Прежде я никогда не был в Вене. Потому, когда редактор моих книг, которая живёт в Калифорнии, объявила, что собирается туда с сыном и дочерью, я решил присоединиться. Почти 30 лет назад Вена стала их первой остановкой на Запад, когда они начинали свою эмиграцию из Советского Союза. Здесь они ждали визу сначала в Италию, потом в Америку. Я эмигрировал иначе, но много слышал об этом перевалочном пункте советских евреев. Наша встреча в Вене была волнительной.       

Угодили мы в дни золотой осени. Вена поразила архитектурой на фоне синего неба. Рассказывать о ней тут не имеет смысла. Надо лететь и наслаждаться. А вот почувствовать атмосферу города, поразиться, что, в отличие от Парижа, Лондона, Берлина, прочих столиц Европы, там не чувствуется угрозы терроризма, подышать воздухом бывшей австро-венгерской империи, насладиться музыкой, едой, свежим запахом конского навоза из императорской конюшни, чёрт меня побери, устроенной в самом центре города, этим привлечь читателя я попробую.    Зайти во двор ратуши, повертеться на площади Миноритенплатц, погулять по улочкам Вены, присесть передохнуть в маленьком кафе и распробовать венский штрудель, в обед зайти в венгерский ресторанчик «Илона», чтобы съесть фасолевый суп, к вечеру заглянуть в ресторан «Чёрный верблюд» почти с 4-х вековой историей (известный такими специями, что банальное блюдо  спагетти  болоньезе мне снилось спустя пару дней точно),  а оттуда двинуть в Венский оперный, пробираясь между билетными дилерами, разодетыми в  камзолы и панталоны времён Моцарта - это ни с чем не сравнимое наслаждение.                                                                    

Признаюсь, из музеев мирового значения за три дня моего пребывания в Вене я поднялся лишь на пару часов в здание Альбертины. Выставки картин Рафаэля и Питера Брейгеля, работы Кандинского, Гончаровой, Ларионова не оставляют равнодушным никого, кто имеет шанс остановиться в Вене хотя бы на мгновение. Возможностью заглянуть в залы, где обычно висят работы Густава Климта и Эгона Шиле, я пренебрёг. Художники нынешней осенью впервые в истории поехали в Москву. Так что, решил я, при случае посмотрю их   в Пушкинском музее. Тут намеренно подставляюсь. Но завести разговор о посещении Вены и лишь вскользь зацепить тему австрийского модернизма было бы странно, если бы не беседа с директором венского музея Альбертина доктором Клаусом Альбрехтом Шредером, которую накануне моей поездки опубликовал на Снобе Сергей Николаевич и Нина Агишева. Тут речь не только о художниках-модернистах, но и о принце Альберте Саксонском, о том, почему музей приобретал картины Пикасссо, Мане, Матисса... Чтобы привлечь публику! Тут исчерпывающая информация о финале австрийского модерна   в 1918-м. Этот год связал смертью выдающихся деятелей австрийской культуры - Отто Вагнера, главного архитектора Вены, Густава Климта, Эгона Шиле и ещё одного выдающегося художника, Коломана Мозера, рисовальщика и дизайнера, придумавшего венский стиль.

Короткий пассаж о посещении музея завершу риторическим вопросом и прямой ссылкой на беседу наших журналистов с директором Альбертины. Каким образом после гибели империи, разрушительной мировой войны такое вновь удалось собрать, отреставрировать и выставить в самом сердце Вены, возродившейся во всём великолепии. Наверное, потому что культурой в этой стране занимаются такие люди, как Клаус Шредер. Вот и всё. Никакого смысла рассказывать тут больше о посещении Альбертины не вижу.                                                          

