Все записи
09:46  /  13.10.16

17716просмотров

«Артиллерия бьет по своим?»

+T -
Поделиться:

 

                                                                                             Игорю Клямкину, другу и оппоненту 

О ДРУЖЕСТВЕННОЙ КРИТИКЕ

Друзья мои, подумав, решил я (после затянувшейся паузы в публикации глав моей новой книги) резко сменить ритм и  последовательность текстов. Давно хотел я вернуться к  незаконченной полемике со старым моим единомышленником и оппонентом Игорем Клямкиным, который, кстати, к моей радости и к чести всего проекта, пришел недавно в «Сноб». И я очень надеюсь, что наша открытая, на мой взгляд, крайне актуальная и чреватая будущим полемика продолжится. Надеюсь также, Игорь ответит мне уже как полноправный член снобщества. Для этого я сейчас напомню читателям фрагменты дискуссионных реплик давнего обсуждения моей трилогии в фонде «Либеральная миссия». После чего дам новый, с пылу с жару, ответ Игорю Моисеевичу. Фактически это будут две будущие главы ― 14 и 15 ― той самой новой книги «Спор о «вечном самодержавии», три важных отрывка из которой  здесь уже опубликованы и обсуждены. По-моему, этот резкий поворот, это нарушение линейности пойдет на пользу главной нашей теме, может быть, даже поможет кому-то из читателей осознать возможный в скором будущем экзистенциальный и одновременно исторический выбор. Судите сами.

          

Игорь КЛЯМКИН:

«Основные вехи политической европеизации России — жалованные грамоты Екатерины II, реформы Александра II и октябрьский Манифест 1905 года»

Все, кто хотел, выступили. Я тоже хочу высказать свое мнение. По крайней мере, по некоторым вопросам. Конечно, трилогия Александра Янова охватывает не только «европейское столетие», что справедливо отмечалось в некоторых выступлениях. Но, думаю, не ошибусь, если скажу, что концептуальное своеобразие авторского подхода наиболее заметно проявляется именно в анализе этого периода. Да и для своего доклада Александр Львович предпочел отобрать, прежде всего то, что относится к данному периоду. Отсюда и характер нашего обсуждения: он был предзадан акцентами, расставленными в докладе самим автором.

Сразу скажу, что концепция «европейского столетия» мне не близка. Истоки российской либеральной государственной тенденции я вижу не в XV столетии, а в столетии XVIII, во временах Петра III и Екатерины II. Эта позиция, представленная некоторыми выступавшими, обосновывается и в книге «История России: конец или новое начало?», написанной мной в соавторстве с Александром Ахиезером и присутствующим здесь Игорем Яковенко. Вспоминаю о ней только потому, что Александр Янов не преминул нас в своем трехтомнике раскритиковать: мол, законодательное освобождение дворян от обязательной государственной службы в XVIII веке могло иметь место лишь потому и постольку, поскольку такая служба ранее была узаконена, а узаконена она была не в «европейское столетие», а гораздо позже. Ивану III и его ближайшим преемникам закон об обязательной службе не надо было отменять по той простой причине, что его в их времена еще не существовало вообще!

С этим, конечно, спорить трудно. Но можно ли было такой неузаконенной службы в XV–XVI веках избежать? Можно ли было ее избежать, учитывая, что она была условием наделения дворян землей и ее сохранения за ними? Можно ли было ее избежать, если именно на этой служилой основе выстраивалась, начиная с Ивана III, послемонгольская московская государственность? И, похоже, то было, по-моему, больше на султанистскую Османскую империю, чем на переходившую к использованию наемной армии Европу. Разве не так?

Повторяю: принуждение к службе, не опосредованное правом (договором сторон), с европейскостью в моем сознании не совмещается. Ничего общего не вижу я также в отношениях между московскими правителями и служилыми людьми в «европейском столетии» и отношениях князя и «вольных дружинников» в Киевско-Новгородской Руси. Кроме того, разумеется, что в том и другом случае отношения эти строились в отсутствие договорно-правовой основы. Вот почему я и веду отсчет либеральной тенденции в России не с Ивана III, а с Петра III и Екатерины II. И если Александру Львовичу эти аргументы не кажутся убедительными, то очень интересно было бы услышать его возражения.

Дело не только в том, что дворяне в XVIII веке были раскрепощены, получив право не служить. Дело и в том, что в жалованной грамоте Екатерины II дворянству было впервые сказано: законы, гарантирующие его права, не могут быть изменены и отменены, они являются постоянными, дарованными «на вечные времена». Имелось в виду и право собственности на землю. Другое дело − и здесь я соглашусь скорее с Игорем Яковенко, чем с его оппонентами, − что легитимным в глазах подавляющего большинства населения, т.е. крестьянства, оно при этом не стало. Напомню, что ликвидация частной собственности на землю была осуществлена большевиками в соответствии с заимствованной ими эсеровской программой, которая, в свою очередь, находилась в соответствии с наказами самих крестьян…

Но, как бы то ни было, неотменяемость екатерининских законов делала их, по сути, конституционными, ибо они ограничивали монополию самодержцев на законотворчество. Причем ограничивали в той сфере, в которой Судебником 1550 года правовое упорядочивание не предусматривалось вообще; в этой сфере сохранялись отношения доправовые. Это во-первых. А во-вторых, ограничения самодержавия в XVIII веке, в отличие от ограничений века XVI, оказались необратимыми: когда Павел I по старой традиции попробовал ими пренебречь, он кончил тем, чем кончил.

Евгений ЯСИН:

Дворянство почувствовало вкус свободы…

Игорь КЛЯМКИН:

Оно почувствовало, что за ним − закон, отмене не подлежащий. Отменить его можно было только посредством ликвидации всей дворянской элиты и замены ее другой, что и сделали впоследствии большевики.

