В день Нового 5781 года попалась мне на глаза опять вот эта цитата, определяющая человека как марионетку: «Марионетка богов является трагическим персонажем, но марионетка, подвешенная на хромосомах – персонаж исключительно гротескный».

Мысль кажется мне не только богохульной, но и вульгарной, лишающей человека свободы, не дающей выбора, толкающей к безысходности, цинизму, безграничному пессимизму. Она принадлежит британскому писателю Артуру Кёстлеру. Я поинтересовался его биографией. По матери этот путаник – венгерский еврей. Родился в Будапеште. В 15 лет стал студентом в Вене. Не окончив университета, разорвал зачётную книжку. Увлёкся сионизмом и ринулся в Палестину. Пожил в кибуце, перебрался в Иерусалим. Там устроился корреспондентом. Писал для немецких СМИ. Спустя 6 лет вернулся в Европу. В Берлине в 1931-м, протестуя против нацизма, вступил в компартию. Поехал на год в Советский Союз. Встречался с Бухариным. В 1936-м отправился в Испанию, охваченную Гражданской войной. Собирать материалы для пропаганды. Со своей миссией разведчика справился отлично. Написал серию статей о военном сотрудничестве генерала Франка с Гитлером и Муссолини. Чуть позже Кёстлер признается, что большинство данных о жестокости франкистов были сфабрикованы им исключительно в целях пропаганды. Во время второй поездки в Испанию франкисты арестовали его, как шпиона. Он просидел шесть месяцев в смертной камере, выцарапывая на стене математические формулы. Размышлял над классическим доказательством Евклида, что «самого крупного простого числа» не существует, внезапно впал в мистическую экзальтацию. Пришёл в восторг от мысли, что Евклид установил безграничную истину, пользуясь ограниченными средствами. Угроза расстрела, тревога по такому поводу показалась ему не относящейся к делу: «Ну и что? — спрашивал он себя. — Это все? Ни о чем более серьезном ты беспокоиться не можешь?». Узник был выпущен из тюрьмы по обмену на жену лучшего летчика Франко. После Большого террора и расстрела Бухарина разочаровался в СССР, в идеях коммунизма. Вышел из рядов компартии. В 1940-м написал книгу «Слепящая тьма», посвященную репрессиям в СССР. Автор шести романов. Изучал проблему наркомании, попробовал сам. Увлёкся парапсихологией. Писал документальную прозу. Стал видным британским писателем. Занимался изучением процесса научного мышления. В 77 лет пришёл к идее эвтаназии. Осуществил самоубийство, склонив к этому и жену.

Из всего, чем по-настоящему увлёкся Кёстлер в начале жизненного пути, был, несомненно, сионизм. Наверное, знаковым было для него знакомство с В. Жаботинским. Но в поисках истины молодой человек не преуспел. Глубокой связи со Всевышним не ощутил. Что ж, бывает. Не знаю, как связать мистику и экзальтацию с медитацией, которая может стать дорогой к Богу, наряду с серьёзным изучением Торы и Талмуда. Но Кёстлера этот путь, похоже, не увлёк. И вот в 55 лет он приходит к выводу, что человек – персонаж трагический и гротескный. Может быть, на этом примере метаний и разочарований незаурядной личности полезно порассуждать о позитивном мировоззрении, которое так и не сложилось. Следует ли считать безверие причиной фиаско человека, отмеченного такими преимуществами? Кёстлер прожил жизнь, полную испытаний, но так и не ответил себе ни на один позитивный вопрос. Речь не только об идеологии, но и о дефекте в мировоззрении западноевропейского интеллектуала, убеждённого, что и нацизм, и коммунизм, всё было в порядке вещей. «Природа щедра на слепые эксперименты, и материалом ей всегда служит человечество, - заключает Кёстлер, и вопрошает: «Почему же человечество не имеет права ставить эксперименты на самом себе?». Право такое у человечества есть, конечно. Но оно вновь стоит сегодня голым и беспомощным перед тоталитарным режимом в России. Кремль захватывает Крым, проведя референдум о воссоединении под контролем войск; вводит переодетые армейские части в Донбасс – для защиты русского населения, поощряет Батьку в Белоруссии, проигравшего выборы… И бесстрашно фабрикует отравления. Литвиненко - полонием, Скрипалей – «Новичком» в Англии. Наконец, Навального – тем же «Новичком» в Сибири с тем, чтобы отпустить его на лечение в Германию и на все запросы заграницы отвечать – это провокации Запада, предоставьте доказательства, допустите к расследованиям русских врачей и специалистов. Ах, не хотите. Значит, это вы отравители. Беспрецедентный цинизм, цель которого одна - мир должен научиться вновь боятся Россию. Также, как в своё время сталинский СССР. Ведь уважать такой политикой никого не заставить…

