Захар Прилепин: 
Обитель (отрывок из романа)

Участники дискуссии: Дмитрий Селезнев
+T -

Роман Захара Прилепина «Обитель», вышедший в мае в «Редакции Елены Шубиной» (издательство АСТ), стал победителем премии «Большая книга-2014». Третье место досталось «Возвращению в Египет» Владимира Шарова. Отрывки из обеих книг впервые были опубликованы в журнале «Сноб»

Поделиться:
Иллюстрация: Игорь Скалецкий
Иллюстрация: Игорь Скалецкий

На утренней поверке Артем стоял чумной. Звуки доносились искаженные, издалека, как под водой. Люди ходили мутные, воздуха снаружи не было, только внутри. Того и гляди, осоловелая соловецкая рыба проплывет меж ног.

Рыба действительно появилась.

Вывели перед строем вора, укравшего селедку из кухни. Наказание, наверное, придумал Кучерава, исполнял Сорокин: провинившегося били селедкой по лицу. Он не вырывался, терпел, только закрывал глаза. После третьего удара щека начала кровянить.

– Селедку-то выбросят или в суп кинут потом? – спросил кто-то рядом.

На разводе появился незнакомый, крепкий, молодой, в очках мужик. Во время экзекуции он смотрел в сторону, иногда трогал очки: похоже, ему все это не нравилось.

После традиционной малоумной матерщины, которую проорал Кучерава, дали слово незнакомцу.

– Меня зовут Борис Лукьянович, – сухо и не очень громко, но басовито сказал он. – Я занимаюсь подготовкой лагерной спартакиады, посвященной очередной годовщине  Октября. Меня интересуют те, кто всерьез занимался спортом: бег, прыжки, плавание, бокс, гири, футбол.

– Бег через границу принимается? – спросил кто-то. Раздался хохот.

– А плаванье за баланами? – спросили в другом месте. Заржали еще веселей.

– А комариков считать – это спорт или частное увлечение?

Всем было очень смешно.

«Вот оно», – понял Артем. Шагнул из строя:

– Я!

– Встать в строй! – прошипел Бурцев.

Артем не двинулся с места: не заметят еще, а надо, надо, надо, чтоб заметили, позвали, спасли.

«Зови меня скорей, эй, в очках! Я буду прыгать для тебя во все стороны! С мячом на голове и с гирей на ноге! Ну же!»

Борис Лукьянович что-то шепнул Кучераве.

– Сюда иди! – ткнул Кучерава толстым и гнутым пальцем в Артема. – Смотри, если набрехал! – И, уже обращаясь ко всем, добавил: – Все самозванцы получат трое суток карцера!

Борис Лукьянович нахмурился: слова про карцер ему тоже показались неуместными.

Теперь Артем смотрел на строй, поймав себя на мысли, что с этой стороны роту никогда не видел.

«А приятно так стоять...» – думал Артем удивленно. Ему немедленно понравилось чувствовать себя начальством.

Афанасьев улыбался и подмигивал Артему.

«Вот так, Афанас, а фокусников и картежников сюда не берут», – с ироничной мстительностью размышлял Артем.

Увидел Щелкачова и добавил: «...и шахматистов, Митя, тоже!»

Фельетонист Граков перетаптывался, по всей видимости, пытаясь вспомнить какой-нибудь вид спорта, которым он когда-то занимался, но странным образом позабыл о том. Бокс? Нет, точно нет. Гири? Объективно нет. Плавание? Вряд ли. Футбол? Даже не видел, как это выглядит. Может быть, прыжки? Но что это за прыжки? Как их совершают?

Схожие чувства переживал Моисей Соломонович, который уже пытался прорваться в артистическую роту, и вроде бы его готовились перевести, но все еще раздумывали. Теперь он решал вопрос, плыть или не плыть – да и плавают ли на спартакиадах, да и годовщина Октября – далеко ли в октябре уплывешь.

Сивцев стоял понуро и отстраненно, словно не понимал, о чем речь: он даже не смеялся, когда балагуры горланили про бег и баланы.

Нашлось всего трое желающих – видимо, угрозы Кучеравы повлияли.

Сразу после развода вызвавшиеся отправились с Борисом Лукьяновичем на проверку спортивных навыков.

Артем чувствовал не волнение, а совершенно неуместное безразличие. Отчего-то он был уверен, что его возьмут. Дышал через нос, размазывал комаров по лицу, шел, глядя под ноги.