А в досоветский период обозначившаяся в XVIII веке европейско-либеральная тенденция получила продолжение и углубление в реформах Александра II, освободившего от крепостной зависимости крестьян. Хочу особо упомянуть и об учреждении им земств, т.е. местного самоуправления.

Леонид ВАСИЛЬЕВ:

Не менее важна была и судебная реформа…

Игорь КЛЯМКИН:

Разумеется, как и реформирование армии, отказ от рекрутчины, существовавшей в стране со времен Петра I. Но я вспоминаю именно о земстве, потому что Александр Львович усматривает европейскость первоначальных реформ Ивана Грозного как раз в учреждении местного самоуправления.

Но насколько корректно говорить о таком самоуправлении в России до эпохи Александра II? Ведь только при этом правителе у органов самоуправления появилась собственная экономическая база: им было предоставлено право самообложения, т.е. установления местных налогов. А раньше этого не было.

И сейчас, между прочим, нет…

Евгений ЯСИН:

Да, реально этого нет, хотя в Конституции такое право записано…

Игорь КЛЯМКИН:

А местное самоуправление при Иване Грозном, как отмечал и почитаемый Александром Львовичем Василий Ключевский, таковым, строго говоря, не являлось. И дело не только в отсутствии права на самообложение. Дело и в том, что местные выборные органы призваны были восполнять дефицит чиновничества, выполняя и общегосударственные функции. Или, говоря иначе, будучи выборной местной разновидностью государственной бюрократии.

Во всяком случае, ничего похожего на европейское городское самоуправление, как неоднократно отмечалось в ходе дискуссии, в Московии не наблюдалось. Никита Павлович Соколов мог бы, правда, сослаться на Новгород, но после походов на него Ивана III и самоуправляющийся Новгород остался в прошлом. И я спрашиваю: можно ли считать выравнивание порядков в этом городе с порядками в других городах Московии движением в европейском направлении?

У новгородцев, желавших сохранить свои вольности, наблюдалось, как известно, сильное тяготение к Литве, за что они и были Москвой наказаны. Но какая страна была в то время больше Европой — Литва или Московия?

Могли ли литовские магнаты позволить себе, скажем, то беззаконие в отношении своих соотечественников, которое позволял себе там бежавший в Литву от произвола Ивана Грозного московский «европеец» Андрей Курбский, причисляемый Александром Яновым к числу самых выдающихся фигур отечественного либерализма?

И наконец, третья важнейшая веха европеизации, если ограничиться досоветскими временами, — октябрьский Манифест 1905 года и Основные законы 1906-го, положившие начало российскому парламентаризму. По сути, это был уже реальный выход за политические границы самодержавия, так как оно впервые частично урезалось в своих полномочиях выборным народным представительством. Но если первые две либерализации системы синхронизировались с существенными расширениями имперского пространства, то третья явилась, помимо прочего, и реакцией на исчерпанность экспансионистского ресурса, что и продемонстрировала убедительно война с Японией.

Так вот: можно ли утверждать, что все эти три вехи, начиная с екатерининской жалованной грамоты дворянству, были продолжением традиции, заложенной в «европейском столетии»? Возникло ли тогда нечто похожее на то, чем отмечена каждая из этих вех?

Я адресую эти вопросы Александру Янову. И руководствуюсь отнюдь не желанием во всем его опровергнуть. Мне хочется, чтобы позиция, которая вызывает у меня сомнения, была максимально прояснена. Не исключаю, что Александр Львович в чем-то меня переубедит. И потому продолжу перечень своих вопросов.

Мне непонятно, правомерно ли вообще начальный период государственности выдвигать в качестве альтернативы ее более поздним формам. В данном случае государство доопричной Московии — государству опричному и послеопричному. Интересно, кстати, что Янов в одном месте проводит параллель между Иваном III и Лениным периода НЭПа, с одной стороны, и между Иваном IV и Сталиным — с другой. Надо ли понимать это так, что нам предлагается вернуться к идее советских шестидесятников, вроде бы преодоленной, т.е. к идее о ленинизме как исторической альтернативе сталинизму? Если же нет, то почему такой подход оправдан применительно к другой эпохе? Почему оправданно искать историческую альтернативу самодержавию Ивана Грозного в более ранних, начальных формах российского государства?

Лев РЕГЕЛЬСОН:

Чтобы ответить на такого рода вопросы, придется писать четвертый том…

Игорь КЛЯМКИН:

Не знаю, не уверен. По-моему, ответ может быть очень коротким.

Возможно, несколько больше места потребуется для того, чтобы показать, в каком направлении эволюционировало Московское государство в границах самого «европейского столетия». Какая тенденция доминировала, скажем, при Василии III, который в глазах европейца Герберштейна выглядел правителем, власть которого превосходила власть любого монарха? Европейская тенденция или «холопская»? И какую роль в этой эволюции сыграло прервавшее ее боярское правление? Интересно: не будь этого системного сбоя, понадобилось бы наследнику Василия III искать поначалу компромисс с боярством, поделившись с ним законодательными полномочиями, а потом вырезать его, когда эти полномочия стали восприниматься как чрезмерные ограничители полномочий царских?

Вопрос не покажется таким уж странным, если учесть, что наделение Боярской думы законодательными полномочиями было не подтверждением и закреплением сложившейся до того практики, а отступлением от нее, ее, если угодно, ревизией. Предшественники Грозного не были очень уж щепетильны в своих отношениях с Думой. И «латентные ограничения власти», о которых пишет Янов, и о которых вслед за ним говорил Лев Львович Регельсон, действовали при них далеко не гарантированно.

