Все записи
21:49  /  14.06.20

902просмотра

Э.Гурвич. Про смерть и любовь у Толстого в книгах Игоря Мардова (разговор с сыном)

+T -
Поделиться:

 

«Есть один писатель - философ, Игорь Мардов, пару книг которого переехали со мной из Германии в Китай и вот теперь в Америку. Вообще, он мне интересен прежде всего своими открытиями в области духовной структуры человека, основ духовной жизни и описания духовного пути. У него даже график жизни человека с подробным разбором каждой стадии. Последняя его книга "Сторгическая любовь" описывает духовные основы отношений и даёт новое, весьма глубокое понимание любви. Там же, кстати, есть и краткое описание духовного пути, или "пути восхождения", как он его называет. Ты найдешь эту книгу на его сайте https://mardov.org/

И вот на днях до меня дошла новость, что Мардов закончил работу над ещё одной книгой. Она будет сдана в издательство где-то через месяц, и чтобы подготовиться к её прочтению (она является как бы завершением серии) я стал пересматривать его уже вышедшие книги. Надо сказать, что начинал он свою работу с исследования Толстого. И вот тут-то я нашёл у него кое-что интересное, чем хочу поделиться с тобой.

Во вступлении к книге "Путь восхождения" Мардов пишет: "думается, князь Андрей не ученик, а, скорее, первый учитель Толстого, существовавший еще до того, как сам Толстой религиозно определил самого себя. Вернее, всего сказать, что князь Андрей Болконский его предтеча, носитель его первоначальных откровений". И разбирая сцену прощания Николеньки и князя Андрея, а затем и сна Николеньки в самом конце "Войны и Мира", Мардов вообще отождествляет Толстого с ... Николенькой! Каково?

Я знаю, как близок тебе Лёвушка! В твоём «Романе Графомана» он выскакивает и тут, и там! И мне, кажется, в своём романе у тебя получилось сделать что-то подобное: с Марком Берковским и Максом Колтуном у тебя идёт постоянный диалог, игра, и иногда они оказываются мудрее самого автора. Кажется, кто-то на «Снобе» тебя даже упрекнул, что не всегда понятно, кто есть кто и от чьего лица ведется повествование. Но я полагаю, ты путал следы намеренно? Твой Сол.»

Вот такое письмо я получил по электронной почте в один из погожих лондонских дней в самом конце карантина от сына из Нью-Йорка. Речь о книгах близкого ему по духу писателя Игоря Мардова, и о Толстом в них. Прочие его духовные книги о любви и смерти с точки зрения духовной религиозности мне не осилить. А вот о Толстом я хотел бы поговорить. Сразу вытащу одну из важных идей у Игоря Мардова, вернее, то, что его поразило у Толстого в «Войне и мире» - только врага можно любить любовью божеской. Божеской любви противопоставляется человеческая любовь, как бы ниже по уровню. Такую любовь к врагам - к Наполеону, к Курагину почувствовал перед своей смертью князь Андрей. Не сочти за дерзость, дорогой сын, мою попытку литературного осмысления темы любви и смерти. Толстой-писатель всегда знал себе цену, с того самого момента, когда почувствовал себя великим. Собственно, и Мардов пишет: «Князь Андрей опережает духовный рост самого Толстого».

Верно, опережает, говоря метафорически. Да так, что за 40 лет исканий писатель проигрывает в поисках… примирения. Князь Андрей перед смертью любит своих врагов. Толстой же в борьбе с собой… бежит из Ясной Поляны, бежит от Софьи Андреевны, оскорблённый тем, что ни она, ни их дети, его не понимают. Толстой ничего им не прощает. И никакая духовная свитость не только с Софьей Андреевной (а кто посмеет возразить против такого высокого уровня их отношений?), да и с Марьей Александровной Шмидт (она уговаривала: всё хорошо, останьтесь) не помогла. Бежит Лев Николаевич из Ясной Поляны, страдая, оглядываясь, оправдываясь, требуя привезти забытые ножнички для стрижки ногтей… Помирая же в доме начальника станции Астапово, умолял об одном: «Не пускайте её ко мне!». Так и простояла бедная Софья Андреевна под окном, заглядывая с улицы в комнату, где лежал беглец.

