Журналистика — прекрасная профессия. Что бы мы делали без журналистов? Невозможно обработать столько информации, сколько нужно, чтобы написать, например, что-то подобное (авторства великолепного Ивана Голунова) обчному человеку. В голове не уложится и времени вы на это потратите — сколько? А тут — всё положили на тарелочку, предварительно разжевав.

Или, скажем, расследования ФБК — сколько на них времени потрачено, сил? Впрочем, расследования ФБК, при всех их достоинствах, увы, не журналистика. В них отсутствует главное: объективность. Они, конечно, содержат правду, но — кто-то будет спорить? — тенденциозны и однобоки. То есть, начиная читать (смотреть, например, кино про Чайку), мы знаем ответ, и прекрасно понимаем: результатом просмотра дложно стать сформировавшееся у нас мнение навроде «Чайка — вор». Может, вор, может, нет, но мы не видим нигде, ни на одной площадке ответов разнообразных «птиц» на заданные в кино вопросы. Мы видим лишь ответ по типу «сам дурак».

Но, вот, подождите осуждать.

Любой пиарщик вам скажет: в такой ситуации нельзя «отвечать». На помои (а что, деликатное и кристально чёткое расследование?) — отвечать нельзя. Надо подготовить ответы на «сложные» вопросы — и ответить на них. Когда зададут вопросы.

В свободном обществе так и должно быть: должны быть заданы вопросы на ближайшей же пресс-конференции, и журналисты должны получить ответы, которые их должны устроить. Или вопросы должны повторяться.

Что происходит в реальности? Вопросы журналистами не задаются (когда их задаёт Навальный — это политика, а не журналистика, Навальному-то как раз можно и не отвечать) — следовательно, мы не слышим никаких ответов на них. Но, с другой стороны, а когда там у нас была последняя пресс-конференция Юрия Чайки? В 2005 году, в 2009-м? Поди, не позже...

А вот — другая проблема. 

Как известно, РБК начали давить, как только появились статьи про предполагаемую дочь Путина. Почему?

Нравятся нам (не нравятся, конечно!) или нет, но есть такие правила: семью не трогать. Так сложилось, так вышло, таке нынче времена. Не нравится — надо что-то делать, а не работать на «Первом канале», например. Вот, скажем, Владимир Познер всё время эту простейшую мысль повторяет: вошли в казино, сели за стол, сделали ставку — приняли правила игры. Не нравятся правила — надо делать что-то по-другому или в другом месте,  а «в этой гостиница я хозяин», увы. В России периода Владимира Путина родственников «трогать» нельзя.  Несправедливо, неправильно?

Может быть. Но я бы не стал сразу уж отвергать этот тезис напрочь.

Вот, например, был у меня года четыре назад случай. Жил-был...  назовём его С.  И была у него жена, назовём её К. И был у пары сын — А. И жили они недолго и, сомневаюсь, что счастливо, до самого развода. А дальше, как оно обычно и бывает: развод, «тапочки по почте» и спор о ребёнке.

А. — кудрявый карапуз пяти лет. Разумеется, мама, ни на секунду не задумываясь, схватила ребёнка — и была такова. С. не видел ребёнка к моменту, как появился у меня уже полтора года. Ребёнок рос, но ни одно решение суда о порядке общения (а их там уже было несколько) не исполнялось. К. «бегала» по городу, по стране, по миру... С. пытался через приставов, через опеку, через посредников...

Вообще, любая война кончается миром. И, либо стороны договорятся, либо кто-то отступит. Как-то иначе — не бывает. Воевать десятилетиями, даже за ребёнка — невозможно. Я проконсультировал С. и стал искать возможности для переговоров...

Но С. посетил не только меня.

И ровно в тот день, когда мы с адвокатом К. вышли на финишную прямую, согласовав первую за полтора года встречу отца и сына, в газете, пусть не самой крупной, вышло интервью С., в котором тот описывал ситуацию, и, конечно, не очень приятно высказывался о К. И заголовок, конечно, тоже был, «с перчиком»...

Переговоры прекратились. С. не видел ребёнка ещё полтора года, насколько я знаю...

Или, обратная ситуация. 

Ф. пришёл ко мне с готовым решением: ребёнок (девочка 8 лет) будет жить с ним. Бывшая жена, развод с которой состоялся год назад, не может дать ребёнку то, что может дать он. Она мало того, что не работает (алименты Ф. позволяли), но ещё и попивать начала, дома перестаёт ночевать, ребёнок вечно на нянях...

