кто-то, не помню кто, произнес красивое слово «гонорея», похожее на батарею. Я не знал, что это слово означает. Думал, раз оно такое красивое и загадочное, то это должно быть имя какой-нибудь прекрасной принцессы из старинной сказки. Но на всякий случай сразу побежал к маме – спросить. Ведь слово «батарея» сначала тоже казалось хорошим. Мама ужасно рассердилась и сказала, что гонорея – это очень плохая болезнь и чтобы я больше не смел таких слов повторять. Я чуть не заплакал от обиды. Сразу представилась плохая болезнь – старуха с клюкой. Тощая, сгорбленная. И совершенно недостойная своего прекрасного имени.

История с гонореей меня не остановила. Я по-прежнему продолжал называть предметы. Постепенно их набиралось все больше: труба, лестница, окно, яблони, грядки, клубника, туалет, дорога.

– Хватит долдонить, жопа ты неугомонная! – сказал мне однажды в сердцах папа.

Я и сам чувствовал, что делаю что-то не то. Дачные предметы, если я их называл, становились слабее, а иногда и вовсе как будто пропадали. Я помногу, подолгу твердил одно и то же слово и вскоре сам переставал понимать, что оно на самом деле значит. «Туалет. Туалет. Туалет», – повторял я вслух. Папа в таких случаях всегда уходил, а мама затыкала уши.

 

Засарайные дети

И вот однажды к нам на дачу снова приехал папин друг Виктор Топоров. Родители очень обрадовались и тут же выставили меня из дому в сад – иди с кем-нибудь поиграй, – а сами закрылись вместе с Топоровым на веранде.

Я стоял в саду совершенно один и не понимал, во что тут можно играть. А главное – с кем?

Друзей у меня не было. Дети, которые жили в конце улицы, со мной водиться не хотели. Им не понравилось, что я очень маленького роста. Иное дело – мой троюродный брат. Его они уважали. Он был старше меня на два года и выше почти на целую голову. Родственники тоже отзывались о брате с большим уважением. Они говорили, что он растет очень рассудительным, бойким мальчиком и хорошо кушает. А я всегда ел медленно и плохо.

– Бери пример со своего брата! – учил меня дядя. – А то вырастешь худым хлюпиком и будешь никому не нужен.

Но брать пример с брата было сложно. Его привозили к нам на дачу очень редко. А когда привозили – он сразу куда-то убегал или доставал велосипед и уезжал кататься.

Соседских детей брат однажды за обедом назвал «засарайными». Это потому, веско объяснил он мне и всем родственникам, что они любят играть отдельно от взрослых, за большим сараем с дровами. Дядя, когда он так сказал, даже восхищенно прищелкнул языком – какие толковые дети, – а потом скептически глянул на меня и обреченно вздохнул. Дядя носил смешную прическу – торчком, как у ежика, и желал мне добра. Он попросил брата отвести меня после обеда к засарайным детям, чтобы я поиграл вместе со всеми, и добавил:

– А то он все время один ходит и целыми днями сам с собой разговаривает.

Когда обед закончился и все допили чай, я попытался незаметно улизнуть с веранды. Очень уж не хотелось идти к этим засарайным детям. Хотелось остаться на даче и поназывать предметы. Но брат, уперев руки в бока, решительно преградил мне дорогу.

– Куда это ты намылился? – насмешливо спросил он. – Во дурак! Мы же играть идем, забыл уже?

Я беспомощно оглянулся, ища поддержки у взрослых. Но они о чем-то громко разговаривали и не обращали на нас никакого внимания. Пришлось подчиниться. Брат на правах старшего взял меня за руку, и мы отправились искать засарайных детей. День был теплый. Мы вышли за калитку и двинулись по Кудринской улице мимо чьих-то дач. Солнце светило ярко и резко отражалось в скошенных металлических крышах. Я жмурился и все время спотыкался. Брат тащил меня вперед.

– Ты можешь идти нормально или нет?! – сердился он. – Такими шагами, как у тебя, только в туалет ходят!