Совсем мальчишкой Артем недолго занимался боксом: около трех месяцев. Вообще у него получалось, но тут вовсю началась война... Много чего началось.

Не имевший никакой предрасположенности ни к рукоприкладству, ни к подавлению тщедушных и робких, Артем тем не менее был самым сильным в своем гимназическом классе, лучшим на брусьях и турнике и порой несколько даже бравировал своей природной ловкостью и умением метко, с оттягом бить в зубы, сшибая с ног.

При этом разозлиться как следует никогда не умел.

После гимназии драться приходилось куда реже.

Его однажды, лет в девятнадцать, двое, немногим старше его, пытались ограбить – снять пальто. Артем прикинул шансы и благоразумно решил убежать. Рванул сначала резво, но пальто путало ноги, мешало бегу – вдруг развернулся и с такой силой ударил первого, нагонявшего, что показалось – у того лопнула щека.

Вроде бы не должно было такого случиться, но Артем так убедительно и четко это видел, что сам испугался и побежал в итоге вдвое быстрей.

Еще он подрался, когда подрабатывал грузчиком. Там был дядька, тоже грузчик, вдвое больше – и он бы Артема прибил, когда б не был сильно пьян и оттого неряшлив в замахе. Артем сбил о него кулак до крови, но, надсадив дыхание и умаявшись, все же победил... На работу, правда, не пошел больше. И так собирался бросать это занятие, а тут еще с этим бугаем разбираться заново. Хотя в сравнении с тем, что теперь творилось вокруг Артема, тот случай казался совсем смешным.

В общем, послужной список выглядел не очень убедительным – но не мешал Артему быть спокойным сейчас.

«А драться с кем? – размышлял Артем. – Неужели с этим в очках? Очки-то он снимет? Хорошо б он вообще не видел без очков».

Спортивную базу решили делать за монастырем. Возле нового, длинного, еще без крыши амбара наблюдалась поляна, вроде бы пригодная для игр с мячом; чуть поодаль врыли турник... собственно, все.

Работали строители – естественно, лагерники: двое – внизу, подавая доски, двое принимали сверху. Десятник, притащив себе откуда-то сена, полеживал внутри амбара и наблюдал. В руках у него был кий, сломанный посередине.

– ...Здесь будем... – сказал Борис Лукьянович, близоруко осматриваясь: у него с собой была папочка, положить ее было некуда.

Он присел на корточки и переписал себе в захватанную грязными пальцами ведомость всех приведенных из двенадцатой роты. Артем заглянул в список – там уже было фамилий тридцать или около того.

•••

Прошли через монастырский двор и вышли с другой стороны – Управление лагерем располагалось в здании на причале. Через эти ворота заключенных не выпускали, но Борис Лукьянович, видимо, имел особый документ.

Кабинет у Эйхманиса был просторный, полный воздуха. На столе стоял графин с чистой водой. Портретов на стенах не было, только самодельная карта Соловецкого острова с многочисленными флажками.

«Кто-то из заключенных рисовал наверняка», – подумал Артем.

Когда входили, Эйхманис поднял глаза и ничего не сказал.

При ярком дневном свете стало заметно, что он загорелый. Волосы ровно зачесаны назад, высокий голый лоб с белой, у самых волос, полоской – видимо, иногда на жаре ходил в кепке или фуражке. Глубокая морщина между бровями. Крупные поджатые губы. Неподвижный взгляд направлен прямо на Бориса Лукьяновича.

Что-то в нем было такое... Артем поискал подходящее слово... Словно он был иностранец! Каждую минуту ожидалось, что вдруг он перейдет на свою, родную ему речь, и совсем не латышскую, или немецкую, или французскую – а какую-то еще, с резкими, хрустящими, как битое стекло, повелительными словами.

Отдельно в уголке сидел Граков, с чрезвычайно осмысленным видом делая заметки в своем блокноте.

– ...Федор Иванович, я знаю, что артистам теперь положен доппаек, артистов сняли с работ... но нам, спортсменам, я считаю, нужен тройной паек. Хотя бы до соревнований. У многих недостаток веса... Это может сказаться... – чуть стесняясь, но в то же время настойчиво, словно принуждая себя произнести все, что считал нужным, говорил Борис Лукьянович.

