Благородные мотивы страдания

+T -

Jaran в униформе никак не прореагировал, когда я обратился к нему по-боснийски. Он молча изучил приглашение и, сравнив копию моей физиономии в американском паспорте с угрюмым оригиналом ­явно местного разлива, похоже, не ­нашел, к чему прицепиться. Его голова странным образом напоминала ­кресло: глубоко посаженный лоб (­спинка), подлокотники ушей и ­выступающее вперед сиденье нижней челюсти. Я с любопытством его разглядывал. Он вернул мне паспорт с вложенным в него приглашением и сказал: «Про­хо­дите».

Поделиться:

Текст: Александр Хемон

Перевод: Василий Арканов

Philippe Lechien
Philippe Lechien

Резиденция американского посла располагалась в громадном безвкусном особняке высоко в горах. Владелец особняка (боснийский ­олигарх) внезапно решил, что ему требуется больше места, и, не прожив там и дня, сдал этот шедевр ­архитектуры и зодчества Его Американскому Высокопревосходительству. Территорию обустроить не успели: узкая бетонированная дорожка, зачем-то петляя, вела к парадному входу через месиво развороченной стройкой земли; недокрашенный нижний левый угол фасада напоминал покрытую струпьями рану. Вдали виднелась желтая лента, обозначавшая границу владений. Сразу за ней начинался дремучий лес, густо нашпигованный минами.

Зато внутри все сияло. Стены ослепляли девственной белизной, ступени поскрипывали, явно недовольные тем, что на них наступают. На площадке в конце первого лестничного пролета высилась стойка с большим бронзовым орлом, раскинувшим гордые крылья над насмерть перепуганной змейкой. В конце второго пролета стоял новенький щегольской костюм, из которого выглядывал Йони, культурный атташе. (Костюм был хорош, но с размером вышла промашка.) Как-то я по ошибке назвал Йони Джонни и с тех пор не упускал случая напомнить, что сделал это в шутку. «Йони-Джонни! – сказал я. – Мое почтение!» Он долго тряс мою ­руку, уверяя, что ужасно рад меня видеть. Может, и впрямь был рад – откуда мне знать?

Я стянул стаканчик пива и фужер шампанского у угрюмого остолопа с подносом напитков, чью принадлежность к боснийской нации подчеркивал нависший над бровями вихор. Пиво я заглотил сразу, а шампанское – перед тем как войти в зал, где уже толпился народ. Там я разжился спиртным с подноса другого официанта, который, несмотря на усы и густую щетину, отдаленно напоминал хулигана, изводившего меня в старших классах школы. Затем, отступив в угол и сощурившись, как пантера перед прыжком, я принялся разглядывать собравшихся. Было ­много разных боснийских телезвезд, легко узнаваемых по их итальянским очкам и обилию телегеничных гримас и ухмылок. Писатели легко вычислялись по обрывкам бессвязных фраз, летевших вперемешку со слюной на их усеянные пятнами галстуки. Я узнал министра культуры, похожего на облезлую панду. У него были забинтованы пальцы (все десять, каждый в отдельности), и фужер с шампанским он держал как церковную свечку. Вокруг хорошеньких юных переводчиц вился рой одетых «от Армани» деляг; над ними, подобно Луне, парила голова знаменитого в прошлом баскетболиста. Увидел я и посла – тучного чопорного республиканца с губками, похожими на сморщенный анус;  человек, с которым он разговаривал, очевидно, и был Макалистером.

На возможном Макалистере лиловел вельветовый пиджак, надетый поверх гавайской рубахи. Синели протертые джинсы с пузырившимися штанинами, словно он круглые сутки простаивал на коленях. Ноги в белых носках кончались фирменными сандалиями Birkenstoсk. В общем, тот еще гардеробчик. Ему было явно за пятьдесят, но шевелюра совсем мальчишеская – густая и черная, как смоль, будто за все эти годы из нее не выпало ни единого волоса. С лицом, не выражавшим абсолютно ­никаких эмоций, он слушал ­посла, который, тужась и раскачиваясь с мыс­ков на пятки, выкакивал из себя какую-то мысль. Свой стакан с водой Макалистер держал, слегка наклонив, так что вода раскачивалась в такт послу, несколько раз грозя выплеснуться. Заполировав шампанским второй бокал пива, я раздумывал, чем бы продолжить, как вдруг посол рявкнул: «Прошу внимания!» – и гул мгновенно затих, и толпа вокруг посла и Макалистера расступилась.

– Для меня большая честь и огромное удовольствие, – объявил посол, – приветствовать Дика Макалистера, выдающегося писателя и, судя по нашему краткому диалогу, не менее выдающегося собеседника.

Мы дружно зааплодировали. Макалистер смотрел на свой опустевший стакан. Повертел его в руках, потом сунул в карман.

Hезадолго до этого я получил приглашение от посла США в Боснии и Герцеговине Его Высокопревосходительства Элиота Осландера принять участие в чествовании Ричарда Макалистера, лауреата Пулитцеровской премии и ­признанного классика современной литературы. Приглашение было отправлено на наш сараевский адрес меньше чем через неделю после моего приезда. Уж не знаю, откуда в посольстве узнали, что я там, – в голову лезли откровенно параноидальные мысли. Особенно настораживала легкость, с которой меня нашли, ибо в Сараево я бежал как в укрытие. Хотел немного пожить с родителями, отдохнуть душой, забыть обо всем, что так измотало в Чикаго, – войну с терроризмом, развод, свое нервное истощение. Родители уже были в городе (они приезжали каждую весну), а сестру ждали со дня на день. Наезды в Сараево становились все больше похожи на обесцвеченное deja vu нашей жизни до того, как мы все эмигрировали. Квартира была та же, что до войны, но все остальное до невероятности изменилось: мы изменились; соседей стало меньше, и они изменились; на лестничной клетке изменился запах; и здание детского сада, видного из наших окон, лежало в руинах, которые никто не спешил разгребать.

Извините, этот материал доступен целиком только участникам проекта «Сноб» и подписчикам нашего журнала. Стать участником проекта или подписчиком журнала можно прямо сейчас.

Хотите стать участником?

Если у вас уже есть логин и пароль для доступа на Snob.ru, – пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы иметь возможность читать все материалы сайта.

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое

Все новости