В конце 90-х годов я придумал термин интеллектуалоемкость. Я тогда создал модель добавленной стоимости, состоящей из двух принципиально разных по своему происхождению частей – физической и интеллектуальной. Физическая часть создается  мускулами (или машинами), интеллектуальная – мозгами. Эта модель позволяла покончить с антагонизмом марксистской теории, в которой всю добавленную стоимость создают только пролетарии. Тогда как остальные (предприниматели, менеджеры, технические специалисты) отнимают у рабочих основную часть этой стоимости. В моей модели работники «умственного труда» получали часть добавленной стоимости, созданную собственным трудом – интеллектуальную. 

В любом продукте можно без особого труда выделить обе части стоимости. При этом в разных продуктах их соотношение разное. Так что в диске с компьютерной программой интеллектуальная часть, условно, составляет 99,99%, а физическая, соответственно, 00,01%. Тогда как в чугунной чушке физическая часть в несколько раз больше интеллектуальной. Соответственно, чем выше доля интеллектуальной части добавленной стоимости, тем продукт более передовой. Отсюда термин интеллектуалоемкость характеризует уровень прогрессивности и продуктов, и экономики в целом. И выглядит более адекватным в сравнении с термином наукоемкость. Так как учитывает затраты всех видов интеллекта – научного, инженерного, управленческого, предпринимательского. К слову, при таком взгляде на экономическую деятельность нет проблемы «сырьевой ориентации» – в сырье доля интеллектуальной части добавленной стоимости может быть как малой, так и очень высокой.

Становилось понятным и принципиальное отличие произведенных в разных странах товаров – в развитых в составе добавленной стоимости большую долю занимает интеллектуальная часть, в развивающихся – физическая. В свою очередь понятен и смысл переноса в развивающиеся страны производств. Ведь реально туда переносится часть процесса, создающего физическую составляющую добавленной стоимости. Тогда как процесс создания интеллектуальной части остается в развитых странах.

В результате в том же Китае создается в основном только физическая часть добавленной стоимости, тогда как интеллектуальная часть добавленной стоимости в китайских товарах по-прежнему создается в развитых странах. Соответственно, Китай получает за свой труд такую же, по сути, оплату, какую получает на заводе рабочий. А развитые страны от своего участия в производстве китайских товаров получают оплату, аналогичную оплате «беловоротничкового» труда.

В итоге был запущен важнейший процесс в деле формирования глобальной экономики – разделение стран на «беловоротничковые» и «синеворотничковые». На страны, специализирующиеся на умственном труде (развитые) и страны-пролетарии (развивающиеся).

Отсюда все разговоры о том, что Китай будет управлять мировой экономикой, основанные на прогнозируемом размере его ВВП, не стоят выеденного яйца. В той же, к примеру, Дженерал электрик суммарный годовой доход рядовых сотрудников (пролетариев) гораздо больше годового дохода владельцев и топ-менеджеров компании. Однако никому в голову не приходит утверждать, что раз доход рядовых сотрудников больше, именно они и руководят компанией. Так же глупо утверждать, что Китай, Индия или Бразилия скоро будут командовать мировой экономикой.

Мне это все позволило понять основную проблему России. А именно то, что в мировой экономике мы лишние. Кроме сырьевого сектора экономики. Мы не пригодны на роль пролетарской страны. И по климату, и по растянутости коммуникаций, и по уровню интеллекта (слишком умные для пролетарского труда). В сущности, большая часть народа у нас пригодна для создания интеллектуальной части добавленной стоимости. Или для непосредственного ее производства, или для обслуживания этого процесса (работе на экспериментальных и мелкосерийных производствах).

И здесь мы оказываемся прямыми конкурентами других развитых стран. Потому что рынок создания интеллектуальной части добавленной стоимости тоже не резиновый. Тем более, что у развитых стран имеется проблема с использованием трудовых ресурсов, высвобождающихся в результате переноса физических производств. И если высвобождающиеся трудовые ресурсы даже уступают нашим по качеству, развитые страны (даже если бы хотели) не могут пойти на использование нашей страны по предназначению, которому она реально соответствует. Своих граждан нужно занять делом. А их явно больше, чем требуется. Другое дело, выдергивать из России отдельных специалистов. Но в качестве системного производства интеллектуальной части добавленной стоимости нам места нет.

Точнее, его нужно отвоевывать. В чем и состоит главный вопрос экономической политики страны – как пробиваться в подходящий нам беловоротничковый сектор мировой экономики. Отсюда бессмысленны разговоры о том, какие конечные продукты мы должны производить для мирового рынка. Потому что в той же производственной экономике «конечный продукт» производит пролетариат. Соответственно, нужно решать задачу проникновения в технологические цепочки – в те их части, в которых создается интеллектуальная составляющая добавленной стоимости.

Без решения этого главного вопроса экономической политики все проекты вроде Сколково выглядят экономическими конвульсиями. Как и вся программа «модернизации», которую явно писали знатоки мирового политического и экономического фольклора. По сути, мы наблюдаем занятие властью общественным культуризмом. Потому что бессмысленно модернизироваться, если отсутствуют адекватные реальности цели деятельности. Только чтобы выглядеть передовыми?

Российская экономика должна отправляться в поход на завоевание своей территории на мировом рынке. Подходящей для нее – соответствующей ее потребностям и возможностям. Но прежде чем отправляться, нужно для начала понять, куда и как именно нужно идти. И только потом модернизироваться. И не вообще, а для того, что бы суметь достичь нужного места.   

Экономическими битвами с целью завоевания необходимой стране доли рынка интеллектуальной стоимости должны руководить капитаны экономики, а не люди в погонах. Соответственно, всей экономикой должны руководить не силовики и бюрократы, а предприниматели. И они должны иметь возможность соответствующим образом управлять имеющимися у общества ресурсами. Наконец, в стране должен быть принципиально иной политический климат.   

Так что развитые страны полностью устраивает сложившаяся в России политическая система и структура власти. Они ведь в принципе непригодны для экономики, специализирующейся на создании интеллектуальной части добавленной стоимости. Соответственно, наша экономика в принципе не способна стать реальным конкурентом экономик развитых стран. Кроме случаев отдельных компаний, которые не оказывают существенного влияния на ситуацию в целом. Так что пока никаких позитивных перспектив у  российской экономики, увы, нет. Соответственно, властный культуризм не имеет практического смысла.