Даниил Гранин: 
12 месяцев. Январь

+T -
Поделиться:
Фото: Kacper Kowalski
Фото: Kacper Kowalski

Я родился первого января по новому стилю, тринадцатого – по старому, так что имею основания праздновать свое рождение, как и Новый год, дважды. По нашей семейной легенде, дело обстояло так: мою мать увезли рожать прямо от праздничного стола, что впоследствии породило первое в моей жизни чувство вины. К тому же совпадение новогоднего праздника с моим днем рождения всегда вызывало недовольство друзей, которые упрекали меня в том, что я «зажилил» лишний повод погулять. А еще этот праздник всегда был для меня каким-то неполным. Ведь нормальные люди обычно встречают Новый год как некое обновление жизни, с новыми планами и надеждами, а мне в этот день приходилось не без некоторой грусти сознавать, что минул еще один год моей жизни – не просто календарный, а мой собственный, личный. И отмечать эти годовщины мне случалось в разные времена по-разному. Самые милые и безоблачные праздники были, конечно же, в детстве. А чем дальше, тем скромнее и строже они становились. Особый разговор – о праздниках военной поры, про которые расскажу отдельно.

Для каждого человека наступление Нового года – особая дата, которая по степени интимности несравнима ни с одним официальным праздником вроде 1 мая или 7 ноября и даже ни с одним религиозным. Это очень личностный праздник, единственный день в году, когда каждый спрашивает себя: «Ну прожил ты год, и что?» Этот вопрос всегда сопровождается некой претензией к самому себе: ведь что-то из задуманного не получилось – не доделал, не успел… И вот совсем недавно я решил написать отчет о проделанной жизни. Пишу и сам себя спрашиваю: а кому я пишу? И, подумав, отвечаю вопросом на вопрос: а почему, собственно, я должен знать точный адрес? Я существую в разных ипостасях, и, как у всякого, есть несколько разных людей внутри меня. Один всегда мною недоволен, другой всегда спорит со мной, третий вечно тащит меня куда-то… Но нет человека, которому я обязан отчитываться. А потребность в этом тем не менее у каждого есть. До конца не вернулась в нашу жизнь практика церковной исповеди, но и перед собой мы никогда не исповедуемся. У всякого найдется тьма причин и отговорок, чтобы этого не делать.  Но в Новый год не отвертеться, и ты чаще всего понимаешь в этот день, что жил не так, как надо: не был самим собой, совершал много глупостей и опрометчивых поступков – притворялся, жил суетно и недостойно. Этот строгий отчет о проделанной жизни мы никогда не заполняем до конца. Вот и я его не заполнил. Хотя и сумел себя кое-как выгородить по некоторым пунктам. Так что январь – хороший месяц, в начале которого стремишься понять, кто же ты, почему так живешь. Это единственный месяц в году, когда мы что-то всерьез у себя спрашиваем. Январь всегда начинается с надежд и обещаний, которые мы даем самим себе, Всевышнему или близким – вслух или молча. И это открывает новые возможности к обновлению, январь нас подталкивает в почти неосознанном прежде стремлении быть лучше, чище. И хотя редко кому удается выполнить в течение года все январские обещания, такое стремление само по себе уже ценно.

Самый тяжелый январь для меня выдался в 1942 году на Ленинградском фронте. Под Новый год мы больше всего мечтали о том, чтобы нас отвели куда-нибудь в тыл помыться, но этого, увы, не случилось. И мы встречали новогодние праздники и Рождество в окопах. И тут произошли события, о которых я не очень-то люблю вспоминать. В Рождество мы стояли под Пушкином, где тогда были немцы. В бинокль нам был отлично виден Екатерининский дворец, который в эту праздничную ночь торжественно засветился огнями. Как мы узнали из разведданных, немцы устроили там некое подобие офицерского бала. Можете представить, какие чувства овладели нами – вшивыми и голодными, глядящими из окопов на сверкающий дворец, где пировали фашисты. И вот на этой волне отчаяния и ненависти родилось решение: а не жахнуть ли из наших пушек и минометов по дворцу, чтобы испортить врагам этот вечер? И мы стали методично бить по занятому немцами дворцу, забыв о том, что это наша гордость и национальное достояние…