В Вене я ходил всюду пешком. На узких улочках уступал дорогу кабриолетам и каретам, в которые запряжены потомки липицианских лошадей. За ними, не имея шанса обогнать, медленно двигались такси. Кстати, прилетев из Лондона, я сел в поезд и за полчаса доехал прямо к стенам старого города. С вокзала на улицу Грабен к моему отелю я попробовал взять такси. Но шофёр, уже поставив чемодан в багажник, поглядел адрес и посоветовал двинуть пешком: ехать, мол, будем с полчаса, а идти 10 минут. Я так и сделал. Нет-нет, совсем не хочу сказать, что всё тут всегда было честно. В отель на встречу к моему редактору я ехал на такси за 20 евро туда и на другом такси обратно - за 8 евро. Сын редактора из Венского театра дошёл к себе в ту же самую гостиницу меньше чем за полчаса…                                                                                      

Впрочем, пешком ходить следует в Вене не столько из -за того, что дешевле. Просто иначе не почувствуете атмосферу города. С улицы Грабен до музея Фрейда идти 18 минут. На всём пути ни одного указателя. В отличие от Еврейского музея – к нему почему-то указатели встречались на каждом углу. Возможно, такое неспроста. Изгнание Фрейда – позорно тяжёлая страница истории для венцев. Пережить её и сегодня не просто. Вену за Фрейда клеймила в своё время мировая общественность. Музей расположен в том самом доме, где Фрейд с семьёй прожил без малого 50 лет. Нет, не экспонаты, а стены помнят здесь нашествие в 38-м штурмовиков, опустошивших семейный сейф, арест любимой дочери Анны, её неожиданное освобождение, наконец, отъезд в эмиграцию под патронажем императорской семьи… Стены прихожей молчаливо хранят тайны пациентов, дожидавшихся приёма, стены рабочего кабинета - содержание диспутов с коллегами, учениками, стены комнаты, где Фрейд читал, писал, думал, обкуривая всё и всех - запах сигар... После отъезда, когда на площадях нацисты устраивали костры из книг, из квартиры Фрейда сумели вывезти знаменитую кушетку для пациентов, мебель, вещи… Всё переправлялось в Лондон. Спасением коллекции (Фрейд всю жизнь собирал предметы античного искусства), рукописей, библиотеки, прочей мебели занималась принцесса Мария Бонапарт, родственница брата Наполеона Первого…                                                         

После войны общество фрейдистов отстояло квартиру. Отыскали трость, звонок, прочие мелочи. Дочь Фрейда, Анна, из Лондона пожертвовала музею сундук, в котором вывозили книги. Мне не надо было много воображения, чтобы, поднимаясь на второй этаж обычного жилого дома в этот музей, представить себе, что сюда заходили Лу Андреас-Саломе, Карл Юнг, что на этот адрес почтальон приносил письма от Стефана   Цвейга, Альберта Эйнштейна, Томаса Манна… Дом на Берггассе, 19 наполнялся знаменитостями. Пациенты записывались на приёмы Фрейда из разных стран.               

Ирвинг Стоун написал биографию основателя психоанализа. По ней не составляет труда представить картину дождливого ноябрьского дня на Берггассе: «в столовой Фрейда четыре друга чувствовали себя уютно, согреваясь теплом угля, пылавшего в зелёной керамической печке. Вокруг обеденного стола было больше свободного пространства, чем в прежней квартире; восемь кожаных стульев с широкими сиденьями не стояли больше впритык друг к другу…»  Ну и так далее. Это был день пятидесятилетия Зигмунда. Жена его Марта, перешагнула 30-летний рубеж и была беременна пятым ребёнком. Гости посидели, а затем спустились по широкой лестнице в приёмную.                                              