Наконец мы куда-то пришли. Наверное, это и было то самое место за сараем. Я увидел длинную деревянную скамейку без спинки. На ней верхом, как на лошади, сидели друг за другом засарайные дети и что-то друг другу кричали. Увидев нас, они настороженно смолкли.

– Привет! – поздоровался мой брат, когда мы подошли ближе. – Во что играете?

– В машину, – улыбнулся ему высокий рыжий мальчик, и лицо его тут же стало серьезным. – Садись за мной. Мы сейчас поедем.

Видимо, он был у засарайных детей за главного.

Брат сел, как ему велели, а я остался стоять рядом.

– Мелкого брать будем? – повернулся рыжий к своей команде.

– Да ну его, – сказал кто-то. – Слышь, мелкий, вали отсюда. Крути педали, пока не дали!

Все засмеялись. Я тоже засмеялся.

– Ладно, – смилостивился рыжий. – Будешь у нас знаешь кем? Мотором! Лезь под скамейку, громко перди и воняй бензином!

Я посмотрел на брата. Он сидел за спиной рыжего и хихикал.

– А что потом?

– Потом – жопа долотом! – отрезал рыжий. – Лезь давай и воняй!

Громко пердеть и вонять бензином мне не захотелось. Да я и не умел. Постоял немного, подождал. Думал, предложат что-нибудь другое. Но мне ничего не предложили. Рыжий начал двигать взад-вперед правым локтем и зарычал: «дрыг-дыг-дыг!» Машина отправлялась. Я повернулся и побрел обратно, в сторону нашей дачи, все так же щурясь и спотыкаясь. Только теперь рядом со мной никто не шел. «Так гораздо лучше, если ходишь один, – решил я про себя. – Никто не ругается и не обзывается».

 

Лягушка

В тот летний день, когда приехал Топоров и меня отправили играть в сад, на даче никого не было. Кругом летали одни только комары и больно кусались. Я, предоставленный сам себе, ­внимательно изучил две заросшие сорняками клумбы. Полез в одну из них поднять ­упавшую ветку и вспугнул огромную лягушку, которая тут же выпрыгнула на дорожку. Я дотянулся до ветки, поднял ее и тут же повернулся к лягушке – получше ее разглядеть. Лягушка показалась мне некрасивой, бурого цвета и вся в пупырышках. Я вдруг взял и тихонько стукнул ее по голове веткой – мне захотелось узнать, что с ней будет. Лягушка дернулась всем телом, беспомощно прижалась к земле и закрыла голову маленькими растопыренными лапками. Я очень испугался, потому что всегда делал почти так же, когда меня били по голове, – садился на корточки и закрывал голову. Еще я сразу же начинал громко плакать, чтобы меня больше не трогали. Но лягушка молчала, и это было страшно. Я смотрел на нее не отрываясь. И вдруг мне стало трудно дышать. По всему телу прокатились какие-то невидимые морозные крошки. Я хотел позвать маму, начал рывками набирать ртом воздух, вдыхал, но никак не мог как следует выдохнуть. Наконец лягушка вдруг снова дернулась и запрыгала в сторону забора. Я остался стоять один с веткой в руке, зато теперь смог наконец выдохнуть. Немного подумал и бросил ветку туда, где она лежала. Маму я решил не звать. Она все равно ничего бы не поняла.

Почему-то пришла в голову идея взять и от всех спрятаться.

Но куда именно спрятаться, я не знал и для начала просто пошел к большому сараю. Это был не тот кривой сарай с дровами, за которым собирались злые дети, а хороший сарай, наш собственный. В нем хранился мой четырехколесный велосипед. За сараем находился деревянный туалет, и к нему мне не разрешали даже приближаться. Мама всегда говорила, что это туалет только для взрослых и чтобы я не смел туда заходить. Я и не заходил. Боялся, что меня накажут. Но на этот раз любопытство пересилило, и я пошел посмотреть, вдруг там будет что-нибудь интересное.

Туалет меня разочаровал – внутри ничего интересного не наблюдалось и вдобавок очень плохо пахло. Я закрыл дверь и поспешил восвояси. Два раза обошел наш дом. Как следует поговорил сам с собой, поназывал предметы. А потом мне сделалось скучно, и я постучался на веранду, где были взрослые – посидеть вместе с «дядей Топоровым».

