«БИОЛОГИЧЕСКИЕ РОДИТЕЛИ ВЕРНУЛИ СЕБЕ ДОЧЬ СПУСТЯ 6 ЛЕТ»
Монолог матери 13 детей
В День матери Галия Бубнова, родившая троих и взявшая в семью еще десятерых детей, рассказывает о том, как пришла к приемному родительству, почему ребенку важно знать о своих кровных родственниках и о воссоединении детей и биологических родителей
Я несколько лет занималась сопровождением замещающих семей и пристройством детей, работала в детдоме и видела, как меняется ребенок, когда у него появляется дом. Когда моим дочерям было 14 и 10, а сыну 9 лет, я предложила взять в семью приемного ребенка. Дети не возражали, а вот муж был против: когда что-то случается с кровными детьми, сердцем переживаешь, а за приемного так переживать не будешь, пожалеешь только — мол, нельзя так с ребенком. То есть он не верил, что приемного ребенка можно любить как своего.

Мы не возвращались к этой теме года два. Я продолжала работать в детдоме и открыла клуб приемных родителей. Мы собирались раз в одну-две недели, и в какой-то момент муж, которому надоело по вечерам скучать дома, стал приезжать на наши собрания и общаться с приемными родителями. Мы так тесно общались, что с некоторыми из них даже стали дружить семьями, а муж начал понимать, что такое приемное родительство.

В конце 2012 года мы вернулись к этой теме. Прошли школу приемных родителей и уже в конце мая 2013 года приняли в семью двух сестренок, Сашу и Машу, или, как представлялась за обеих младшая, «Сясю-Масю» (их до сих пор так называют), 4 и 5 лет. Мы изначально были нацелены на сиблингов: если они вырастут и вдруг не захотят с нами общаться (в жизни всякое бывает), то они будут друг у друга, не останутся одни. И возраст хороший — в школу они пошли уже домашние, из семьи.

Остальных детей мы не выбирали. Обычно нам звонили из опеки: «Есть хороший ребенок, забирайте!» Через полгода в нашей семье появилась пятилетняя Танюшка — маленький, запуганный зверек, много повидавший за свою короткую жизнь: семья ее кровной мамы не признавала ребенка и не пускала домой, мама таскала ее по наркопритонам, где ее и изъяли соцслужбы. Она очень теплый человек и сразу вросла в нашу семью. Мой сын любит ее больше всех и опекает как родную сестру. Вскоре мы забрали к себе двоюродную сестру Тани — пятилетнюю Гелю — ее мать лишили родительских прав. Муж уволился с работы (он руководил автосервисом), чтобы плотнее заняться детьми. Я продолжала работать в сопровождении.
В 2014 году мне снова позвонили из опеки: «Есть хорошая девчушка-узбечка, 5 недель всего! Сейчас она в больнице, надо забрать». Мы не планировали брать в семью грудничка — возраст не тот (мне 43, мужу 42). К тому же муж был категорически против «национальных» детей. В тот день я была на работе, а муж все-таки поехал в больницу. Потом рассказывал: «Когда я зашел в палату, она проснулась, соску выплюнула. Такое впечатление, что проверяла, что я делать буду. Я засунул соску обратно, она зачмокала и снова уснула». Я спрашиваю: «Что, забираем?»

— «Забираем!»

Впервые я нашу Ядгору увидела только на выписке из больницы. Три раза я рожала, а муж видел детей только у дверей роддома, а эту он «родил», а я у больницы встречала. Как только на руки Ядгору взяла, сразу в голове щелкнуло — мой ребенок! Когда ребенка рожаешь, его тебе кладут на живот. Я помню тепло каждого своего ребенка, и вот с Ядгорой у меня тоже тепло было, только прошло оно через руки. Но девочка выросла на папиной груди, я-то еще год работала. Муж на нее всегда с умилением смотрит. В 2016 году мы удочерили Ядгору. Сейчас ей пять с половиной лет. Она знает, что ее родила другая тетя, а потом мы ее забрали.

В 2014 году почти сразу после Ядгоры мы приняли в семью трехлетнего Антона и его сестру, двухлетнюю Алину. Этих детей мы увели из-под международного усыновления, за что их бабушка нас до сих пор благодарит, потому что может с ними общаться. Наш 12-летний сын не возражал против девочек, но еще один мальчик — как же так, «принц» в семье должен быть один! Я говорю: «Ну вот поставь себя на его место, он же один совсем, мелкий еще... и вот ты сейчас мусор выносишь, а Антоха подрастет, и ты на него свою обязанность переложишь». Сработало.