Напомню, что и истинный «европеец» Иван III (не говоря уже о сменившем его Василии III) позволял себе с Думой не считаться. И самочинными казнями не пренебрегал, когда думские бояре очень уж сопротивлялись, я имею в виду ситуацию, когда он решил вместо уже коронованного внука Дмитрия назначить своим наследником сына от второго брака Василия. Конечно, масштабы репрессий были несопоставимы с теми, которые учинил потом Иван Грозный, конечно, речь шла не о тысячах, а о единицах, но прецеденты были и до Грозного.

А это значит, что никакой обязательной нормы, никакой традиции, исключавшей бессудные репрессии, в послемонгольской Московии изначально не утвердилось. Когда же законодательное ограничение после эволюционного сбоя, имевшего место при боярском правлении, было наложено, царь, этим ограничением тяготившийся, нашел способ его ликвидировать — столь же насильственный, сколь и «законный». Ведь сама же Боярская дума, устрашенная Грозным и, что немаловажно, поддержавшим царя московским людом, его опричнину и санкционировала. Отсюда и мой вопрос: сложилась ли на ранних стадиях Московского государства традиция, исключавшая произвол правителя и принятие им самовластных, т.е. в обход Боярской думы, решений?

И в каком все-таки направлении эволюционировала московская власть до того, как эволюция эта была прервана боярским правлением?

А теперь — по поводу самой 98-й статьи Судебника 1550 года, наделявшей Боярскую думу законодательными полномочиями. У Александра Львовича эта статья фигурирует как русская Magna Carta. Не буду останавливаться на том, что никакой законодательной процедуры формирования Думы той статьей не предусматривалось — царь мог вводить в нее тех, кого хотел, по своему усмотрению. Меня в данном случае интересует другое.

Меня интересует, есть ли разница между английскими баронами начала XIII века, представлявшими свои территории, и московскими думскими боярами XVI столетия, которые были сосредоточены в столице и никого — кроме самих себя и своих семейных кланов — не представляли? Поэтому английские бароны добивались в первую очередь права влиять на размеры налогов со своих земель, которое и узаконила Magna Carta. Разве в Московии XVI века было то же самое? И могло ли из московской Боярской думы произрасти нечто похожее на английский парламент, который возник уже через несколько десятилетий после принятия Хартии вольностей? Парламент, в котором заседали не только бароны, но и по два выборных представителя от рыцарства и городов. И почему различные группы английского общества это свое право на такое представительство отстаивали и отстояли в жесткой, временами кровавой, борьбе, а русское общество три века спустя перед произволом Ивана Грозного оказалось бессильным и всерьез даже не сопротивлявшимся?

Леонид ПОЛЯКОВ:

В России тоже было выборное представительство. В 1613 году Земский собор избрал царя Михаила Романова…

Игорь КЛЯМКИН:

Александр Янов этот эпизод для иллюстрации своей концепции не использует, а потому и я не буду на нем останавливаться. Что касается отличий российского Земского собора от европейского парламентского представительства, то они хорошо показаны у того же Ключевского. Советую почитать.

Правда, Янов, как я уже говорил, ссылается на подготовленный Михаилом Салтыковым договор 1610 года с поляками, в котором предусматривались не только Боярская дума, но и Земский собор, существенно ограничивавшие власть царя. Но в том договоре есть не только это. В нем — цитирую по Ключескому — написано и такое: «Мужикам крестьянам не дозволяется переход ни из Руси в Литву, ни из Литвы на Русь, а также и между русскими людьми всяких чинов, то есть между землевладельцами». Насколько понимаю, это называется крепостным правом.

Так что если и правомерно в данном случае говорить о конституции, то разве что о крепостнической. И я хочу понять: как сочетаются у Александра Львовича жесткие обвинения в адрес тех, кто отменил «крестьянскую конституцию» Ивана III (кстати, документов об официальной отмене при Иване Грозном Юрьева дня обнаружить, насколько знаю, так и не удалось), с апологией проекта Салтыкова? Проекта, где ни о каком Юрьевом дне не упоминается, а крепостничество предполагается узаконить? И с «верховниками» 1730 года, кстати, то же самое: самодержавие они действительно хотели ограничить, но на крепостное право, к тому времени давно уже узаконенное, не покушались.

Также не очень понятно мне — это в каком-то смысле возвращает меня к реплике Леонида Полякова, — почему Александр Львович придает такое большое значение проекту Салтыкова и не придает никакого значения тому, что положения этого проекта, хотя и без ссылок на него, были реализованы при первых Романовых. К тому же своими, русскими царями, а не иноземными. Тогда и Боярская дума была, и Земский собор работал (первые десять лет — фактически на постоянной основе). Может быть, потому, что в реальной московской политической жизни все оказалось не так привлекательно, как на бумаге? Или потому, что именно при первых Романовых было юридически окончательно закреплено и крепостное право? Но ведь и Михаил Салтыков намечал сделать то же самое! Правда, об этом сегодня почти никто не знает, а о закрепощении крестьян при Алексее Михайловиче Романове известно каждому школьнику. А значит, и каждому взрослому…

И наконец, последнее. Чтобы лучше понять, что же все-таки представляла собой государственная традиция «европейского столетия», какую именно альтернативу самодержавию она в себе заключала, хотелось бы получить ответ еще на один вопрос. У Александра Львовича есть замечательный, по-моему, анализ содержания таких понятий, как «деспотия» (восточная), «абсолютизм» (европейский) и «самодержавие» (российское). Он убедительно показывает, что вещи это разные. Но чем все же было Московское государство «европейского столетия»?