Никакие обращения в опеку или к Т. (пусть её зовут так) не имели никакого действия. Т. пьяно хохотала в трубку на все просьбы Ф., переносила встречи с ребёнком, требовала то денег, то покупок, то ещё чего-то. Ребёнку внушали, что Ф. не отец, а дерьмо, поскольку «денег нам не даёт». Девочка превращалась в задёрганного немытого котёнка...

И тогда Ф. забрал ребёнка. Может быть не вполне «красиво» — вырвал ребёнка из рук бабушки, когда дочь, наконец, вывели гулять — но забрал себе.

Т. быстренько пришла в себя, и побежала по «органам»: полиция, опека, уполномоченные... Везде заплаканная леди производила впечатление «нормальной матери». Конечно, былые «заслуги» вроде недельных запоев, пока ребёнка нянчили чужие тётки, а отец топтался под окнами — это всё забыли. Напрочь. «Онажемать», и к тому же плачет.

И, конечно, красок в картину добавляло то, что Ф. — банкир.   А Т., разумеется, несчастная «девушка с рабочей окраины» и любит ребёнка до беспамятства (чего ранее что-то не наблюдалось...).

Ожидаемо (см. предыдущую историю) «органы» Т. помочь не смогли. И не только потому, что работают плохо. Но и потому, что ознакамливались по ходу дела с такими подробностями жизни Т., что несколько остывали, и уже не так активно поддерживали её крестовый поход.

А поход и правда стал «крестовым». Т. нашла активного православного активиста (простите, но это слово более всего подходит, остальные не столь цензурны), и тот развернул целую кампанию. То тут, то там, в СМИ, не говоря уже об Интернете, стали писать про то, что Ф., такой-сякой, «украл у матери ребёнка». И с коментариями «батюшек», мол, как же ж можно-то!

Тем временем, суд, без неожиданностей, оставил ребёнка Т. Восемь  лет, девочка, знаете ли, и ребёнок «требует материнского ухода», так и написали.

Должен ли Ф. был исполнить решение суда? Разумеется, да.

Но если оставить за скобками исполнительный лист и судебные решения, и встать на его место — вы бы лично отдали свою дочь алкоголичке? Разумеется, и Ф. стал стараться решение суда не исполнять. И, надо сказать, вполне успешно (не буду рассказывать, как: нехорошо это, нехорошо).

Что в ответ сделала Т.? Пошла к журналистам дальше. Те — расчехлили перья, словно ружья заряжёны, и пошла писать губерния... За несколько месяцев фамилию Ф. выполоскали как могли во всех СМИ до куда дошла Т. и её активный друг.  И Ф., и банк, и его благотворительную деятельность навозили как только могли.  Ф. был вынужден уволится из банка и перейти в дочернюю компанию, скрывать это, перестать быть публичным лицом, судиться с особо рьяными СМИ (и не без успеха). Всё это требовало массу времени, массу сил и, разумеется, денег...

И каждый раз, после очередного залпа в СМИ, после очередной публикации, мы спрашивали у адвокатов противоположной стороны: вы чего хотите? Какого результата? Утопить Ф.? Давайте договариваться из реальных позиций, давайте думать, давайте искать компромиссы. Нет, отвечала лично Т., «я его урою!». 

Чем кончилось дело?

Ф. так и не исполнил решение суда. Через 8 месяцев его отменили в Верховном суде, затем дело направили на новое рассмотрение, а затем суд первой инстанции принял решение оставить ребёнка отцу. И оно уже устояло до самой верхушки Верховного суда.

Разумеется, после этого у Ф. не раз и не два спрашивали, что же теперь? Может быть стоит  всё-таки как-то постараться восстановить отношения матери и дочери. Ни за что, —отвечает. — Никогда.

И его можно понять: он потратил почти четыре года своей жизни на то, чтобы, стоя по колено в навозе, охранять спокойствие своего ребёнка. А мать ребёнка лила и лила помои сверху... Сколько это стоило ему в репутации и деньгах — сказать, наверное, страшно. Но результат его устраивает: дочь с ним, репутация есть, деньги, как вы понимаете, тоже. Но с Т. он дел иметь никаких и никогда не будет.