С Антоном и Алиной мы впервые прошли через сложный период адаптации. Их биологическая мать принимала героин, когда вынашивала мальчика, и это, к сожалению, сказалось на его психике. У него есть нарушения поведения, мы пытаемся их корректировать. Возможно, подберем какое-то медикаментозное лечение — со многими расстройствами можно жить при адекватной терапии. Первые пару дней дома Алина истерила, а Антону казалось, что игрушки ожили и хотят его убить. Мы не были к такому готовы. Нас накрывало, я убегала плакать в комнату. Но, когда мы с мужем признались друг другу, что нам обоим страшно, как-то полегчало и мы вытянули себя и детей из этого ада. С Алиной дела получше, хотя Антон в своих поведенческих нарушениях не виноват. Так-то он хороший, ласковый парнишка, пока занят делом — все отлично, а когда предоставлен самому себе, теряет контроль. К счастью, он признает авторитет — отцовский, брата и мой. Будем смотреть, что будет дальше.
Хотя мы с мужем зарекались брать в семью детей с ментальными нарушениями, со временем мы стали посматривать в сторону детей с синдромом Дауна. Девять месяцев мы думали, ходили на обучающие курсы, интересовались, возьмут ли ребенка с таким синдромом в обычный детсад, и в октябре 2015 года взяли Соню. Девочке было 4 года: она не говорила, даже плакала беззвучно из-за проблем со связками. Мы много с ней занимались и занимаемся, ходим к дефектологу. Соньке пока еще сложно говорить в силу физических особенностей, но есть надежда, что это поправимо. Растет отличная девчонка.

Ее биологические родители переписывались с нами, а через некоторое время мы встретились. Соня что-то делает, а ее биологический отец чуть ли не пальцем в нее тычет: «Ооо, она и это умеет!» У меня было ощущение, что он на нее как на дрессированную собачку смотрит. Впервые у меня такой внутренний негатив к биологическим родителям был. А потом мать ее говорит: «Ой, а расскажите мне о синдроме Дауна!» Понимаете, ее ребенку почти 5 лет, она сама рожала в элитной больнице и даже не удосужилась за все это время узнать о нарушениях своей дочери. Мы с ними еще некоторое время общались, я спрашивала, планируют ли они забрать себе ребенка — по закону, если родители не лишены родительских прав, а ребенок не удочерен-усыновлен, они могут быстро забрать его обратно. Они нам то говорили, что не могут взять, потому что у них зарплаты маленькие, то времени у них нет, потому что карьеру строят, но, может быть, все-таки заберут. При этом их друзья и знакомые думают, что ребенок умер в родах — об этом, не стесняясь, нам рассказали сами родители.

После этого мы пошли в суд, чтобы лишить их родительских прав. Даже если они восстанавливаться будут, Соньку я им не отдам — удочерю! Там всего три заседания было. Биологический отец на вопрос судьи сказал, что заберет ребенка только если ему не продлят контракт на работе. К счастью, контракт продлили. Так что он от своих прав отказался. Мы родителям обещали, что раз в год они смогут видеть ребенка, если захотят. Сонька, в силу ментальных нарушений, всего ужаса этой ситуации не осознала. Ну, родители потом ее раз видели и пропали, не общаемся даже. И слава богу!

После Сони мы забрали из детдома восьмилетнюю Машу. У нее синдром Сильвера-Рассела, сложные генетические заболевания и умственная отсталость — такие дети приемных родителей не интересуют. Я пыталась пристроить ее полгода, ничего не вышло. Говорю мужу: «Такой в детдом нельзя! Давай себе возьмем!» — и взяли. Она у нас уже в школу пошла.

Через некоторое время мы начали подыскивать в пару Соньке еще одну девочку с синдромом Дауна. Нашли Веронику. Мы забрали ее из приюта в 6 лет и поддерживали отношения с ее родителями. Тут совсем другая история! Чувствовалось, что мать любит девочку, что у нее болит за нее сердце — видимо, ее не поддержали родственники, и она отдала ребенка в приют. Я поняла, что с этой семьей можно поработать и вернуть им ребенка. Мы общались, рассказывали, что Вероника умеет и чему научилась. У ребенка была легкая степень ДЦП, она плохо ходила, не умела пользоваться туалетом. Мы над этим поработали, и в итоге ребенок пошел в обычную группу детского сада.