Ответ Янова: ни деспотией, ни самодержавием. Но чем же тогда? Европейским абсолютизмом? Европейской сословно-представительной монархией? И если речь идет о последней, то насколько соответствовал московский вариант такой монархии известным к тому времени (и уже уступавшим историческую дорогу абсолютизму) европейским моделям? А если в Московии тогда был абсолютизм европейского типа, как трактует Янова Лев Регельсон, то какой смысл сравнивать ее с доабсолютистской Англией времен Великой хартии вольностей? И мог ли абсолютизм такого типа возникнуть на той стадии развития общенационального внутреннего рынка, на которой находилась Московия в «европейском столетии»?

Я солидаризируюсь с призывом Льва Львовича к поддержке друг друга, к объединению вокруг общих ценностей. Наше сегодняшнее обсуждение я именно в этом ключе и рассматриваю. Самим фактом публичной дискуссии мы хотим привлечь к работам близкого нам по ценностям автора, идеи которого почти не обсуждаются, общественное внимание.

Да, они здесь оспаривались, но оспаривать интерпретацию событий пятисотлетней давности — не значит оспаривать ценности. Наше историческое сознание пребывает сегодня в таком состоянии, что без столкновения разных мнений и подходов нам не обойтись. При этом они могут еще больше расходиться, но могут и сближаться, что в какой-то степени, как мне показалось, произошло сегодня в споре Регельсона и Данилевского о нестяжателях.

Но в любом случае они будут проясняться, освобождаясь от чрезмерной порой идеологизации и инструментализации.

Мы опубликуем стенограмму этой дискуссии на нашем сайте. Разумеется, если Александр Львович сочтет нужным ответить на прозвучавшие здесь возражения и вопросы, то мы будем рады предоставить ему слово. А нашу сегодняшнюю встречу разрешите завершить. Благодарю всех участников обсуждения за содержательные выступления. Их расшифровки будут каждому из вас представлены для авторизации и для внесения уточнений и дополнений. Думаю, не только вы, но и Александр Львович Янов заинтересован в том, чтобы реакция на его идеи была представлена максимально полно и внятно. Хочу также надеяться, что ему эта реакция покажется заслуживающей внимания. Еще раз всех благодарю.

 

Александр ЯНОВ:

Важнейший недостаток дискуссии усмотрел, как мы видели, Игорь Моисеевич Клямкин в моей «полемической манере». В том, что «Янов предпочитает отсылать участников дискуссии за ответами на их вопросы к своему трехтомнику, забыв указать, в каком месте ответы эти можно найти».

Грешен, забывал. Напомню лишь, исправляя свой недосмотр, что глава «Язык, на котором мы спорим» (отрывок из которой здесь опубликован), самим своим названием приглашала читателей заглянуть в нее за ответами на свои вопросы. Многие ли заглянули? Между тем, без сомнения, нашли бы они в ней ответы на основные свои вопросы, в том числе и на главный из них, пожалуй, в этой дискуссии: выдерживает ли критику полемическая конструкция, предложенная самим Игорем Моисеевичем?

Едва произнес он первую ее ключевую фразу: «Я веду отсчет либеральной традиции [в России] не с Ивана III, а с Петра III и с Екатерины II», не поинтересовавшись при этом, что ей, этой либеральной традиции, предшествовало, как тотчас вступил в непримиримое противоречие с тем выводом о природе деспотизма, к которому пришли на протяжении столетий лучшие умы человечества − от Аристотеля до Валлерстайна. Согласно их выводу (см. главу 2), деспотизм как безжизненное политическое тело без души, т.е. без прошлого и без будущего, вне истории, не способен произвести ровно ничего пригодного для жизни современного человека, не то что либеральную традицию.

А теперь послушаем соавтора Игоря Моисеевича И. Г. Яковенко. Вот что говорил он в дискуссии: «Что такое русское государство и русская власть? Как я понимаю, это идеологически санкционированная деспотия». И Игорь Моисеевич не только не опроверг соавтора, но и сам дал понять, что порядки в доекатерининской  России «походили ...больше на султанистскую Османскую империю», т.е. на ту же деспотию. И тем не менее, вопреки всем канонам  деспотологии, произвела эта деспотия, по его мнению, либеральную традицию России? А брошенный мне вызов, которым завершается эта ключевая фраза: «И если Александру Львовичу эта аргументация не кажется убедительной, то очень интересно было бы услышать его возражения» ― лишь захлопывает ловушку.

Сегодняшний читатель, имеющий возможность заглянуть в главу 2, ― в том и состоит смысл этой публикации, ― сам может судить, следует ли мне возражать на аргументацию Игоря Моисеевича, или  достаточно убедительно ответили на нее Гегель с Монтескье и Крижанич с Виттфогелем? И не разумнее ли было просто отослать дискутантов к ИХ возражениям? Ибо ясно же, как день, было, что либо не читали их возражений дискутанты, либо, читая их, не поняли, что они в принципе ИСКЛЮЧАЮТ аргументацию Игоря Моисеевича. Косвенно подтвердил это и сам Игорь Моисеевич в том же заключительном слове дискуссии. Вот что он сказал: «У Александра Львовича есть замечательный анализ таких понятий, как "деспотизм" (восточный), "абсолютизм" (европейский) и "самодержавие" (российское). Он убедительно показал, что это не одно и то же».

Так именно ведь в том смысле они «не одно и то же», что одно из них непригодно для объяснения либеральной традиции, а другое пригодно. Ничего другого не доказал мой анализ, кроме того, что НЕ МОГЛА либеральная традиция родиться в деспотической России, на чем настаивает Игорь Моисеевич.