Стоун раскопал вполне человеческую и понятную историю переезда семьи на Берггассе в 1891 году после рождения второго сына. Во время прогулки Фрейд увидел на стене дома под номером 19 объявление «сдаётся». Квартира ему понравилась. Но ещё более привлекла его информация смотрителя, что квартиру ниже этажом снимает старый часовщик, который грозится съехать. Зигмунд решил: если такое случится, у него будет приёмная для пациентов и рабочий кабинет. Семья только-только перебралась в новое жилье, когда ночью в квартире часовщика вдруг взорвалась газовая колонка… К утру он съехал. В полдень в прихожей Фрейда появился смотритель и объявил: «Господин доктор, квартира ваша, если вы всё ещё желаете снять её. Нам потребуется несколько дней, чтобы покрасить закопчённые газом стены». Признаюсь, не ждал я таких впечатлений от музея Фрейда в Вене. В конце концов, по числу экспонатов он многократно уступает музею в Лондоне, о котором я много лет назад писал в американский русскоязычный альманах «Панорама». Но, повторюсь, дело, видимо, в памяти стен, состоянии души.                 

Теперь о посещении австрийского государственного театра, полтора столетия назад открытого постановкой «Дон-Жуана» Моцарта. Вдруг оказалось, что билеты, купленные по интернету на оперу Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда» - в первой ложе прямо над сценой. Попробовал вчитаться в текст либретто Метерлинка, поразился примитивности изложения в программе сюжета пьесы, со всей силой своего музыкального невежества вполголоса проговорил-пропел текст по-русски (сохранил эту попытку на видео в надежде, что Сергей Мурашов втащит его в пост, но не смог даже перевести в почту)). Восхитился характером одной из лучших исполнительниц роли Мелизанды. Я имею ввиду лирическое сопрано украинской певицы, победительницы конкурсов в Германии Ольги Бессмертной. Несколько лет назад она с мужем и двумя детьми, перебралась в Вену из Киева, обжилась, освоила французский, итальянский, немецкий и стала звездой музыкальной столицы мира. Но добила меня в тот вечер творческая фантазия режиссёра и художника Марко Артуро Марелли, поставившего «Пеллеаса и Мелизанду». Он, как утверждают театральные критики, передал условность происходящего в опере при помощи минималистских декораций и использования воды как основного символа происходящей драмы. Артисты поют почти весь спектакль, стоя по колено в воде. К воде притягиваются все герои. И   Мелизанда появляется из водной стихии. По замыслу Марелли в воде лежит ключ к пониманию тайны жизни. Водной стихии соответствует и музыка, с ее переливами, с интерлюдиями между сценами, с текучим очарованием...

Происходившее на сцене Венского театра в тот вечер наконец-то прояснило давнюю шутку моего приятеля, которую в своё время я, кажется, недопонял или недооценил. Он утверждал, что австрийцы – это потрясающе неудачная попытка сделать итальянцев из немцев. Помнится, я попробовал выяснить, была ли это божественная попытка. Вопрос остался без ответа. Английский приятель по воспитанию протестант, по убеждениям, скорее, безбожник, чем атеист (в определении границ тут я бы полагался на Алексея Бурова и, лишь отчасти - на атеиста Сергея Кравчука, регулярно посещающего православную церковь)). Принимать же всерьёз всё, что говорит мой английский приятель, не стоит. Он тайный сепаратист с психологией империалиста, сведущий болельщик «Арсенала» без фанатизма, явный роялист из-за того, что  Королева симпатизирует этому футбольному клубу, а главное, остроумный собеседник со склонностью к сардоническому юмору.                     

Понимаю, разворот в сторону портрета англичанина к месту лишь отчасти. Потому вернусь к австрийцам. Шутки шутками, а опыт страны весьма поучителен. Ровно век назад, в 1918 году, завершился распад Австро-Венгерской империи. 100 лет – хороший рубеж поглядеть, как нация проходила испытания временем, что потеряла, что нашла, что осталось от той империи и как всё это отразилось на бывшей имперской столице, пережившей войну, аншлюс, нацизм, освобождение от груза тяжёлого прошлого. А раз уж названа эта цифра - 100 лет, я подумал, что юбилей Октябрьского переворота 1917-го хороший повод для российского общества, чтобы  осмыслить случившееся, сбросить страшное наследие, выбраться из дурной повторяемости в истории страны. Но… тут пришла поразительная весть. Кремль решил дистанцироваться от того, что отмечает весь мир. Кремлёвские лидеры заявили: мы отмечать эту дату не будем. Замолчим её. Невероятно.                                                                                           