 

Вдругволшебник

Взрослые встретили мое появление без энтузиазма. На столе я заметил две высокие бутылки с красивыми наклейками и большую пепельницу.

– Ладно, – поморщился папа. – Только с одним условием: сиди тихо и не приставай со своими глупостями.

Я в ответ молча кивнул и принялся расчесывать комариный укус на коленке.

– Прекрати сейчас же! – строго сказала мама. В руке у нее дымилась сигарета. Мне показалось, что с сигаретой мама очень красивая.

– Надо бы, – обратился папа к Топорову, – чем-нибудь занять этого красавца, а то от него уже сил никаких нет.

Я догадался, что речь идет обо мне, и залез на стул.

– Сейчас займем, – пообещал ему Топоров и отчего-то развеселился. – Слушай, Андрюша, давай-ка мы с тобой слово неприличное разучим? Хочешь?

– Хочу! – радостно согласился я.

– Знаешь, как размножаются хомяки?

Кто такие хомяки и что значит «размножаются», я не знал. Но этот дядя Топоров начинал мне нравиться. Он был гораздо лучше, чем папа и даже чем мама. Смешной, растрепанный, веселый. Я решил, что он похож на волшебника, вернее, на «вдругволшебника» из песни про крокодила Гену. И еще мне очень захотелось разучить неприличное слово.

– Витя! – сердито вмешалась мама и принялась энергично тушить сигарету.

– А ты летаешь на голубом вертолете? – спросил я Топорова на всякий случай.

Папа тяжело вздохнул.

Топоров вместо ответа полез в большую сумку, которая стояла на полу возле его ног, и неожиданно извлек оттуда прямоугольную коробку с белыми и черными клетками.

– Это, Андрюша, шахматы, – пояснил он и высыпал из коробки прямо на стол белые и черные фигурки. Целую кучу. Все они оказались такие разные, что у меня разбегались глаза. Одну, черную и самую большую, я сразу же схватил и зажал в кулаке. Мне сделалось страшно, что вот ­сейчас все это богатство взрослые возьмут и отберут обратно. Но Топоров, судя по всему, ничего отбирать у меня не собирался.

– У тебя в руке – это король, – терпеливо объяснил он. – А еще здесь есть… сейчас найду… О, вот она!

Я увидел, что он протягивает мне фигурку, тоже большую и черную.

– Смотри – королева. Видишь, у нее корона.

Королева с короной в самом деле выглядела шикарно.

– Ух ты… – это было все, что я смог выговорить.

– У белых, – продолжал Топоров, – тоже король и королева. Смотри, теперь у тебя есть два ­войска и поле боя, вот эта доска. Понял?

Я важно кивнул. Пока он говорил, мама с интересом за нами наблюдала, а папа налил себе из бутылки.

Другие фигурки оказались ничуть не менее интересными. Смутили только слоны. Почему дядя Топоров назвал столбики, заостренные сверху, «слонами», я так и не смог понять, сколько ни пытался. Я до этого видел слонов, правда, не настоящих, а на картинках, и хорошо знал, как они выглядят. Спереди хобот, похожий на огромного червя, сбоку – уши, серые развевающиеся знамена, сзади – короткий хвост. «Эти шахматные слоны, – решил я, – совсем на слонов не ­похожи».

Зато мне очень понравились кони. Они действительно напоминали самых настоящих лошадей. Низкорослые пешки мне не понравились совсем: какие-то одинаковые круглые шарики, насаженные на тонкие изогнутые туловища. У всех не было лиц. Рук и ног тоже не было.

– Почему пешки плохие? – спросил я.

Топоров задумчиво поскоблил ногтем мохнатую бровь: видно, он и сам не знал ответа.

– Андрюша, что нужно сказать? – напомнила мама.

– Спасибо, – промямлил я.

Топоров рассеянно качнул головой. Родители о чем-то с ним заговорили, и мама снова ­закурила.

Я стал разглядывать свои новые игрушки.