Отсюда ведь и моя «полемическая манера». От отчаяния она происходила. От того, что, несмотря на очевидную нелепость этого утверждения, деспотия как характеристика российской государственности не сходила с уст как не читавших трилогию, так и тех, кто читал. Предпочтительнее уж, право, позиция И. Г. Яковенко, прямо, по-унтерпришибеевски настаивающего, что НИКАКОЙ либеральной традиции в России нет и не было.

Между тем введение в дискуссию категории «самодержавной государственности», о которой дискутанты забыли (или не знали), меняет дело. Кардинально. Ибо она, пронизанная как европейскими, так и евразийскими тенденциями, может, подобно Протею, как видим мы в главе 5,  быть ВСЯКОЙ. В послепетровской «оттепельной» России (1725–1730) доминировала тенденция европейская (М. Н.Покровский даже назвал это «буржуазным поветрием»), а при Анне и Елизавете ― евразийская. При Екатерине опять доминировала тенденция европейская, при Павле ─ снова евразийская. И так продолжалось всю дорогу: при Александре I − европейская, при Николае I  − евразийская, при Александре II ― опять европейская при Александре III ― евразийская. И так вплоть до противопоставления России брежневской и ельцинской. А потом ― путинской.

И важен здесь не столько момент, когда латентные ограничения власти становились юридическими, как думает Игорь Моисеевич, сколько то, что европейская традиция ВСЕГДА присутствовала в истории русской государственности. И что даже тотальный террор, подобный опричному или сталинскому, не смог ее истребить. Вот почему действительная сложность для историка России в том, чтобы объяснить происхождение этой странной гибридной структуры, независимо от того, возрождалась ли в ней, как феникс из пепла (извините, не смог найти менее тривиального сравнения), европейская традиция, опираясь на латентные или на юридические ограничения власти.

Ох, уж эти латентные ограничения! Вволю посмеялся над ними Игорь Моисеевич, решив почему-то, что «юридическая правовая тенденция выглядит в глазах Александра Львовича менее важным признаком европейскости, чем "латентные ограничения" в "европейском столетии"» (все в кавычках, конечно). И даже позволил себе не совсем удачную шутку: «И этот доюридический "либерализм" нам предлагается наследовать в XXI веке». Пусть эта «шутка» останется на его совести. Но предшественники у Игоря Моисеевича и впрямь в русской историографии были.

Я имею в виду т.н. юридическую (она же государственная) школу. В 1840-е входили в нее такие почтенные (хотя сейчас многими забытые) историки, как К.Д. Кавелин, П.З. Анненков, С.Ф. Корш, впоследствии В.И. Сергеевич. Эти «правые западники», как именует их в своей «Русской историографии» Н.Л. Рубинштейн, в полемике со славянофилами настаивали на приоритете права над «народностью», объявив эфемерными любые проявления «народности», не зафиксированные юридически, в правовых документах.

Но ведь достаточно было заглянуть в главу 3 «Парадокс абсолютизма», чтобы не осталось у читателя ни малейших сомнений, что не о славянофильской «народности» в ней речь, но о фундаментальной категории, на которой были основаны ВСЕ европейские абсолютные монархии Европы, включая Московское государства XV ─ первой половины XVI веков, которое, не знаю уж, сознательно или бессознательно, Игорь Моисеевич и его соавтор путают со снулой автаркической послеопричной Московией века XVII.

Именно латентные ограничения власти, и ничто другое, как увидит читатель, отличали их от столь же абсолютных азиатских деспотий. Да, эта категория принадлежит мне, но основана она на прозрениях многих поколений европейских мыслителей. И уж менее всего заслуживает она того, чтобы над нею посмеяться.

 

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ГИБРИДА

Вернемся, однако, к объяснению нашей гибридной государственности, попеременно, как мы видели, демонстрирующей миру то евразийские свои традиции, то европейские. Откуда она взялась такая? Тут мы выходим за пределы спора с Игорем Моисеевичем. Допустим, он прав, и юридически европейская традиция России действительно впервые была оформлена при Екатерине. Но откуда-то должны были взяться те 13 (!) проектов конституции, что соревновались за умы и сердца послепетровского шляхетства (так тогда называлось русское дворянство) в 1730 году, т. е. за три с лишним десятилетия до Екатерины? И все ведь до единого были эти проекты европейские! Я подробно их описал в книжке «Тень грозного царя» (М., 1996), и здесь им не место. Но они откуда-то взялись. Откуда сам Петр? Откуда полноформатная конституция европейской  монархии с юридическими (!), заметьте, гарантиями от произвола власти ─ в 1610 году, почти за столетие до Петра (о «приверженности» ее автора боярина Салтыкова крепостному праву, которую, конечно же, не простил ему Игорь Моисеевич, мы еще поговорим подробно). Откуда, одним словом, гибрид?

Воля ваша, но я просто не вижу другого способа объяснить происхождение этого «полосатого зверя», кроме как допустить, что в самом зачине русской государственности, до самодержавной революции Грозного царя, собственно, и превратившей страну в гибридную «испорченную» Европу, существовало некое политическое образование, максимально близкое европейской монархии. Я назвал это «европейским столетием России». Это его неутихающие импульсы мы с читателем сегодня чувствуем и переживаем. Чьи же еще? Предложите другое объяснение. Так не предлагают же.  

