Сразу оговорю, что не претендую на какую-то новизну своего описания. Все применяющиеся сейчас механизмы контроля за результатами выборов были опробованы режимом и, главное, описаны социологами и политологами уже более десяти лет назад, когда «корректировка» волеизъявления стала массовой практикой в России. Исключение составляет, пожалуй, «электронное голосование», но и про него уже много чего написали.

Побудительным мотивом для меня стали высказывания, которые, на мой взгляд, либо недооценивают систему политического контроля населения со стороны режима («о, мы нашли лазейку в их системе, сейчас они проиграют!»), либо крайне её примитивизируют («ой, да они сейчас все цифры перерисуют как им надо»).

На мой взгляд, применяемая в России система достаточно комплексна, многоуровнева и гибка и, что немаловажно, во-многом отвечает общей политической культуре российского общества, редко «оскорбляя вкус» обывателя явным применением мер, рассматриваемых (не интеллигентским и не либеральным) общественным мнением как «беспредел».

Первое, что характерно для современной России, это «имперскость» в формально-правовом понимании, где «империя» это страна, разные составные части которой управляются на основе различных систем писанных и неписанных норм с применением разных комплексов практик.

В России сейчас можно выделить несколько групп политических субъектов. Одна – так называемые «электоральные ханства», то есть территории, в которых результаты выборов не зависят от субъективных политических предпочтений местного электората и прямолинейно «рисуются» участковыми избирательными комиссиями. Самый яркий пример, разумеется, Чечня, где, судя по всему, фабрикуемые электоральные результаты, даже, не согласуются с московскими «кураторами», а делаются в соответствии с личным вкусом Рамзана Кадырова. Чуть более «мягкий» электоральный режим существует в Дагестане, Тыве, Ингушетии. Вообще, к этой группе можно отнести большинство «этнических» республик Северного Кавказа и Поволжья (плюс, упомянутая Тыва).

Следующая группа включает в себя большинство «субъектов федерации». Это регионы, фактически управляемые кремлёвскими назначенцами, в которых, однако, сохраняются некоторые элементы «либерализма» (одно связано с другим, если вспомнить политический бэкграунд замглавы Администрации Президента Сергея Кириенко, который, насколько можно судить, играет «первую скрипку» во взаимодействии Кремля и регионов). Это тоже гетерогенная группа, сильно различающаяся по уровню допускаемых на местах свобод и влиятельности локальных элит. Скажем, Краснодарский Край с равным успехом может быть причислен и к «электоральным ханствам», несмотря на преобладание элит славянского происхождения. Сближаются с «электоральными ханствами» и этнические республики Сибири, а также «русские» области бывшего «красного пояса» (группы территорий, в которых в 1990х доминировала КПРФ). С другой стороны, ряд западных и северных областей России (таких, как Мурманская и Архангельская), а также Свердловская, Челябинская, Новосибирская области с ельцинской эпохи сохраняют уровень политических и гражданских свобод, сопоставимый с двумя «столичными» регионами.

Наконец, Москва и Санкт-Петербург обладают уровнем политической культуры, не уступающим некоторым восточноевропейским странам и, в силу этого, являются очагами постоянной фронды в отношении авторитарных тенденций Кремля. В этих двух городах сложилась ситуация, когда значительная часть УИКов (участковых избирательных комиссий) укомплектована в разной мере оппозиционно или независимо настроенными людьми, не готовыми фальсифицировать итоги голосования по просьбе или, даже, требованию «начальства».

Гетерогенность политического ландшафта России диктует и разнообразие методов и приёмов, гибко и в разных сочетаниях используемых режимом для контроля разных регионов страны.

Первый инструмент контроля – комплекс нормативных актов, позволяющих запрещать и репрессировать практически любые бескомпромиссно-оппозиционные политические объединения. Это – гибкий инструмент, дающий возможность запрещать оппозиционные организации, но не исключающий проявления некоторой «терпимости» в случаях, когда это выгодно Кремлю.

Второй инструмент – практически полный контроль за СМИ. Опять же, некоторые элементы фронды допускаются для маргинальных СМИ, обслуживающих либерально мыслящие социальные группы. Направляемые режимом медийные кампании шельмования или, наоборот, социальной рекламы позволяют достаточно эффективно регулировать рейтинги популярности как оппозиционных, так и проправительственных групп, организаций и отдельных лиц.

Третий инструмент – всеобъемлющая инфильтрация всех политических партий и неформальных объединений штатными агентами ФСБ или зависимыми от них лицами. Влияние этого инструмента часто недооценивают, а, между тем, именно так регулируются взаимоотношения между отдельными политическими группами с целью не допустить формирования каких-то влиятельных коалиций оппозиционеров, а также осуществляется маргинализация нежелательных групп, в тех случаях, когда прямые репрессии не кажутся практичными.

Четвёртый инструмент – непосредственное устранение потенциально популярных или как-то иначе опасных оппозиционеров. Тут и убийства (как правило, руками «кадыровцев» или контролируемых спецслужбами уголовников «аффилированных» с ЛДПР), и сфабрикованные уголовные дела, и другие «грубые» методы.

Такое многообразие хорошо отработанных и квалифицированно (пусть и не без «проколов») применяемых инструментов позволяет в значительной степени контролировать как сообщество политических активистов всех направленностей, так и общественное мнение, на предвыборном этапе ещё до голосования. «Проскользнуть» через эту сеть контроля политической жизни удаётся лишь немногим так или иначе популярным публичным персонам (не настолько опасным, чтобы быть убитыми или заключёнными в лагерь) и группам, почти исключительно – в Москве, Санкт-Петербурге и городах «миллионниках».

Соответственно, для достижения «оптимальных» электоральных результатов, режиму приходится на этапе голосования на выборах и подсчёта голосов решать, хоть и масштабные, но достаточно хорошо локализованные в немногих городских центрах и вполне посильные для решения задачи.

В большинстве регионов России общественное мнение эффективно контролируется провластными СМИ, а также зависимыми от Кремля местными элитами. Самое главное – местные власти полностью управляют действиями членов избирательных комиссий. Поэтому, за пределами нескольких крупных городов, насколько можно судить по статистическим характеристикам протоколов УИКов, корректирование итогов голосования до желаемых показателей осуществляется самими избирательными комиссиями, путём «закрывания глаз» на «карусельное голосование», самостоятельного вброса заранее заполненных бюллетеней и правки итоговых протоколов. Речь, по разным оценкам, идёт о 20-30% фальшивых голосов.

В Москве и Санкт-Петербурге довольно много «некоррумпируемых» УИКов, так что власти вынуждены терпеть честный подсчёт ими голосов. В Санкт-Петербурге «корректировка» достигается, преимущественно, за счёт голосования на «закрытых» избирательных участках – казармы, отделения полиции, секретные производства, больницы и т.д.. Там отсутствуют как члены УИК от оппозиционных групп, так и независимые наблюдатели. «Единая  Россия» получает по таким участкам от 60 до 100% голосов, чего достаточно для компенсации «дисбаланса» по «прозрачным» участкам.

В Москве, после внедрения «электронного голосования, таких «закрытых» участков стало в разы меньше и, видимо, со временем от них избавятся окончательно, так как их данные уж очень заметны на фоне результатов по участкам, где есть общественный контроль.

При этом, и в Москве, и в Санкт-Петербурге применяются и «карусели», и вбросы заполненных бюллетеней, но, часто, с ненулевым риском разоблачения. Также, хорошо известно использование кандидатов-спойлеров/двойников. Применение таких грубых методов можно объяснить естественной ограниченностью масштабов возможного использования «закрытых» участков и (предполагаемых) манипуляций с «электронным голосованием» - общая явка не должна слишком ненатурально «распухать».

Для иллюстрации моих тезисов, приведу некоторые цифры с последнего голосования по «выборам» в Государственную Думу по избирательному округу №200 (Медведково) в Москве.

Данные протокола об итогах голосования по одномандатному округу №200 (Медведково) г. Москва и по федеральному многомандатному округу в этой же ОИК.