Впрочем, через хорошо известную сцену смерти Льва Толстого, можно куда строже поглядеть и на его главного литературного героя. Князь Андрей почувствовал не только желание простить врагов, но и полюбить их. Одновременно, не оставляет сомнений, что близкие князя почувствовали отчуждение умирающего. И я дерзко спрошу себя, доведя до крайности эту мысль – как это у него вышло: прощение, да и вообще чрезмерная любовь к врагам? Как это стало возможным? И не косвенная ли причина тут – разочарование в окружающих? Ведь, как ни крути, прощание с родными и у князя Андрея вышло жестоким…

И вот тут, думаю, уже прямой повод говорить иначе о взаимоотношениях героя и автора. Не справившись с попыткой научить себя прощать, Толстой отдаёт эту идею князю Андрею, который подхватывает и разрешает её, как я только что заметил, ценой отчуждения от самых близких. Вознесение в последние минуты князь Андрей испытывает… за счёт жёсткости именно к ним, к самым близким. Так выходит по Толстому. Так может прочитываться. А ведь тут альтернативы просты: если ты любишь, встань не выше, а ниже, если любишь близких – смягчи боль их, а не возносись. И не облегчай свои страдания, скажем, мыслью о самоубийстве. Подумай о близких. Впрочем, иудейская религия запрещает мысли о суициде. Возможно, по этой причине?

Итак, сам Толстой не справился. Не в укор. Мало кто из Художников справляется с такой сверхзадачей. Вот, прославленный детский писатель добрейший Эдуард Успенский пару лет назад после смерти оказался обвинённым в домашнем насилии и жестокости. Не только жена, но и дочь его выступила против учреждения литературной премии имени отца - Э. Успенского. Исключение? А сколько претерпела жена Достоевского? Скорее правило.

В случае с Толстым ничего не помогло - ни свитость духовных существ, ни единение супругов, ни любовь к детям… Всё оказывается ниже вершины духа по мысли Толстого – способности не только простить, но и полюбить врага. Да, Толстой, как автор «Войны и мира» велик. В этом смысле, в свою великость, думаю, он верил всегда. Как всякий истинный Художник, он пропускает вперёд своего героя – по духу, глубине мышления, способности разрешать жизненные коллизии. Сам же терпит поражение, не разрешив ни один жизненный конфликт, не смирившись ни с чем. Побег его из Ясной Поляны накануне смерти в 82 года должен нас насторожить.

Наверное, на фоне таких имён выставляться со своим творчеством не следовало бы. Но письмо сына разрешает мне и такое. Позволю только одно пояснение. Марк Берковский в моём «Романе Графомана» ушёл далеко вперёд, преодолевая собственную графоманию. В этом смысле, замечу, он разрешил главную драму всякого Художника смертью, а я ещё нет.

Разумеется, я надеюсь на послесловие моего сына.

 

Комментировать Всего 3 комментария

Дорогой сын, только что выставил твоё письмо мне и мой скромный комментарий. Если у тебя или у твоих конфидентов будут возражения и дополнения, пошли мне, и я поставлю это здесь. Спасибо.

Дорогой Эдуард, в молодые годы я пережил увлечение Львом Толстым — логика его религиозно-философских статей казалась безукоризненной. Лишь позже я увидел ту примитивную утопию, что за ней стояла. Удивительно, конечно. Гениальный художник, глубоко видевший человека, попавший в ловушку унылой утопической схемы, поставившей крест на его художестве и на его семье. Зеркало русской революции, — вот редкий случай, когда Ленин верно сказал. 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Всё утро пробую поставить поддержку в Вашем посте, дорогой Алексей, и не получается. Не открывается даже окно "Комментировать". Потому два слова здесь. Сын мой обрадовался Вам тут, о чём написал мне ночью из Нью-Йорка в разгар их рабочего дня. Я его сейчас отослал посмотреть и Ваш пост о Свободе и Ресентименте. К его пробуждению:). Конечно, мне хотелось бы увидеть здесь его ответ на мой скепсис в отношении идеи божеской любви к врагам... Но посмотрим, найдёт ли он время при его нынешней занятости. Давить  на него - не в моих правилах. А Вам огромное спасибо за реакцию.