Разумеется, импульсы самодержавной государственности не менее мощны, а порою, когда страна максимально приближается к азиатской деспотии, и более. И в фазах контрреформы, когда эти импульсы доминируют, Россия становится духовной пустыней и международным изгоем. И говорю я не только о временах тотального террора, как опричнина или сталинизм, когда находилась она, по сути, в состоянии клинической смерти, и лишь гибель тирана спасала страну от небытия. Знала она и «мягкие» контрреформы, когда предпочитала власть опираться на новый мощный ресурс легитимации ─ массовый «патриотизм». Достаточно вспомнить николаевскую Россию, когда русским европейцам вдруг стало нечем дышать, и «патриотическая» нечисть полезла из всех щелей. Об этом, впрочем, довольно рассказано в первой книге «Русской идеи».

При всем том гибрид оставался гибридом. И впереди ожидали страну Великая реформа и гласность. За считанные месяцы Россия стала другой страной. Случалось такое и в других государствах, но чтобы ПОВТОРЯЛОСЬ это из столетия в столетие, начиная с 1606 года (с исторической «Записи» царя Василия Шуйского, положившей конец террору), такого нигде больше не бывало.

Здесь и проходит граница между тем, что волнует меня, и тем, что Игоря Моисеевича. Ему важно, когда была юридически оформлена независимость русской аристократии (рабовладельческой, заметьте, аристократии), а мне — как ВОЗНИК столь необыкновенный гибрид «самодержавная государственность». Мы просто говорим о разных вещах. Точно уж не мог ни с того ни с сего возникнуть гибрид в середине исторического процесса  УКРЕПЛЕНИЯ самовластья. А вот самодержавная революция Ивана Грозного, камня на камне не оставившая от европейской абсолютной монархии, завещанной ему дедом, начиная от разгрома Боярской думы и кончая отменой Юрьева дня, она-то как раз и могла создать гибрид. Других кандидатов на эту вакансию не предложили ни Игорь Моисеевич, ни кто-либо другой из участников дискуссии. А больше я ведь ничего и не хочу сказать.

 

ТЕПЕРЬ О КОНСТИТУЦИИ САЛТЫКОВА

О ней и о моем споре  с Ричардом Пайпсом, который, вопреки ироническому тону Игоря Моисеевича, пытался-таки спорить со мной на Би-би-си. Очень серьезно пытался. И не удивительно: для Пайпса это вопрос принципиальный. Согласно его концепции, изложенной в классической книге «Россия при старом режиме», до Петра она была азиатской деспотией (он сравнивал ее, как мы помним, с государством Птолемеев в Египте). Лишь после того, как Петр проломил окно в Европу и через «это окно» ворвались в Россию западные идеи, начинает она становиться страной европейской. Соответственно, никаких конституций и вообще никаких реформ в ней до Петра быть не могло. А тут я — перед лицом всей русскоязычной аудитории Би-би-си — предъявляю ему конституцию, о которой и слова нет в его книге. Почти за столетие до Петра! Как тут было не спорить?

Собственно, конституцией документ, подготовленный новгородским боярином Михаилом Салтыковым 4 февраля 1610 года для переговоров с гетманом Жолковским о воцарении в Москве польского королевича Владислава, принято в русской историографии считать условно. Никогда этот документ конституцией страны так и не стал. Это был проект. Но проект «целого основного закона конституционной монархии, устанавливающего, − по словам В.О. Ключевского, − как устройство верховной власти, так и основные права ее подданных». Не больше, чем идея. Одобренная, правда, меньшинством Боярской думы, тогдашнего правительства страны. Но откуда, из какого западного источника, ─ ехидно спрашивал я Пайпса, ─ могла взяться в Москве такая странная идея, если НИГДЕ в Европе ничего подобного тогда не было? Даже в проекте!

Понятно, что оппонент мой был ошеломлен. И попытался перевести разговор в другую плоскость. Вот, мол, в документе Салтыкова сохранился декрет Грозного от 1581 года о запрете крестьянских переходов, т. е. Юрьева дня. Крепостником он был, ваш «либерал» Салтыков. Интересно, не правда ли, что именно этот аргумент о «приверженности Салтыкова крепостному праву» употребляет против меня и Игорь Моисеевич (во всяком случае, это единственный пункт документа, на который он ссылается). Словно пункт этот обесценивает проект конституционной монархии, впервые заговоривший о правах, ограждающих свободу личности от произвола власти (не странно ли в таком случае, почему крепостничество Екатерины не обесценило ее Жалованную грамоту дворянству?).

Так или иначе, углубившись в ходе спора в ситуацию Смуты, в которой выдвинул свой проект Салтыков, Пайпс как человек прагматичный вынужден был уступить, что, сохраняя в тексте документа этот злополучный пункт, руководился  его автор не столько «приверженностью крепостному праву», сколько трезвым анализом своих шансов.

А ситуация была такая. Единственной вооруженной силой правительства оставалось после низложения царя Василия дворянство под водительством братьев Ляпуновых. Оно только что добилось превращения своих служебных поместий в наследственные вотчины, и запрет Юрьева дня был альфой и омегой всей его идеологии. Любое покушение на этот запрет было равносильно смертному приговору. Перед Салтыковым был выбор — либо конституция, либо Юрьев день. Он выбрал конституцию. В надежде, надо полагать, что со временем конституция все поставит на свои места.

Возможно, он был наивен. Но объяснить происхождение его беспрецедентно дерзкого по тем временам проекта довольно просто, но лишь в свете гипотезы о европейском столетии России. Оно свидетельствовало о способности тогдашней, еще не рабовладельческой, русской аристократии учиться  на своем — страшном — опыте. В 1550 году полагало оно, что 98 статья в Судебнике — а она и сама по себе была беспрецедентным экспериментом — дает достаточно надежную гарантию от произвола власти. Выяснилось, однако, что обезумевший тиран, способный поставить страну вверх дном, мог растоптать эту статью вместе с Судебником. Значит, рассудили уцелевшие после терроров аристократические умы, одной статьи в одном Судебнике недостаточно.