На даче у меня игрушек было мало. Помню, мама однажды сунула мне в руки большого лохматого медведя – на, играй! Я долго не понимал, как в этого медведя нужно играть, и решил для начала его подстричь. Сам я стричься не любил и всегда плакал по дороге в парикмахерскую. Но бабушка говорила родителям, что надо про­явить твердость, – и каждый месяц меня водили стричься. В тот раз я сказал себе, что буду как взрослые – проявлю твердость и подстригу медведя. Достал из старого дачного комода ножницы, посадил медведя в кривобокое дедушкино кресло с отломанной ручкой и принялся за работу. Я в самом деле потрудился на совесть и обстриг медведю всю голову, от макушки до ушей. Очень гордый собой, позвал маму – показать, что получилось. Я думал, мама меня похвалит, но она только закатила глаза и покрутила у головы пальцем.

Еще у меня был сломанный паровозик. Я нашел его на даче на втором этаже, еще не сломанным, и принялся катать взад-вперед по полу. Паровозик ездил и гремел, а я смеялся. Наверное, слишком громко, потому что пришел папа и сказал, чтобы я прекратил всем мешать и убирался играть куда-нибудь в песочницу. В песочнице паровозик сломался. У него почти сразу перестали крутиться колеса.

– Ты зачем с паровозом-то туда пошел, дурень безмозглый? – ласково спросил меня потом папа. А я и не знал, что ему ответить. Только стоял, всхлипывал и растирал по щекам слезы.

Шахматы, которые принес Топоров, выглядели гораздо интереснее, чем стриженый медведь и сломанный паровоз. Я догадался, что они должны между собой воевать, и принялся их расставлять на доске отдельно друг от друга: белых – слева, а черных – справа. Но тут же возникла новая проблема: кто из них плохой, а кто – хороший и кому следует помогать?

– Я буду за белых! – громко объявил я.

Взрослые прервали разговор.

– Молодец! – поддержал меня Топоров. – Главное – чтоб не за красных. За красных его в школе научат, верно, Лёня?

Папа зло усмехнулся, а мама нахмурилась и взяла сигарету.

– Витя! – сказала она. – Осторожней! Он еще это сболтнет где не надо…

– Где? – удивился Топоров. – Его что, завтра на Литейный вызовут? Главным свидетелем по делу Сахарова?

Мама сделала страшное лицо.

– А кто такой Сахаров? – спросил я.

– Витя, давай, пожалуйста, без Литейного, – спокойно произнес папа. – А то он у нас, видишь, болтун, каких свет не видывал. И в голове одни глупости.

Я понял, что папа не одобряет мой выбор и за белых играть неправильно. Чтобы ему угодить, я взялся помогать черным. Тем более пришло время начинать: оба войска уже приготовились к сражению. Сам собой очень быстро сложился сюжет. По ходу действия мой черный король скакал на лошади и сталкивал врагов с доски. Белые фигурки, одна за другой, одиноко падали и, согласно замыслу, умирали. Но до победы черных было далеко. Белые и не думали сдаваться. Они до последнего держали рубежи и сражались очень отважно. Игра шла своим чередом. В какой-то момент мне вдруг сделалось стыдно перед белыми за то, что я их так вероломно предал в самом начале, и я уже не знал, как правильнее будет поступить. Немного подумав, решил, что обязательно оставлю в живых белую королеву. Тем более что из всех фигурок она была самой красивой…

– Андрюша! – я внезапно почувствовал, что меня тормошат. Поднял голову и увидел рядом маму. – Сколько раз к тебе нужно обращаться?

Я растерянно огляделся. На веранде все оставалось прежним. Только бутылки со стола пропали. Солнце куда-то ушло, и за окнами стемнело. Возле двери папа и Топоров обсуждали какой-то важный вопрос.

Мама потянула меня за рукав.

– Давай-ка быстро все соберем. Дядя Витя уезжает.

Она перевернула доску, которая тотчас же сделалась обычной деревянной коробкой, и принялась складывать в нее шахматные фигурки. Одну за другой. Волшебный мир сражения таял и исчезал на глазах. Я снова почувствовал, что рядом никого нет, но еще на что-то надеялся. Думал, Топоров так сразу не уедет.