– Борис Лукьянович, с вашей командой только одна проблема, – громко, словно бы на плацу, с чуть нарочитой резкостью отвечал Эйхманис, несмотря на то что ему, судя по всему, происходящее казалось забавным. – Двадцать три из двадцати семи предполагаемых участников соревнований находятся здесь по статье «терроризм».

Борис Лукьянович потрогал дужку очков, как бы желая их снять, но раздумал, будто решил: а вдруг не увижу что-то важное?

«Насколько Борис Лукьянович смотрится меньше рядом с Эйхманисом, – отметил Артем. – Или это власть? И если бы на месте Эйхманиса сидел Борис Лукьянович?.. Я бы воспринимал все иначе?»

– Терроризм! – повторил Эйхманис и поднял карандаш вверх, покрутив им легким круговым движением с таким видом, словно готовился бросить в дальний угол кабинета, или в Гракова, которого просто не замечал.

Артем некстати вспомнил, что Галя тоже все время разговаривала с карандашом в руке.

– У нас что, нет других преступников? – спросил Эйхманис; он чуть ослабил пальцы, карандаш скользнул вниз, Эйхманис поймал его за самый кончик и покачал в воздухе, словно это была стрелка часов; в его неосмысленной игре было симпатичное мальчишество. – Воры есть? Есть. Грабители есть? Есть. Мошенники есть? Оч-чень много! Так почему ж вы набрали одних террористов? Это самая любимая ваша статья Уголовного кодекса? Или вы готовите нам какой-нибудь сюрприз к годовщине Октября?

Борис Лукьянович кашлянул и посмотрел по сторонам – Артем догадался, что тот ищет стакан: ему захотелось воды. Но стакан был только у Эйхманиса.

– Иван! – крикнул Эйхманис куда-то, легко пристукнув ладонью о стол; Борис Лукьянович и Артем вздрогнули, в стакане Эйхманиса мягко качнулась вода. – Кружку принеси, будь добр!

Эйхманис, несмотря на то что обожал муштру, построения и военные смотры, сам был в гражданской одежде. Который раз Артем его видел – и всякий раз это отмечал: в то время как вся лагерная администрация носила форму, он появлялся на людях то в свитере красивой вязки, то в одной тельняшке, а сейчас сидел в элегантном пиджаке, три верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, виднелась крепкая шея – вместе с тем было в нем что-то молодое, почти пацанское.

Артем поймал себя на чувстве безусловно стыдном: в эту минуту Эйхманис ему по-человечески нравился.

Он так точно, так убедительно жестикулирует, и за каждым его словом стоит необычайная самоуверенность и сила.

Если б Артему пришлось воевать – он хотел бы себе такого офицера.

Принесли кружку, Эйхманис резко, по-хозяйски передвинул графин со своего стола на стол совещаний, стоявший впритык.

– Понимаете... – начал Борис Лукьянович, наполнив себе кружку и бережно отпив; было видно, что ему трудно объясняться. – По статье «терроризм» чаще всего попадаются... студенты. Если студент идет в терроризм – он, как правило... в неплохой физической форме. То есть многие из них готовят себя...

– Ну да, готовят, – в тон Борису Лукьяновичу и вроде бы без раздражения сказал Эйхманис, но Артем вдруг почувствовал, что тот опасается глаза поднять на начлагеря.

Борис Лукьянович снова на несколько секунд замолчал.

– Чего не скажешь ни о рабочих, – закончил он наконец, – ни о крестьянстве... Ни о нэпманах. Ни о большинстве уголовников – у многих из которых здоровье уже подорвано. Есть, я догадываюсь, среди каэров люди, которые могли бы нам...

– Да-да, террористов из новых и каэров из бывших, – засмеялся Эйхманис; Артем наконец решился на него мельком взглянуть и сразу встретился с ним взглядом: глаза начлагеря были серые, чуть надменные и чуть усталые, зато с пушистыми и длинными ресницами: как он их уберег до своего возраста, неясно. Он что, никогда не прикуривал на ветру?

Смех у него звучал так, что было понятно: смеется в его кабинете только он один, всем остальным это делать необязательно.

Зубы у Эйхманиса были ровные, уши твердые, как бы вырезанные резцом, на подбородке заметная ямочка... и только скошенная, ускользающая какая-то линия скул, снова замеченная Артемом, чуть портила впечатление. С такими скулами сама голова Эйхманиса казалась недостаточно крупной для его тела и напоминала что-то вроде морского валуна, который долго обтачивало море, а потом сплюнуло, сгладив то, чему нужно бы выглядеть резче и очерченней.