Можно сейчас поднять вой на две темы. Первая — «онажемать». Давайте начистоту: я,  не рожал. Наверное, это что-то невероятное. Наверное, носить под сердцем 9 месяцев будущую жизнь — чудо. Да, так и есть. Но, когда чудо появляется на свет, так уж сложилось, у него есть и мама, и папа. И ребёнку нужен и отец, и нужна, конечно, мать. Оба! Недопустимо, чтобы был только один!

И поэтому, в жизни ребёнка должны принимать участие оба родителя.

Другой  вопрос, где ребёнку жить, если родители оказались порознь: с отцом или с матерью. Ответ — с тем, с кем ему будет лучше, с тем, с кем интересы ребёнка будут удовлетворены в большей мере. И в этом случае далеко не всегда лучше всего интересы ребёнка может защитить мама. Очень часто — у папы гораздо лучше. И такой аргумент как «она же мать»  я не принимаю. Нет такого. Материальное положение — аргумент (хотя и не единственный, и не главный). Возможность проводить с ребёнком больше времени — аргумент. Жилищные условия, родственники, живущие вместе, привычное окружение ребёнка... Школа рядом с домом — и то аргумент. А половая принадлежность родителя — если и аргумент, то лишь в таком возрасте ребёнка, когда он ещё зависит от маминой сиси. 

Мир меняется: всё больше семей, и даже в России, где отпуск по уходу за ребёнком берёт мужчина. И ничего — небосвод не попадал на землю.  В Норвегии, если мне память не изменяет, мужчин, которые «по уходу» уже больше женщин.

Так что дискуссия на тему «мама всегда права» — увы, бессмысленна. Неправы ссорящиеся родители — оба!

Вторая тема для скандала: журналисты имеют право! Да, журналисты имеют право информировать общество о животрепещущих проблемах. А вот имеет ли право журналист (или это уже не журналистика?) писать слёзные статьи на тему «у матери украли ребёнка», выслушав только слёзы одной из сторон? И, вообще, это даже более важно, имеет ли право человек, чьё слово будет опубликовано в средстве массовой информации запросто вытряхивать конфликт между родителями — на простор земной? Писать, например, что Ф. «украл ребёнка у матери», хотя ни с бытовой, ни с юридической точки зрения — это не так? Или писать, что Ф. — не исполняет решение суда (хотя, вот, чисто юридически, это не так)? Или писать, что «Банк «АБВГД» — прикрывает похитителя детей», и куда, мол, смотрят члены правления?

Если отмотать мой ЖЖ на четыре года назад — вы там этого кейса не найдёте. Почему? Потому, что  я о нём и не писал. Как не пишу о тех делах, которые у меня сейчас в работе — во избежание ненужных параллелей и перпендикуляров. Почему? Потому, что для решения такого рода дел придуманы не публичные казни на площади, когда решает толпа — распять ли, спасти ли — а тихий (!), порой и закрытый (!) судебный процесс. И — подробности, детали. Потому, что выбрать, с кем ребёнку лучше — с матерью или с отцом — почти как вопрос к карапузу о том, кого он больше любит: маму или папу...

Попытка как пропагандисту повлиять на решение суда через СМИ в такого рода делах — нехорошее дело. Это и нечестно (как в принципе пытаться подменить право — общественным мнением), и неопрятно (трясти чужим бельём на площади — фу!),  и контрпродуктивно (мало кто может снова — если только политики — сесть за стол переговоров, после того, как их выполоскали в дерьме).

И на каком основании, в такой чрезвычайно сложной истории, как спор о детях, какой-то журналист решил, что он — судья? Что он может решать — кто тут прав? Когда решить, кто прав в подобных историях, порой, невозможно вообще, а уж не зная все подробности — и подавно.

Очень жаль, что это приходится объяснять...

Очень жаль, что нет никаких нормативных или хотя бы декларативных документов о том, как освещать подобные процессы в медиа. И надо ли их освещать вообще.

Ведь каждый раз, когда я вижу в медиа (пусть даже в шоу вроде «ПГ») очередную слезливую историю про «украденных» детей и прочие родительские споры, я понимаю, чем это кончится. Аудитория покричит и похлопает, зрители дадут «долю», припав к экранам, а два идиота-родителя (и особенно тот идиот из них, что припёрся к Малахову) разнесут в щепу и пыль все оставшиеся между ними мостки.

Они-то идиоты, ладно, хорошо. А те, в медиа, которые им в этом помогают, они — как называются?

Оригинал