Вот опять меня занесло. Только что открестился от изображения портрета англичанина.  Теперь потянуло к осмыслению исторического опыта бывшими империями. Возвращаюсь в Вену. Окончательно и бесповоротно. О походе во Дворец Палфи, где два с половиной века назад в зале Фигаро в самый первый раз появился юный гений Моцарт со шпагой в напудренном парике и к восторгу публики исполнил одно из своих первых сочинений. С тех пор на малюсенькой сцене оркестры дают концерт, состоящие из двух отделений. В первом музыканты, одетые в костюмы барокко, исполняют Моцарта, во втором – Штрауса - тут по традиции музыканты переодеваются в одежду стиля бидермейер (по-моему, мужчины выходили на сцену во фраках, женщины - в длинных платьях с узкой талией и широким декольте – но об этом стиле лучше скажет наш профессор дизайна одежды Анна Быстрова). А чтобы уж окончательно опростоволоситься в глазах наших музыкальных метров Аркадьева-Генина, рискну вылезти с моим мнением: даже плохой оркестр не может испортить творения Моцарта и Штрауса. Хотя я не понимаю, как можно играть такую музыку без вдохновения.  Постные выражения в лицах, скука в мимике, тоска в жестах исполнителей удручали невероятно. Чуть ниже расскажу, как я попал на таких музыкантов.                                                              

К самому концу пребывания в столице Австрии, ближе к полудню, я решил в последний раз пройтись по солнечным улочкам несравненной Вены. Да, с моим чемоданом на колёсиках. От шикарного подъезда гостиницы к главному входу железнодорожного вокзала. Шёл, не торопясь, оглядываясь, останавливаясь перед соборами и церквушками, у витрин магазинов и кафе. Вдруг издали зацепился взглядом за ресторанную вывеску «Музей гуляша». И клацнул зубами на австро-венгерскую империю. Как такое может быть - её давно нет, а в Вене продолжают наслаждаться венгерской кухней. Какого чёрта, подумал я о советской империи. Ну, хорошо, бессмысленно делать Музей лагерной баланды (она, наверняка мало чем отличалась на Колыме, в Магадане). Но почему я ничего не слышал о ресторане в Москве под названием «Музей борща»? В досаде повёз свой чемоданчик дальше, пока на углу меня взялись преследовать два дилера всё в той же одежде времён барокко: «Хэлоу! Моцарт! Концерт!». Они полагали, что я неофит с чемоданом, и только-только прибыл в Вену. Тут я оскалился, припомнив, как накануне меня обработал со знанием русского языка дилер у самого входа во Дворец Палфи. В два счёта он убедил меня, что это мой последний шанс услышать музыку Моцарта и Штрауса, увидеть балет и насладиться вокалом. И всучил-таки мне билет в полсотни евро на тот самый концерт в полупустом зале с зевающими от скуки музыкантами.

Завершу  искренним заверением – эти мелочи ни на йоту не испортили моих впечатлений от Вены, ставшей настоящей жемчужиной Европы. Без всяких оговорок. Как тут не поаплодировать народу, сохранившему элиту страны, включая и политическую. И как не посетовать на опыт России, оставшейся к выборам без обоймы профессиональных политических лидеров. Большая страна, прошедшая перестройку, свергнувшая авторитарную власть и с успехом восстанавливающая её. Я к тому, что не от хорошей жизни общество нашло альтернативу оппозиции в лице Ксении Анатольевны Собчак. По-моему, она бы не думала-не гадала выставляться кандидатом в Президенты, если бы не родила сына Платона. Не хочет, чтобы мальчик через пару десятков лет жил в такой стране. Можно понять.