Отсюда Конституция, да еще включенная в текст международного договора. Большей гарантии от произвола придумать они не могли. Увы, по многим причинам, обсуждать которые здесь не место, сбыться ей в 1610-е было не суждено. Слишком далеко забежал со своим проектом новгородский боярин. Три столетия должны были пройти прежде, чем проект его в октябре 1905 года осуществился. Но он БЫЛ. За столетие до Петра (разрушив тем самым концепцию Пайпса) и за полтора столетия до Екатерины (разрушая концепцию Игоря Моисеевича Клямкина). А для меня самое важное в том, что объяснить возникновение столь немыслимого в XVII проекта именно в послеопричной Москве вне контекста европейского столетия России — невозможно.

 

БЫЛА ЛИ В РОССИИ ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ?

Как ни странно, этот абсурдный вроде бы вопрос оказался спорным в дискуссии. Преобладали две точки зрения. Первую, радикально-нигилистическую, высказал соавтор Игоря Моисеевича И.Г. Яковенко: «Я настаиваю на том, что ни в Московии, ни в Российской империи, ни в Советском союзе частной собственности НИКОГДА НЕ БЫЛО». Вторую, половинчатую, защищал Игорь Моисеевич: «Он [то есть я] доказывает, что права собственности были в Московии гарантированы задолго до Екатерины, гарантированы, не будучи формально узаконенными. И ссылается на пример Франции, где такого узаконения тоже не было... Но это, по-моему, еще не делает Францию Московией [Ирония? На этом месте следовало слушателям надо мной посмеяться?]. Потому что остается открытым вопрос о том, почему же ни более крутому, чем Иван III, Людовику XI, ни его преемникам устои собственности поколебать не удалось, а у Ивана Грозного это получилось?»

О том, что «получилось» у Грозного и основы ЧЬЕЙ собственности ему «удалось поколебать», мы сейчас поговорим. Вопросы собственности  были очень тщательно проработаны в дореволюционной и советской историографии. И если попытаться охарактеризовать то, что  говорилось о них в дискуссии одним словом, ничего  другого, кроме слова «абракадабра», в голову просто не приходит. Но прежде позволю себе две маленькие реплики, так сказать, в сторону.

Во-первых, я необыкновенно рад, что у читателя есть под рукой мои тексты, и он без труда может сверить то, что я писал, с тем, как это изображено в дискуссии. Словно душу из текстов вынули.

Во-вторых, для тех, кто прочитал трилогию, решительно невозможно перепутать живое, процветающее, кипящее страстной идейной борьбой и охваченное зудом реформы Московское государство XV — половины XVI века с полумертвой, пребывающей, даже по словам славянофила Ивана Киреевского, в «оцепенении духовной деятельности» Московией века XVII. Я готов понять эту путаницу в устах соавтора Игоря Моисеевича И. Яковенко, имеющего лишь смутное представление о русской истории, но зачем (почему?) постоянно делает это сам Игорь Моисеевич?

А теперь о том, что «получилось» у Ивана Грозного. В европейском столетии в Москве было три вида частной, т. е. наследственной, неотчуждаемой собственности (по латыни она называлась аллодиум, в Москве ее называли вотчинной): церковная, боярская и крестьянская — и одна служебная (поместье). Что «получилось» в результате самодержавной революции? Церковные вотчины отделались испугом (за исключением новгородских и псковских, которые были разграблены опричниками) и просуществовали еще три столетия, боярские пострадали (порою серьезно), но уцелели, добиты были только крестьянские. Но самым неожиданным — и чреватым для будущего — оказался другой результат самодержавного переворота: поместья превратились в вотчины.

Хотел было процитировать в доказательство крупнейшего знатока этой проблематики Анатолия Михайловича Сахарова. Но цитата длинная, полная ненужных подробностей и, честно говоря, скучная. Обойдемся, думаю, заключением: «Нужда казны в деньгах и попытка добиться твердой поддержки дворянства были причинами этой трансформации поместий в вотчины, которая постоянно возрастала в XVI и в начале XVII века».

Добавьте к этому, что уничтожение крестьянской собственности и возведение помещичьей в ранг неотчуждаемой, вотчинной, привело к роковому заблуждению новой, рабовладельческой аристократии, вообразившей себя единственным собственником ВСЕЙ земли в России, а крестьян чем-то вроде рабочего скота, необходимого для обработки ее «священной собственности». В более конвенциональных терминах привело оно к диктатуре новых вотчинников.

А это, в свою очередь, не могло не привести к гигантским крестьянским войнам, начиная с восстания Болотникова в начале XVII века и кончая пугачевщиной 1917-го, возглавленной большевиками. Другими словами, похоронило это заблуждение, и именно оно, петровскую Россию. Вот и все, что «получилось» у Ивана Грозного. Никаких устоев частной собственности он, как видим, «не поколебал». Напротив, усилил их, превратив в помещичью диктатуру, попутно породив затянувшееся на полтысячелетия недоверие большинства, потомков того самого порабощенного крестьянства, к самому феномену частной собственности. Мудрено ли, если стала она для него — чужой?

КОРЕНЬ ДЕЛА

Не удивительно, что все эти сложнейшие метаморфозы собственности в России прошли мимо как И.Г. Яковенко, так и И.М. Клямкина. Ошибка в обоих случаях коренится в методологии. В первом случае предполагается, что Россия с начала до конца азиатская деспотия. А в деспотиях по определению лишь один собственник — царь (назови его хоть султаном, хоть падишахом). Какие тут могут быть метаморфозы? Иначе говоря, существование самодержавной государственности, кардинально отличной как от азиатской деспотии, так и от европейской абсолютной монархии, отрицается.