Перед тем, как оставить большую политику, признаюсь: вечером прочитал 20 страниц из книги Кёстлера «Слепящая тьма». Её первый русский перевод в 60-е годы в самиздате сделал диссидент Игорь Голомшток. Впервые же роман был напечатан в Советском Союзе в 1988-м. В журнале «Нева», в переводе Г. Бена. И с тем, и с другим переводчиком я встретился на Би-би-си «Русская служба». О книге мы тогда не говорили. Оба уже умерли. А я попробовал вчера впервые с той поры перечитать Кёстлера. Да, он писал книгу после того, как разочаровался в коммунистических идеях и перебрался в либерально-буржуазный лагерь. Я надеялся, что роман удержит меня точным описанием тюремной жизни, смертной камеры, быта, всего, что хорошо знал Кёстлер, сам отсидевший в камере смертников в Испании, позже – в тюрьме во Франции, ещё позже – в Англии. Все эти тюрьмы принципиально отличны от советских и нынешних российских, хотя, наверное, в чём-то и похожи. Но Кёстлер сидел в первом случае, по обвинению в шпионаже, во втором – в коллаборационизме, в третьем – в нарушении визового режима. Всё перечисленное укладывается в правовые нормы. Герой романа «Слепящая тьма», прототип Николая Бухарина – Николай Рубашов, жертва исторического фатализма, которого не чужд и автор романа. Тут я поймал себя на мысли, что мне скучно разбираться в этой идеологии, засунутой в сознание Рубашова. Из-за её очевидности. Оголтелые революционные романтики, сгоревшие на костре, который сами и разожгли. Трифонов об этом писал много лучше.

Может быть, я не прав, но я отложил роман Кёстлера, так и не добравшись до неправедного суда над Рубашовым. Просто потому, что стало муторно на душе от всякой идеологии. Вдруг захотелось перед сном Чехова. Наугад открыл хрестоматийный рассказ «Ионыч». Чехову не было сорока, когда он написал эту историю. Ему оставалось жить шесть лет. Он, как известно, тоже по профессии врач. И, что известно меньше, тоже увлёкся покупкой собственности (в частности, в 1892-м купил много-много подмосковной земли и усадьбу в Мелихово). Жил там с родителями с перерывами до 1899-го года. Писал «Ионыча» в 1898-м, когда впервые увидел на сцене молодую актрису Ольгу Книппер. Влюбился. Ревновал к Владимиру Немирович-Данченко. Женился в 1901-м. Разлуки с Ольгой принимал тяжело. В отличие от неё, легко утешавшейся сценой…

Жизнь главного героя - земского врача, успешного, деятельного, поначалу складывалась замечательно. Влюбился! А вот, получив отказ, опустился. В школе нам несли чепуху – мол, Ионыч страдал от пошлости окружения, от общества. Да он и есть часть этого общества с вдруг развившейся страстью копить и покупать дома. А всё-таки, признаюсь, мне захотелось развернуть рассказ в середине. Возвратилась ни с чем эта дурочка, Екатерина Ивановна, из Москвы, ну, прими ты её с повинной, женись, чего кобениться. Однако же, прозорлив был Старцев Дмитрий Ионыч, вот в чём дело! Знал наперёд, что, хоть и обещает Котик не играть и не говорить о музыке, а будет, будет каждый день от скуки громыхать на рояле свои пассажи. Стерпеть такое не смогли бы ни Ионыч, подозреваю - ни Чехов, знаю точно и наперёд - ни я. Как и читки романов её маменьки Веры Иосифовны. По поводу этой напасти, если б Ионыч женился на Котике, Чехов ещё заметил: «Бездарен не тот, кто не умеет писать повестей, а тот, кто их пишет и не умеет скрыть этого». Впрочем, нынешние графоманы много хуже Веры Иосифовны, отвечавшей на вопрос, печатает ли она свои произведениях в журналах: «я нигде не печатаю. Напишу и спрячу в шкапе. Для чего печатать? Ведь мы имеем средства». Чехов заключил этот пассаж невыразимо точно: «И все почему-то вздохнули».

Мой порыв – женись, не кобенься – от жалости, от сочувствия Ионычу. На самом деле, у нас было бы куда больше оснований жалеть его, если б он женился и на десятую брачную ночь, лёжа с открытыми глазами рядом с Котиком, думал – придушить её подушками, что ли? А если б довелось Димитрию Ионычу жить поначалу вместе с родителями Котика, пришлось бы ему пристрелить из шоколадного пистолета графоманку-маменьку – она ж не умела скрыть до конца, что писала. А папеньке Котика попросту давать в рыло за каждую пошлую его шутку. «Умри, Денис, лучше не напишешь» - в рыло. За «а ну-ка Пава, изобрази: «Умри, несчастная!» - в рыло. Скажет – «Здравствуйте пожалуйста» - в рыло, «Прощайте пожалуйста» - смазать по роже. Ну, а если бы не стал драться, то лишь за упражнения в остроумии Ивана Петровича - «большинский», «ваш покорный слуга», «это с вашей стороны весьма перпендикулярно», «вы не имеете никакого римского права», «недурственно», «покорчило вас благодарю» … пришлось бы Дмитрию Ионычу съехать из дома Туркиных…

Нет, Чехов был прав в рассказе каждой строчкой. Домыслю: умирать Ионыч, неизвестно для чего покупавший третий… дом, будет на руках слуги. И очень скоро, ибо «неохотно ходил пешком, полнел, страдал одышкой…». Но то литература. Только тут вылез у меня вопрос - не предначертал ли классик собственную судьбу в этом рассказе? Чехов прощался с жизнью праведно (замечу к слову, не как самоубийца Кёстлер). Попросил слугу перед самой смертью принести бокал шампанского. Больше было некого. Умирал в Баден-Бадене, в полном одиночестве, но собственником дома в Ялте, подмосковной усадьбы в Мелихово, к которой было прикуплено много-много земли.