Я уходил из Пушкина одним из последних – 17 сентября 1941 года, и тогда Екатерининский дворец был цел и невредим. Не думаю, что после январского обстрела он лежал в руинах, но наши пушки свое дело все же сделали: ведь мы в запале лупили по дворцу, пока огни не погасли… Вот такая была праздничная ночь. Помню и другие новогодние праздники военного времени. В ночь с 1942-го на 1943-й мы уже могли позволить себе выпить водки и закусить, но в баню наш батальон снова не попал. К тому же этот праздник вполне мог оказаться для меня последним. Я в те времена был романтическим идиотом и потому вызвался пойти в разведку, дабы осуществить вполне идиотский план: пробраться в расположение врага, чтобы раздобыть к новогоднему столу немецких деликатесов, которыми этих гадов снабжало их командование. Закончилась эта вылазка полным конфузом: наша группа заблудилась во мраке зимней ночи, потеряв все ориентиры, которые мы высмотрели в светлое время суток. Помню, как после нескольких слепых перестрелок я лежал на нейтралке на замерзшем трупе офицера, у которого на руке громко тикали часы. Я их снял и забрал вместо трофея, который, впрочем, по возвращении у меня тут же забрал ротный. Но в тот момент о возвращении к своим можно было только мечтать. В поисках обратной дороги мы расползлись в разные стороны, как вши, и, оставшись вдруг один, я испытал чувство ужаса, потому что совершенно не представлял, где немцы, а где наши. Кричать было нельзя, и я пополз наугад. Эти полчаса в январе мне не забыть никогда. На мое счастье, выбранное направление оказалось верным, и скоро я свалился в наш окоп. В Новый год нам, как правило, давали фронтовые сто грамм, но за счет убитых и раненых почти всякий раз получалось почти по двести. Но это только если старшина оказывался приличным человеком и не присваивал себе излишки, которые потом можно было выменять на колбасу и сало.

А по-настоящему отметить главный зимний праздник у меня получилось только год спустя, в Ульяновском танковом училище, куда я был отправлен на учебу. Тогда я впервые за долгое время лег спать на чистые простыни: до этого приходилось спать не раздеваясь, в ремнях, скидывая только сапоги и укрывшись шинелью, потому что в любую минуту мог прозвучать сигнал к атаке… В военные годы от одного праздника к другому мое обмундирование становилось все лучше. И 1944 год я уже встречал в хромовых сапогах, которые на что-то выменял, и с настоящим наганом – до этого носил пустую кобуру, только для фасона. А когда мы получили танки, я обзавелся кожаными штанами и такой же курткой, как и положено бравому гвардейцу.

Конец войны я встретил уже в Ленинграде, куда меня отозвали как энергетика: их первыми отзывали с фронта по приказу Государственного комитета обороны для восстановления разрушенной войной энергетической системы страны. Когда я получал в Москве необходимые документы, сообразил, что меня тут считают ценным специалистом, а потому не могут решить, на какой бы ответственный участок бросить. Сам-то я хорошо сознавал, что на фронте успел основательно подзабыть свою инженерную специальность, но к ударному труду был готов. Однако по возвращении в Ленинград сразу приступить к работе не удалось: город праздновал Победу, и около трех месяцев прошли в какой-то бесконечной  гульбе, ликовании и попойках с малознакомыми людьми. И плевать мне было на вверенный мне Восточный район, за кабельные сети которого мне надлежало отвечать, – главным было ощущение невероятного чуда: я выжил! И до сих пор это ощущение не прошло: ведь жизнь на переднем крае, где я провел почти всю войну, обычно измерялась неделями. Именно тогда ко мне пришло убеждение в том, что какие-то неведомые силы меня сохранили от гибели и что спасение это мне дано было не напрасно, чудо это не могло быть случайностью. Просто потому, что через такое количество счастливых случайностей, которые уберегли меня от смерти, уже проглядывает судьба. При этом я не хотел к ней вновь обращаться, чтобы поблагодарить, хотя на протяжении войны не раз это делал.

Вероятно, судьба есть у каждого человека. Она упорно плетет свой непостижимый узор, который мы бессильны распознать, пока он не закончен. А когда закончен – уже незачем и некому это делать. Но само ощущение судьбы мне всегда было необходимо. Я всегда верил в своего ангела-хранителя, верил в то, что должен жить дальше, чтобы увидеть то, во имя чего принесены были моим поколением эти страшные жертвы. Поначалу мне казалось, что меня спасала любовь близких, верность Риммы, которая меня очень любила и ждала всю войну. А потом во мне родилась мечта рассказать правду о войне и решимость во что бы то ни стало ради этого дожить до победы. Чувство Победы необъяснимым образом появилось во мне уже в конце 1941-го, несмотря на страшное положение на фронте, несмотря на то, что рядом со мной то и дело гибли мои товарищи, умиравшие с тяжким чувством поражения.  А я верил в победу и хотел ее ощутить – хоть в госпитале, хоть инвалидом без ног и без рук. Иначе все пережитое теряло свой смысл. Да и молодое жизнелюбие брало верх: несмотря на гибель друзей-однополчан Медведева, Ломоносова, Лемешева, я чем больше видел чужих смертей, тем меньше боялся собственной, тем крепче верил, что останусь цел. Это была даже не надежда, а осознанная необходимость выжить. Будто погибшие оставили мне такое поручение – рассказать о них правду.