– ...это будет славная компания, – закончил Эйхманис и тут же спросил у Артема, впервые переведя на него взгляд. – Вот вы за что сидите, Артем?

Артем едва не поперхнулся, услышав свое имя, – он точно помнил, что Борис Лукьянович представил его просто как помощника, никак не называя, да и глупо было бы знакомить начлагеря с рядовым заключенным.

Это знание Эйхманиса могло означать все что угодно – но Артем явственно почувствовал оглушительную гордость: его знают! он замечен!

– Я? – переспросил Артем, что вообще было не в его привычках.

Эйхманис коротко и терпеливо кивнул: да, вы.

– За убийство, – сказал Артем.

– Бытовое? – быстро спросил Эйхманис.

Артем кивнул.

– Кого убили? – так же быстро и обыденно спросил Эйхманис.

– Отца, – ответил Артем, почему-то лишившись голоса.

– Вот видите! – обернулся Эйхманис к Борису Лукьяновичу. – Есть и нормальные!

Борис Лукьянович посмотрел на Артема и ничего не сказал, только еще раз выпил воды.

Граков не отрывал глаз от блокнота и, кажется, даже не писал, а рисовал или черкал что-то.

– У меня есть предложение, – вдруг нашелся Артем, чтоб перевести на другое внимание Эйхманиса и Бориса Лукь­яновича. – Может быть, имеет смысл подключить информационный отдел и посмотреть в делах? Там может обнаружиться информация о людях, которые занимались спортом, но по тем или иным причинам не объявили о своем желании участвовать в соревнованиях. Их можно отдельно и настойчиво попросить. Просто нужно знать, кого именно.

– Идея очевидная, а в голову не пришла. Спасибо, Артем, – сказал Эйхманис совсем просто, и Артем с трудом не покраснел от удовольствия, но начлагеря уже обращался к Борису Лукьяновичу. – Итак, пайками обеспечим. По общему составу участников еще проведем работу. А теперь общая организация. Слушаю вас внимательно...

Иллюстрация: Игорь Скалецкий
Иллюстрация: Игорь Скалецкий

•••

Его подняли ночью – стук в дверь был ужасным, Артем никогда бы не подумал, что потом можно покрыться так быстро.

Или он спал уже мокрым?

Только присев на кровать, понял, что, если б пришли за ним, вести под размах, никто б так бережно, хоть и настойчиво, стучаться не стал – дверь же не запиралась.

– Кто там? – ссохшимся со сна голосом спросил Артем.

– Это я, – отозвались из-за дверей, не называя имени, но Артем и так догадался: Борис Лукьянович.

Поскорей открыл.

– Артем, извините бога ради, но я ничего не могу поделать. Нам надо идти. Собирайтесь немедленно.

– Что такое? – Мало того что Артем был весь взмокший, у него еще и сердце поскакало, как мяч, больно задевая о все ребра.

– Там приехали какие-то чекисты то ли из Кеми, то ли даже из Москвы к Эйхманису в гости, – шепотом сказал Борис Лукьянович. – Видимо, начлагеря хвалился им спартакиадой, и они потребовали немедленного развлечения, – объяснил Борис Лукьянович. – Вам придется участвовать в поединке.

– С кем? – спросил Артем, перестав натягивать штаны. – С чемпионом Одессы? – Хотя сам успел обрадоваться: «...ну, хоть не расстрел...»

Борис Лукьянович только кивнул.

Дальше Артем одевался молча. В окошко светило ночное соловецкое солнце, замешанное на свете фонарей. Солнце было как творог, который мать подвешивала в марле, – и он отекал бледной жидкостью в подставленную кастрюльку. Цвет этой жидкости был цветом соловецкой ночи.

На улице оказалось свежо, тихо, просторно. Артем подумал, что никогда не видел монастырь ночью.

Чаек не было вовсе.

С интересом выбежала посмотреть, кто идет, собака Блэк. Повиляла хвостом.

Следом появился олень Мишка, до того тихо стоявший под рябиной.

– Куда мы идем? – спросил Бориса Лукьяновича.

– В театр, – ответил он. – Там все...

Театр располагался в части бывшего Поваренного корпуса.

Артема сразу провели в гримерку.

Он услышал шум на сцене.

– Кто там? – спросил Бориса Лукьяновича.