– Дядя Топоров, – позвал я его. – У тебя нет других игрушков?

Папа почему-то рассмеялся, а Топоров развел руками: других игрушков для меня у него не было.

Я сполз со стула и, ни с кем не попрощавшись, пошел к себе в комнату, на второй этаж. Там всегда было холодно и пахло сырыми простынями. Окно в сад закрывали две тонкие занавески, пожелтевшие и сморщившиеся от старости. Они внушали, что все вокруг безнадежно и ничего хорошего не будет. Утешал только потолок. Там расползалась огромная зеленоватая клякса. Она напоминала мне старинную карту с морями и никому не ведомыми островами. Ее можно было часами разглядывать. Я забрался на кровать, лег сверху на пыльное покрывало и принялся изучать эту зеленую карту. «Когда-нибудь, – думалось мне, – к нам на дачу прилетит настоящий «вдругволшебник» и заберет меня отсюда навсегда, в зеленую страну, где живут короли, слоны, лошади и белые принцессы с красивыми именами».

Топоров больше к нам на дачу ни разу не приезжал.

Недавно мы с ним и с философом Александром Секацким сидели в кафе на Литейном. Секацкий рассказывал нам об империи и о том, как это важно – быть ее гражданином. Империя, говорил он, всегда развивается и движется вперед, как четко слаженный механизм, как велосипед, на котором сидит император и крутит педали. Почему-то мне сразу вспомнился мой первый велосипед с четырьмя колесами, рулем и седлом. Он обычно стоял у нас на даче в большом сарае, и доставали его оттуда редко. Только когда я очень сильно просил. Папа говорил, что с моим велосипедом слишком много возни. Наверное, папа был прав. Велосипед в самом деле часто ломался, а однажды, как только я выехал за калитку, у него отвалилась педаль. Велосипед у меня забрали, отнесли обратно в сарай, и больше я на нем не катался.

Секацкий тем временем закончил свою речь и потянулся к бутылке с вином.

– Виктор Леонидович, – спросил я Топорова. – Может, выберетесь летом к нам на дачу? Мама будет рада. Молодость вспомните.

– Да, – рассеянно погладил седую бороду Топоров. – Хорошо бы…

– А как все-таки размножаются хомяки?

– Что? Хомяки?.. – вяло откликнулся он. – Как, как… Очень просто. Хренак, хренак – хомяк…С

Комментировать Всего 18 комментариев

Это тот самый Топоров, который заполнил собой весь ФБ, поддерживая Кантора?

Эту реплику поддерживают: Самвел Аветисян

Какой замечательный, даже не рассказ, роман о детстве, сколько в нем боли и одиночества. Мне сразу захотелось взять малыша за руку и пойти с ним, а лучше поехать, посадив его на раму старой "Украины", на залив, мимо ВТО, и сказочного домика дачи детского сада, или на Щучье озеро, или в лес за Цветочной улицей, где много муравейников и камней, под которыми живут жуки и червяки. А еще лучше на Комаровское кладбище. Я и сейчас там бываю раз в год, хотя там не лежат мои кровные родственники, только ментальные... Детство с 11 до 16 прошло в Комарово. Дачи эти вызывали у меня ужасное любопытство, и мне всегда казалось, что под оранжевыми абажурами, на верандах с цветными стеклышками сидят умные люди и ведут умные разговоры, мне так хотелось знать, о чем они там говорят, над чем смеются? Но мне и в голову не могло прийти, что за одним из редких заборов, в старом доме, живет такой хороший, необычный мальчик. Замечательная проза. Спасибо Снобу и конечно Автору. А к Виктору Топорову буду внимательней на ФБ)))

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова, Наталья Спихт, Сергей Мурашов

Андрей, а Вы действительно все это помните из детства? Все диалоги, беседы родителей, рассказы деда? Мне всегда очень хотелось "заглянуть в чужую голову" и понять, как другие думают, чувствуют... Но это про взрослых, когда уже взрослая стала. Как оказывается интересно узнать, как видит и чувствует свое детство другой человек:) Спасибо, очень хороший рассказ, прочитала на одном дыхании:) 