Фото: Kacper Kowalski
Фото: Kacper Kowalski

Но осознанное решение написать честную книгу о войне пришло ко мне позже. После Победы я не строил никаких планов о том, как и где буду жить, чем стану заниматься. Поначалу меня полностью поглотила работа в «Ленэнерго», разрушенный город лежал  во тьме без электричества, и на моем попечении был огромный Восточный район, который включал в себя Смольнинский, Куйбышевский и Центральный. Один за другим стали открываться предприятия, школы, больницы, магазины, рестораны – и всем нужна была электроэнергия. Система энергоснабжения с ее подстанциями, подземными коммуникациями, кабелями была разбита, на ее восстановление приходилось работать круглыми сутками. Но где-то месяцев через восемь вдруг потянуло меня к писательству. Но про войну писать не хотелось: она была у меня вот где – со всеми ее ужасами и трупами. А к тому времени мои почти ровесники-фронтовики успели уже написать и выпус­тить в свет превосходные вещи: Виктор Некрасов, Константин Симонов, Василь Быков, Юрий Бондарев, Григорий Бакланов, поэты Александр Твардовский, Давид Самойлов, Борис Слуцкий, Александр Межиров, Михаил Дудин. Я читал, радовался и думал: ну куда мне до них?.. Не член Союза писателей, филфаков не кончал, литературой никогда не занимался, с пишущей братией незнаком – куда ты лезешь? Они лучше тебя напишут про войну.

К этой теме я подступился много позже – когда уже вышли мои романы «Искатели» и «Иду на грозу», когда у меня был уже свой «огород», в котором я не без успеха копался. Но вдруг однажды в январе 1965 года решил написать несколько рассказов под общим названием «Молодая война». Такое желание появилось потому, что почти никто до тех пор не писал про первые, самые драматичные два года войны. Как нас били, как мы не умели на первых порах воевать и какие сума­сшедшие потери несли. Но именно тогда стало формироваться то святое остервенение народа, которое привело нас к победе. Примерно в то же время я написал повесть «Наш комбат» о том, как нас заставили брать одну безнадежную высоту к дню рождения Сталина и сколько тогда полегло народу зря. Повесть долго не хотели печатать. И тогда мой друг Дима Гусаров, тоже фронтовик, который партизанил в Карелии, а после войны стал редактором петрозаводского журнала «Север», на свой страх и риск поместил в нем мою повесть. За это  он схлопотал партийный выговор, а потом  по указанию ЦК партии «Молодую войну» было запрещено где бы то ни было перепечатывать. Меня вызвали на бюро обкома и стали прорабатывать. И я сказал себе – да пошли они все лесом, и зарекся писать правду о войне. Эта тема надолго для меня прикрылась и возникла вновь, только когда появился у меня Алесь Адамович с предложением вместе писать «Блокадную книгу». Эта работа вновь всколыхнула во мне пережитое на фронте,  и с тех пор я стал время от времени возвращаться памятью к военному прошлому, к его горьким будням и редким праздникам…

В мирное время праздновать Новый год было куда веселее. Одним из самых запоминающихся стал студенческий бал в университете перед самой войной. Мы, студенты Политеха, по традиции паслись на филфаке. Девушки там были хорошие, шибко образованные, говорили на иностранных языках и даже знали, кто такой Анатоль Франс. На балу была девица, которую я склеил давно, но танцевать все же предпочитал с новой знакомой – Риммой, она работала на Кировском заводе, где я делал диплом. Надо сказать, что танцевала она неважно, но была очень хороша. Так что мне предстояло примирить эти два обстоятельства, что я без труда и сделал. Хотя о существовании Анатоля Франса она вряд ли подозревала. Что тогда определило мой выбор на всю жизнь – до сих пор внятно объяснить не могу.  И теперь понимаю, что лучше в это не вникать. Роман наш протекал на повышенной скорости – как будто мы наперед знали, что скоро война. Но все положенные этапы романа, хоть и по сокращенной программе, мы прошли.  А поженились уже во время войны, когда я приезжал в отпуск.