Мама ее удивлялась, что ребенок может жить обычной жизнью. Я ей рассказываю про жизнь дочери и говорю: «Вот я, как мама...» А она сразу: «Вы не мама, вы опекун!» Я отвечаю, что мама у ребенка та, которая его целует-обнимает, знает все его болячки и постоянно рядом с ним. После этого разговора она на некоторое время пропала, а потом из опеки позвонили, что она хочет вернуть ребенка.

Девять месяцев у нас Вероничка прожила, а потом ее родители забрали. Они молодцы, выдержали все проверки. Сначала с ребенком в нашем присутствии встречались, потом одни, потом со старшей дочерью познакомили, и вот в феврале забрали. Вероничка уже во 2 классе, родители рассказывают мне, как она развивается. А недавно в семье еще одна девочка родилась. В общем, все хорошо у них.
Хорошо, когда дети возвращаются в свою кровную семью, если так будет лучше для них. Мы стараемся, чтобы они знали о своих корнях, своей истории. Это важно для гармоничного формирования личности ребенка. Мы спокойно рассказываем детям об их прошлом, и они так же спокойно это воспринимают. Нельзя отсекать их прошлую жизнь, ведь даже у грудничка есть своя история, мама, которая его выносила и родила. Хотим мы этого или нет — отрицать эту часть жизни нельзя. Однако, к сожалению, в большинстве случаев дети своим кровным родственникам не нужны. Только в 18 лет, когда детям дают квартиры, родственники налетают и начинают сказки рассказывать. Я детей готовлю к этому.

Мы пытались вернуть Гелю кровной бабушке, но бабушке ребенок даром не дался. Они вроде и виделись, но бабушку не интересовало, чем живет девочка. Гелина мама, лишенная родительских прав, недавно вышла из тюрьмы, все хотела в правах восстановиться. Даже счет просила, чтобы алименты переводить, но ничего так и не прислала.

А недавно Танина мама умерла, а бабушка даже об этом не сообщила. Мы узнали уже после похорон, случайно. А я не понимаю, как можно было ребенку не дать попрощаться с матерью. Муж звонил бабушке… В жизни не слышала, чтобы он так орал. На днях Тане рассказали о смерти мамы. Она немного поплакала. Спросила:

— А маму Олей звали?

— Да, а ты ее не помнишь?

— Помню только, что волосы у нее темные были.

— Хочешь съездить на кладбище?

— Да, мам, хочу.

Купим цветы и поедем. Ребенку надо попрощаться. Другим детям говорю, что, вот, если мамы к вам придут через много лет, простите их — это нужно в первую очередь вам. Любить не надо, но простить и отпустить нужно.

Хотя для 9 детей мы юридически являемся опекунами (не усыновляем, потому что так выгоднее для них), они все планируют при получении паспорта взять нашу фамилию и поменять отчество на папино. Мы не возражаем.

С каким-то негативом по поводу приемного родительства лично я не сталкивалась. Моих родителей уже нет в живых, но они бы поддержали нас. Кровные внуки выросли, и мои свекр со свекровью купаются во внимании приемных. Дети их очень любят. Окружающие реагируют или позитивно, или не верят, что дети приемные — да быть не может, приемные так не выглядят, даже в кровных семьях таких чистеньких и залюбленых детишек иногда не бывает!

Но вообще надо понимать, на что идешь, и не ждать благодарности. Муж говорит, что даже если дети в 18 развернутся и уйдут, но смогут жить самостоятельно, значит мы все сделали правильно. Наша задача — научить их этой самостоятельности. Хотя я, конечно, мечтаю о еще большей семье и куче внуков.

Галия Бубнова и ее муж Алексей — лауреаты московской премии «Крылья аиста» за особый вклад в популяризацию и развитие семейного устройства детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей.
Текст: Анна Алексеева,
Иллюстрации: Анна Знаменская
Креативный продюсер: Дарья Решке

© All Right Reserved.
Snob
dear.editor@snob.ru