– Борцы, – коротко сказал он.

В углу гримерки, закрыв глаза, сидел чемпион Одессы. Лицо у него было бледно и губы плотно сжаты. На челюсти иногда вздувался желвак.

«Он меня убьет сейчас безо всякого “Розмага”», – спокойно и обреченно подумал Артем.

У зеркала стоял знакомый Артему гиревик, весь потный и пахнущий. Судя по всему, отработал уже и теперь огорчался тому, как исхудал в последнее время, – таких больших зеркал он давно не видел.

На полу, несколько неуместный, стоял канделябр.

«Реквизит, – понял Артем. – Интересно, если сейчас ударить чемпиона Одессы канделябром по затылку, это может как-то повлиять на исход поединка?»

Привели еще одного артиста – на этот раз циркача.

Он появился в спортсекции только сегодня утром и пообещал подготовить особый номер: разбивание дикого камня на груди атлета.

«А что без камня? – подумал Артем, попытавшись присесть, но сидеть совсем не хотелось. – И без атлета? Чекиста из зала попросит прилечь на минутку? И как охерачит молотом по груди...»

Хотелось пить.

Да и то не очень.

– Может, размяться? – предложил Артему Борис Лукьянович без особого энтузиазма.

– Пожалуй, – сказал Артем и решительно встал.

В темноте закулисья он пошел на шум и полосу противного света: хоть посмотреть, что там.

Там свистели чекисты, а вскоре Артем увидел и борцов: они были голые по пояс и грязные, как черт знает что.

Один лежал на животе, поджав под себя ноги и выставив огромный зад, второй силился поднять его, запустив руки под грудь.

Сделав шаг вперед, Артем увидел и гостей.

Они поставили стол возле сцены. На столе стояли многочисленные бутылки, виднелась нарезанная снедь: зелень, огурцы, колбаса, хлеб.

Человек шесть сидели на стульях. Эйхманис и еще один, Артему неизвестный, стояли возле стола со стаканами в руках.

Эйхманис был в форме, но распаренный и с расстегнутым воротником. Второй – вообще без кителя и заметно более пьяный.

Все были при оружии.

«Господи, зачем я все это затеял? – затосковал Артем. – Как было просто все решить, проще не придумаешь – отдавать посылки Ксиве, и все! Нужны тебе эти посылки? Не сдох бы с голода! Зачем ты сюда вызвался? Ты что, умеешь этот бокс? Ты же ни черта не умеешь!»

– Замолкни! – ответил сам себе вслух.

Пошел куда-то – надо было идти, не стоять же на месте.

Только идти оказалось некуда, и очень темно к тому же – Артем немедленно налетел на стул, едва не упал.

Выпрямился, отряхнулся, почувствовал, как сильно дрожат ноги.

Как передвигаться на этих ногах?

Поднял стул, сел на него. Кажется, так было лучше – в темноте тебя вроде бы и нет, остался один рассудок, но если его погасить, то совсем будет просто.

Попытался вспомнить сегодняшнее, верней, уже вчерашнее стихотворение – ту строчку из него, что какое-то время повторял. Что-то там было про ржавчину и про ноги. Про ржавчину и про ноги. Про ноги и про ржавчину.

«Как это, интересно, может сочетаться? – напряженно думал Артем. – В одной строчке? Ноги! И ржавчина! И, главное, это нисколько меня не удивляло! Но это же кошмар какой-то! Какая-то ерунда! Господи, напомни, что это была за строка! Это ужасно важно! Ничего не получится, если  я ее не вспомню!»

– Черт! – снова окликнул себя вслух Артем. – Черт, да перестань же ты наконец.

Поднявшись со стула, он корил себя молча и злобно.

«А тому, – думал он, – кого застрелили в башку, пока ты ел леденцы, – ему было проще? Ему было легче? Он совсем не волновался? Тебе всего лишь надо выйти на сцену и получить кулаком в морду! Но тебя не убьют! Тебя не расстреляют!»

– Артем! – звал в темноте Борис Лукьянович. – Артем, вы где? Пора!

Снова уронив стул на пол, Артем спешно пошел на голос.

– Перчаток нет, – суетился Борис Лукьянович рядом со снимающим рубашку Артемом. – И не привезут. Вот сшили из шинельного сукна, попробуйте.

Артем попробовал. То, что он сам будет бить такими, – ему нравилось. А то, что его, – нет.

Чемпион натянул перчатки совершенно равнодушно.

На Артема он по-прежнему ни разу не посмотрел.

– Выхода нет. Держитесь. Я буду вместо рефери, – шептал Борис Лукьянович, пока спешили к сцене. – Постараюсь вам подыграть.

– Ну да, – ответил Артем. – Врежьте ему по печени, что ли, когда никто не видит.

На сцене оказалось чуть светлей, чем хотелось бы, пришлось некоторое время привыкать.

У стола стояло уже четверо чекистов, все, кроме Эйхманиса, краснолицые, мясистые – и все жевали.

Эйхманис пустым стаканом показывал на одесского чемпиона и что-то негромко говорил.

Артем нарочно не прислушивался.

Зато он услышал, как Борис Лукьянович просит его противника:

– ...потяните, а? Хотя бы раунд.

Противник не отвечал, постукивая перчаткой о перчатку.

Бой начался, как и предполагалось, ужасно: Артем ощутил себя в центре мясорубки, и то, что он не упал тут же, объективно было чудом.

Выручил Борис Лукьянович, который вмешался при первой же возможности, встав между противниками, снова, негромко, попытавшись сделать внушение чемпиону:

– Я вас прошу, слышите?

Тот просто двумя руками оттолкнул Бориса Лукьяновича, с силой нажав ему на плечи.

– Да и хер с тобой, пес! – сказал Артем чемпиону.

Тот никак не откликнулся – казалось, что он слабо понимает русскую речь.

«Отстоял полминуты – и хватит!» – отчаянно решил Артем и кинулся навстречу своему позору.

Через семь секунд с кратким восторгом понял, что ему удалось нырнуть и уйти от удара, который сбил бы с плеч башку, как переспелую грушу. До чемпиона он не достал, но хотя бы ретиво изобразил попытку.

Держать противника на расстоянии вытянутой руки не получалось – тот легко пробивал длинный удар хоть с трех шагов.

Артем старался изо всех сил – и чувствовал свое поразительное бессилие.

Снова вклинился Борис Лукьянович.

– Э! – заорал кто-то с места. – Уйди! Федор, пусть он, бля, не лезет! Только мешает!

Эйхманис улыбнулся кричавшему и скомандовал:

– Борис, уйдите в сторону пока. Это же не соревнования!

Артем, упираясь руками в колени, пытался отдышаться, исподлобья глядя на чемпиона, который ровно стоял на месте и, похоже, нисколько не сбил дыхания.

Борис Лукьянович кивнул Артему напоследок: делать нечего, теперь сами.

Артем еще раз посмотрел в зал и вдруг увидел, до сих пор не замеченную, Галину. Она сидела поодаль, держа в руке яблоко. Выражения ее лица было не разглядеть.

Дальше Артем помнил только урывками.

Появилось лицо чемпиона, кто-то крикнул с места: «Давай!», Артем, пряча голову, и пропуская удар за ударом, снова бросился вперед с твердым намерением выгрызть этому подонку глотку, он точно заметил, что у него получился один удар – снизу, в подбородок, – так что чемпион ступил шаг назад и тряхнул головой, словно пытаясь поставить глаза на место, – и, похоже, поставил.

Потому что дальше Артем видел только потолки и свет кругами.

Удара он не заметил.

Сначала свет был под веками, и круги были красные.

Потом он открыл глаза и круги остались – только превратились в желтые.

Сцена под ним плыла.

•••

Чекисты орали, как большие, мордастые и пьяные чайки, – и голоса у них были довольные.

Артем различил голос Эйхманиса, тоже довольный и возбужденный:

– Да у них и вес разный! Он тяжелей! Этот легче! Но стоял же! – говорил Эйхманис.

– Стоял-стоял, – ответили в тон Эйхманису. – А потом лежал.

Все захохотали.

Раздалось чоканье.

Борис Лукьянович помог Артему подняться.

– Ничего, – повторял он. – Ничего-ничего. Очень даже ничего.

Галины в зале уже не было, заметил Артем. Чекистов вообще стало меньше, как будто бы двое или трое вышли. Может, покурить...

– Борис, Артем, спускайтесь сюда, поешьте. Позовите борцов, циркача... – позвал Эйхманис.

– Спасибо, мы... – извиняющимся тоном начал Борис Лукьянович, но Эйхманис просто, словно бы удивленный, откинул назад голову – «...что?» – и Борис Лукьянович, даром что близорукий, тут же побежал в гримерку.

Артема чуть подташнивало.

– Я только рубашку надену, – сказал он Эйхманису.

– Давай, давай, – ответил тот, улыбаясь.

Когда Артем вернулся, все кроме одесского чемпиона уже стояли возле стола. Никто ничего не трогал.

– Наливайте себе, – предложил Эйхманис борцам. – А где этот? Скорострельный? – спросил у Бориса Лукьяновича.

– Умывается, сейчас подойдет, – соврал тот: Артем видел, что чемпион сидит в гримерке, на своем же месте, закрыв глаза.

Борцов уговаривать не пришлось, циркач так вообще налил себе стакан всклень, хотя когда он успел выступить, Артем и не помнил.

– За будущую спартакиаду! – сказал самый крупный чекист, протягивая стакан Эйхманису. – Смотр показал, что... – фразу он не закончил и выпил одним глотком без малого полный стакан.

Эйхманис, в отличие от своего гостя, чокнулся с каждым из лагерных спортсменов и каждому что-то сказал:

– А красиво было... Как вы это делаете?.. Борис, спасибо, все неплохо... Артем, я понимаю, с кем вы имели дело! За вашу дерзость! Чекисты знают цену дерзости. Она порой стоит очень дорого! Тем более вы чуть его не сбили с ног.

Артем еще не пришел в себя толком и никак не мог сообразить, что ему думать о себе и своем поражении: это был полный позор или все-таки нет?

– Ну, угощайтесь здесь, – сказал Эйхманис на прощание, и чекисты пошли прочь. Только самый крупный, пройдя пять шагов, вернулся и забрал со стола непочатую бутылку.

– Да у меня там... склады, – засмеялся Эйхманис. Глаза его при этом были неподвижны.

– Упьются еще, – ответил тот. – Слишком жирно ты их.

Артем заметил взгляд Бориса Лукьяновича – он смотрел на говорившего с ненавистью. В руке у него был стакан водки, даже не пригубленный.

– Вот я перечисляю, – продолжил Эйхманис, дождавшись чекиста с бутылкой и уходя вместе с ним. – Борьба. Бокс. Гимнастические упражнения на брусьях-турнике, там тоже есть мастера. Футбол. А в финале – пирамида из всех участников...

Борис Лукьянович с облегчением поставил стакан на стол.

– Не будешь, Лукьяныч? – спросил его один из борцов.

На столе помимо огурцов и колбасы обнаружилась плошка красной икры и плошка черной, в банке из-под какао виднелось топленое масло – вообще не тронутое.

Зато Артем уже знал, что, если топленое масло намазать на хлебушек да посолить, оно будет вкусней сливочного.

Соль тоже была.

Он урвал себе краюху хлеба и намазал ее маслом слоем чуть не в палец, сверху черной икрой, а по ней – красной, засыпал все зеленью и украсил огурцом. Огурец был покусанный чекистами, но это показалось неважным.

– Еще по одной? – предложил циркач.

Выпили, только Борис Лукьянович снова пропустил – он и не ел ничего, скатал себе хлебный шарик и держал в пальцах.

– Лукьяныч, ты чего? – спросил его один из борцов, уже охмелевший.

– Да я сытый, – ответил тот мягко, но Артем видел, что он брезгует.

Артем вспомнил, что, когда Борис Лукьянович его поднял и он уселся на сцене, вслед за желтыми кругами появилось лицо чекиста, который черпал красную икру из плошки рукой – и облизывал потом пальцы.

«Ну и что...» – сказал себе Артем, откусывая хлеб, мажась и собирая свободной рукой икринки, попадавшие на рубаху.

– Я пойду... отнесу в гримерку ему... – сказал Борис Лукьянович, набирая колбасы, – хлеба уже не было.

«А я ведь пьяный», – с удовольствием подумал Артем, – он не запомнил вкуса ни первого стакана водки, ни второго, но тут вдруг пришла обратная волна, и сразу стало весело и душевно, и в груди образовался ватный, щекотливый, ласковый клубок – захотелось кого-нибудь обнять, и чтоб случилась хорошая песня.

Водка закончилась после третьего разлива, икру из плошек едва ли не вылизали, а зелень подъели до последнего лепестка.

Вышли на улицу – солнце покачивалось и дрожало.С

Комментировать Всего 1 комментарий

Жене успехов с новым романом.

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое

Все новости