Наша дача была в Ольгино, но у меня совсем другие воспоминания и их очень мало - бабушка, огород, дети, карусели...Вот только хорошо помню, как дождь стучал по деревянной крыше второго этажа дома. До сих пор люблю, когда дождь по крыше. Это - из детства:)

Эту реплику поддерживают: Liliana Loss, Млада Стоянович, Сергей Мурашов

А Ольгино тоже замечательное. Мы там пару раз зимой останавливались по дороге в Финляндию. Вообще, все эти места окутаны необыкновенной романтикой и поэтикой. И Дюны Блока, и Лисий Нос и Репино, и главное, там до сих пор этот запах детского леса, по дороге от станции Репино к заливу, или в Комарово. Мы даже специально на электричке ездим. Не на машине. Правда в электричках уже не встретишь Питерских старушек в шляпах, с брошками, с соломенными сумками и алюминиевыми бидонами с крышечками привязанными на бинтик) 

Да, под Питером места просто изумительные:) Точно, вспомнила бидоны!  И батон теплый, и ветчину вкуснющую... и электричку, и старушек:) И как в лес ходили за грибами (тогда еще грибы там были, а теперь - страшные очистительные сооружения), и кошку, которая шла за нами по пятам..

Эту реплику поддерживают: Млада Стоянович, Лариса Гладкова

Кудринскую улицу

не припомню. 

Ахматова жила по дороге на Щучье озеро, и надо было по дороге пересечь Морскую. На которой был Гастроном, где много позднее покупались водки, пиво и вина))

Впрочем, мы жили в другой стороне, ближе  к Репино (сначала на Громыхалова, а потом на Юрия Германа, около "кирпичей"), так что мог название пропустить.

Похоже, когда автор ещё в пелёнках лежал, меня уже отпускали на велосипеде на Щучку самого:))

А мы жили на Цветочной, точнее, между Ленинградской и Цветочной. Эти две улицы соединяла еще какая-то, там стоял сельмаг, с характерным ароматом печеного хлеба, не помню названия, кстати и я не помню Кудринускую, Морскую, Дачную помню. Поддерживаю конечно не про пеленки))) А на Щучку я пешком даже ходила, с бабушкой. Но мы отвлеклись от темы)

А на Щучку я пешком даже ходила, с бабушкой.

Пешком с бабушкой - кто же не ходил.

И Вы ходили?)))) Вы были мальчиком???))))  Фотографию покажите немедленно))))

Вы были мальчиком???))))

Неожиданное предположение. 

Разве девочки не могут с бабушкой ходить?

Эту реплику поддерживают: Млада Стоянович

Нет, это из серии "Доцент, а доцент, а ты маленький был? У тебя мама-папа был?" :)

Эту реплику поддерживают: Владимир Владимирович Громковский

Нет, это из серии

Да. 

Впрочем, это не только из этой серии. 

Да мальчики конечно могут! Но мне трудно Вас представить  в коротких штанишках))) Вы наверное и тогда уже правду рубили всем!

Но мне трудно Вас представить в коротких штанишках)))

И сейчас дома преимущественно короткие ношу, и зимой, и, тем более, летом.

Непонятно, отчего записали в правдорубы? Это не моё амплуа.

Да это не те штанишки))) Хочется Вас детского увидеть!

Да ну Вас ВВГ))) Свеженькое у меня всегда под боком))) Детское лицо хочется увидеть! Говорю же! Не могу представить!!!!

Вот за что я ненавижу Сноб - так это за то, что все тут пишут гораздо лучше меня...

Есть вообще в природе такие писатели, что вот читаешь их, и думаешь: "ну, так-то - и я бы смог"... Попробуешь - и правда, так же, а то и получше даже...

А здесь - ну хоть плачь: и так не можешь, и так, и так...

И это замечательно.

(Однако: а как-бы привязать этот материал к его автору? Чтобы можно было выйти на него, например, через "Снобщество", а не через "недавние комментарии ВВГ"?).

Эту реплику поддерживают: Сергей Громак, Лариса Гладкова

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое