Несколько дней назад в интернете появились сообщения: главный редактор влиятельного уральского сайта X и руководитель фонда “Город без наркотиков” Y потеряли ребенка после допросов X, которые проводили екатеринбургские следователи. Об этом, в частности, написала в своем блоге Елизавета Глинка, знаменитая Доктор Лиза, явно придав развитию событий вид  “после, то есть потому что”: допрашивали и запугивали, усугубляя и без того тяжелую беременность.

Сообщения появились — но в общем и целом удержались в рамках поста доктора Лизы и нескольких сотен или даже тысяч ссылок на него. Молчали социальные сети, которые регулярно взрываются по, казалось бы, куда менее серьезным поводам, молчали и молчат практически все СМИ, которые обычно с легкостью рассказывают о съемках скрытой камерой в квартирах оппозиционеров и милиционеров. Не щадят ничьей частной жизни, а тут деликатничают. В любой другой стране история, в которой сотрудники полиции хоть с миллиметровой вероятность могли способствовать гибели ребенка в утробе матери, ребенка Радована Караджича или Секо Асахары, немедленно вылезла бы на первые полосы всех газет. А у нас это не новость. Несколько дней я не мог понять, как это может быть — а теперь, кажется, понял.

Ты включаешь компьютер, видишь сообщение: “X и Y потеряли ребенка после допросов X” — и впадаешь в ступор. Ругаться уже не хочется, потому что слов русского языка все равно не хватит, помочь никому нельзя. У тебя в голове начинает происходить примерно такой диалог.

— Да, — говоришь ты себе, — я знаю, что Y крайне одиозная личность. И что, разве можно преследовать мать его ребенка, рожденного или неродившегося, нарушая ход ее беременности?

— Наверное, нельзя, — отвечаешь ты вроде как себе же, — но что ты тогда скажешь о его обращении с пациентами-наркоманы? Их мучать можно? Можно считать животными, приковывать наручниками к кровати и бить, плевать на их права еще больше, чем плюют в среднем по стране?

— Хорошо, давай поверим всему, что пишут недоброжелатели и допустим — бьет, причем очень сильно. Но я же точно знаю, и ты знаешь, что свердловские следователи давят на X и Y не поэтому, не потому что беспокоятся о правах наркоманов. Они видели эти права в гробу — в том самом, в котором четыре из пяти наркоманов будут лежать через пару месяцев. А Латынина вон вообще говорит, что новый губернатор не сумел отбить X у Y — и теперь мстит обоим, не останавливаясь ни перед чем. Мы понимаем, что в ситуации, когда губернаторов назначают, а не выбирают, доля чистокровных ублюдков среди них растет.

— Теоретически все возможно. Но вот эта X, с которой у него то ли был, то ли есть роман. Да, у него жена и дети — это со многими бывает, не будем здесь обсуждать, от нас только этого и ждут. Но зачем, чисто по-человечески, эта X  вывешивает фото с Y в своем Фейсбуке? Чтобы повеселить его жену? И почему тогда после этого я должен верить всему, что говорит она и ее друзья?

— А почему ты веришь жене, которая устраивает кибератаки не только на любовницу, но и на дело жизни мужа? Кроме того, Y оппозиционер — единомышленник бывшего крупного бизнесмена, а ныне вроде бы оппозиционного политика Z.

— Хорошо. И что ты хочешь — чтобы я вставал на сторону человека просто потому, что его давят люди, которые мне ненавистны, и он получается вроде как наш? Его надо принимать “таким, какой он есть”? У меня полное ощущение, что мне предлагают либо все, либо ничего. Либо православный витязь, который огнем и мечом вершит правосудие в не умеющей вершить правосудие стране, что твой Михалков в фильме “12” — либо маньяк с явной склонностью к садизму, дружок уралмашевских бандитов, кузнец собственной политической биографии федерального масштаба, для которого эти наркоманы одновременно грязь и ступени под ногами. И где правда, брат?

— Не знаю, я вот читал агиографический очерк: гроза наркодилеров и ментов, реставратор икон, производитель высококачественной ювелирной продукции, поэт.

— А я — ответ на этот твой очерк: разоблачение по всем фронтам. Рассказы свидетелей о том, как именно он обращался с людьми, которых не считает людьми.

— А ты знаешь, что...

Через часок такого разговора с собой ты снова впадаешь в ступор, но уже совсем другого рода. Кого тут надо жалеть? Кому верить? Кого наказывать? Всех — и никого. Но остаются нерожденные дети, искалеченные судьбы, трупы, и хотя очень много кого хочется наказать, хочется сделать это по закону —  если закон действительно был нарушен — а не так, как эти люди привыкли друг друга наказывать.

Когда политик Z шел на выборы в Государственную Думу, на его рекламных плакатах красовалась такая логическая конструкция: “Сила в правде. Кто прав, тот и сильнее”. Первая часть, если судить по шапке его блога — главный декларируемый девиз Y.

Ты снова открываешь сообщение о потерянном ребенке, прокручиваешь в голове состоявшийся разговор, и совершенно ясно понимаешь, что никакой правды тут нет, и никому она не нужна, потому что на самом деле у нас тут все наоборот: правда — она в силе. Гипнотизируешь себя: потерянный ребенок — это вовсе никакая не новость, гнусное вторжение в личную жизнь, материал для Арамашотыча. И выключаешь компьютер.

До следующего раза.