Я не могу формально УТВЕРЖДАТЬ, что итоги голосования в ОИК №200 сфальсифицированы. Организаторы мероприятия – хорошие профессионалы и изобличить их гипотетические фальсификации можно только путём формального уголовного расследования, с выемкой и экспертизой материальных улик и вызовом, и допросом свидетелей, что, разумеется, невозможно при сохранении существующего режима. Однако я полагаю, что у меня есть все основания высказать личное оценочное суждение о том, что ничем иным, кроме как комплексом мер, направленных на фальсификацию итогов голосования, подобную картину реалистически объяснить невозможно.

УИК №505 — это как раз такой «закрытый» избирательный участок, про которые я написал выше. В Медведково такой один. В других округах Москвы может быть от нескольких до десятка подобных округов, но они уже «погоды не делают», давая менее 5% общего числа голосов.

Судя по тому, что я вижу в итоговых протоколах УИКов, в Медведково применялись и более вульгарные методы фальсификации. Так, например, в УИКах №608, 729, 730 и 796 были выявлены значительные объёмы недействительных бюллетеней. После их исключения из подсчёта, доли партий Единая Россия и Справедливая Россия уменьшились по сравнению с соседними УИКами, где подобные события не случились, примерно на 40%. То есть, почти все недействительные, а, с учётом их числа (75-250), можно сказать – вброшенные бюллетени были поданы за эти две партии, в том числе 90% из них - за Единую Россию. Такие факты дают право допустить возможность того, что "вбросы" в каких-то формах практикуются во многих других "прозрачных" УИКах, но по каким-то причинам ускользают от внимания наблюдателей и честных кленов комиссий. Можно Справедливости ради, возможна и другая интерпретация – что оппозиционно настроенные члены поименованных УИКов признали «недействительными» вполне доброкачественные бюллетени, поданные за проправительственные партии, пойдя на уголовное преступление. Тут каждый пусть судит сам, а мне второй вариант представляется неправдоподобным в силу комплекса причин.

Наконец, возможны разные интерпретации разительного различия данных «очного» и «электронного» голосований. Наиболее удобным для властей выглядит объяснение этого феномена тем, что сторонники оппозиции голосовали почти исключительно «очно», а лояльные режиму избиратели, в массе, предпочли электронное голосование. На мой взгляд, структура данных в протоколах не подтверждает подобную интерпретацию. В этом случае, более менее сопоставимым образом должна была бы вырасти доля голосов, поданных путём электронного голосования за остальные «лоялистские» партии – ЛДПР, Справедливая Россия и Новые Люди. Также, поскольку среди «ядерного электората» КПРФ достаточно много людей не приемлющих либеральную оппозицию и её методы, доля голосов этой партии тоже не должна была бы «рухнуть» до такой степени.

Другие аргументы в поддержку гипотезы о значительной фальсификации «электронного голосования» приведены в сегодняшних публикациях многих известных социологов и статистиков. Мне нет смысла их здесь пересказывать. Как пример, приведу ссылку на одну из них: https://www.facebook.com/sergey.shpilkin/posts/4398836840204918

Подводя итог своей аргументации, я вынужден повторить уже неоднократно высказывавшееся мной мнение, что отчаянные попытки внести заметный элемент непредсказуемости в итоги организованных властями псевдо-«выборов», «играя» по правилам, предложенным режимом, как например «Умное Голосование» команды Алексея Навального, к сожалению критически малоэффективны. Можно настаивать на том, что, даже, ничтожно малый результат оправдывает такую тактику по сравнению с игнорированием голосования. Однако, не надо забывать о политической и моральной цене каждой подобной кампании. Метафорически, то, во что вылилось в этом году «Умное Голосование» для либеральной оппозиции (и команды Навального – прежде всего), можно описать как «атаку с копьями на пулемёты». В моих словах нет неуважения к Алексею Навальному, его команде и их избирателям. Но электоральная поддержка этого направления российской оппозиции, по-видимому, не превышает 5-7%. При таких ограниченных возможностях, вероятно, разумее будет поискать какие-то более практичные приёмы сопротивления режиму.