Трудно теперь вспомнить январь, когда я был бы относительно доволен «годовым отчетом» о прожитых днях. Ощущение довольства собственными достижениями приходило маленькими порциями, и не всегда в Новый год. Так было, когда издали роман «Искатели» и стали переводить его на разные языки. Или когда меня впервые пригласили в Германию в 1956 году. Когда вышла книга «Иду на грозу». Когда я побывал в Австралии, где мало кто бывал из наших, и посему я чувствовал себя там посланником русской литературы. Правда, к этому удовольствию прилагалась в качестве тяжкой нагрузки необходимость «правильно» себя вести, чего я никогда не умел. На приеме в мою честь мне поднесли на пробу вино,  и я только в последний момент вспомнил, что следует его только пригубить и сказать, годится ли. Не понимаю, что на меня тогда нашло, но я отхлебнул из бокала и гордо сказал: «Нет», как и подобает искушенному в винах представителю великой русской литературы…

Довольно необычный Новый год мы однажды встречали на холодной даче в заснеженном Комарове. Своего пристанища в поселке у нас с Риммой тогда еще не было, и мы поначалу присоседились к компании актеров, гулявших в Доме творчества. Но, не будучи артистами, мы с друзьями вдруг почувствовали себя не в своей тарелке и поэтому вышли на мороз с бутылкой шампанского и встретили Новый год на крылечке одной из заколоченных дач. А потом, раззадорившись, отодрали с окон доски, растопили печку и догуляли праздник  в заброшенном финском доме. Это был один из самых веселых и бесшабашных Новых годов в моей жизни.

Сейчас мы по семейной традиции встречаем Новый год дважды – первого и тринадцатого января. Это хороший праздник, так почему бы его не продлить. И должен сказать, что старый Новый год, который обходится безо всяких правительственных обращений, когда все стоят с бокалами в руках и ждут, что нового скажет им начальство, проходит веселее и легче. Тринадцатого числа мы отдаем должное ушедшему году, благодарим его за все хорошее и окончательно с ним прощаемся. И всегда найдется, за что благодарить: хотя бы за то, что живы, относительно здоровы и веселы, что можем еще выпивать. Это такие неприметные, но важные драгоценности жизни, которые всегда ее украшают.

Поскольку один из двух новогодних праздников мы отмечаем как мой день рождения, по давней договоренности с семьей, я запрещаю донимать себя вопросом «что тебе подарить?». А если уж дарить, так что-нибудь «ненужное» – оно дольше сохраняется. Но и тут надо знать меру. Однажды школьные приятели подарили мне старую виолончель,  и это был страшный подарок, которому не нашлось места в нашей тесной коммуналке  на Литейном. Измучившись, я в конце концов вынес ненужный инструмент на лестницу, откуда он вскоре исчез…

Жизнь свою можно считать удачной или неудачной, можно считать счастливой либо несчастной. Кажется, у меня есть все основания для несчастливой жизни: я уже много лет живу без любимой жены в городе, который с некоторых пор перестал узнавать, – это почти враждебный, потемневший от чужих лиц город, где мало осталось друзей, где все заняты погоней за деньгами, где торжествует поганый пещерный капитализм… Но столько же поводов у меня есть, чтобы полагать, что жизнь моя удалась. Все-таки я стал писателем, занимаюсь любимым делом, книги мои издаются. У меня есть дочь, внуки и даже правнуки, остались еще друзья. Прожив огромную жизнь, я пока относительно здоров, не впал в маразм и продолжаю работать. И это счастье. Так что в начале каждого года, который мне дарит судьба, я стараюсь ее благодарить за такой подарок. Хотя от грустных мыслей не уйти: мы живем в стране, полной несправедливости, где жируют беззаконно богатые люди и слишком много очень бедных. Мне иногда возражают: и в царской России были бедные и богатые. Да, но в большинстве своем это были заслуженно богатые люди. Если мы говорим о дворянах с наследственными привилегиями, так они представляли свой род, который некогда обрел право на достаток своими заслугами перед Отечеством. Купцы богатство зарабатывали торговлей, военные кровь за страну проливали, фабриканты строили производство, давая людям рабочие места… Тогда общество было более справедливым. А откуда богатство у нынешних наших олигархов? Один из них мне честно ответил на этот вопрос: просто в нужный момент я оказался в нужном месте. Для меня это недостаточное объяснение. Но я не завидую богатым, ибо мне трудно представить, что они могли бы написать в своем январском отчете о прожитой жизни. Порой бывают минуты, когда кажется, что она прожита зря. Но если ты осо­знал это не на самом пороге смерти – это плодотворное состояние.С

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое

Все новости