Эту радикально-нигилистическую позицию И.Г. Яковенко разделяет со своим соавтором А.А. Пелипенко. Да-да, я не ошибся, Игорь Григорьевич умудряется быть одновременно соавтором двух участников дискуссии, несмотря на то что их позиции довольно существенно расходятся.

Игорь Моисеевич Клямкин допускает, что до Петра III и Екатерины Россия была деспотией, но с момента издания «Указа о вольности дворянства» она вдруг перестала ею быть и, наоборот, двинулась в сторону «либерализации». Его не смущает, что никогда ничего подобного во всемирной истории не случалось. И правильно не смущает: в конце концов, все когда-нибудь случается в первый раз. Другое дело, что в условиях полного отсутствия в деспотии альтернативных моделей политической организации общества даже в умах ее подданных такого поворота просто НЕ МОГЛО быть. Тут ведь главная закавыка.

Никакого объяснения столь невероятного феномена Игорь Моисеевич нам не предлагает. Вместо этого он сосредоточивается на всевозможных аргументах, опровергающих, по его мнению, мою позицию, что реформы Екатерины возникли не на пустом месте, что у нее были предшественники, что никакой деспотии в прошлом России не существовало. Другими словами, на опровержении того единственного, что может методологически объяснить его собственную позицию. Иначе она просто повисла бы в этом смысле в воздухе.

Что же, в таком случае, у нас Вами получается, милый Игорь Моисеевич? Не то же ли, что когда-то описал в знаменитом стихотворении Александр Межиров «Артиллерия бьет по своим»? 

 

Комментировать Всего 76 комментариев

Посвящение этого выступления "Игорю Клямкину, другу и оппоненту" заставило  меня не только прочитать (правда, по диагонали) пост Александра Львовича,  но и  обратиться   к  моему сокурснику в МГУ, если   на "Снобе" он откликнется: "Игорь, дорогой! Репутация тут моя в эти дни сильно подмочена:). Но, надеюсь, тебя  это не смутит. Возможность связаться с тобой, спустя полвека, волнует. А, может, и увидеть тебя...в Лондоне. Вытащу у себя  в библиотеке твою книгу "История России: конец или новое начало?", чтобы подписать."

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Эдуард,   с интересом читала И.Клямкина  ( пусть и в переложении А.ЛЯнова),  поскольку в опред.мере считаю его своим учителем . Хотя он, вероятно, меня  и помнить не может.   Так, вот, читала-читала, дошла до вашего коммента.  И вот тут стало действительно интересно:  что ж такое случилось, что вам видится собственная репутация как сильно подмоченная?  Как же это получилось-то? 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Елена, читая Ваши статьи по экономике ( особенно последнюю,  прекрасно написанную,   "По контрактам или по понятиям" -  о нобелевских лауреатах), я почти не сомневаюсь, что Вы были хорошей студенткой, которую Игорь Моисеевич, ну, не должен, не должен забыть. При случае, конечно, спрошу:) Что же касается моего коммента, о который Вы спокнулись, не стоит  на нём много задерживаться. И самоиронии в нём достаточно,  и  репутация моя - последнее, что кого-то тут на Снобе интересует, и как это получилось - Вам понятно. То, что Вы не стали, кажется, публично  защищать Вашего друга, с которым Вы на "ты", меня, правда, несколько удивило. Но  это всё в прошлом. Топор зарыт:). Тут гораздо интереснее для Вас мои  дилетантские вопросы, которые я выставил ниже. За них  и по форме и по содержанию я держаться не буду при самой беспощадной критике с Вашей стороны:) 

Я в склоках -- никакого рода -- не участвую.  И тот материал, о котором вы говорите, даже открывать не стала.   У меня на это нет времени, честное слово. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Кузнецова

Это делает Вам честь. И ставит Вас так высоко, что нам всем не дотянуться:)) А вот  по существу моих вопросов  ниже очень интересно Ваше мнение. Если, конечно, найдётся время.

Дорогая Лена, спасибо

за интерес к материалу моего друга И,М.Клямкина. Только я здесь не "перелагал" (разве что цитировал в своем ответе). Вы читали его собственный текст.

Дорогой Эдик, очень рад тебе. Свяжемся по почте или через ФБ.

Я написал тебе сейчас, Игорь,  на этот твой электронный адрес. Надеюсь, ты получил письмо. Здесь же, как участник Сноба с не очень большим, но стажем:),  маленький совет  тебе - лучше убери свой  личный электронный адрес. Я понимаю, ты человек публичный. И никаких секретов  не держишь. Но всё же...Это ты легко подредактируешь в  своём комментарии.  Там в уголке есть "редактировать". Общаться, кстати, можно на Снобе и через личную переписку.

Так, навскидку, читая  подглавку "Была ли в России частная собственность?", возникает вопрос, чем руководствовался  гарвардский профессор  Джеффри Сакс, пытавшийся помочь с реформами в начале 90-х и сбежавший с заключением: "Ничего, ничего  нельзя сделать в этой стране, если у россиян  при вскрытии обнаруживаются все органы, включая руки, ноги, за исключением одного  органа, рождающего чувство собственника." Вот-вот, этот  орган  отсутствовал всегда или утрачен усилиями деспотий? В конце концов, частный собственник  куда страшнее всех радикальных революционеров, борющихся за свободу, вместе взятых.  И зрелые деспотии это понимают. И есть ли шанс разрешить эту неразрешённую проблему  частного собственника в России  даже и после   падения нынешнего Режима? Тут, конечно, вопрос и к глубоко уважаемым  С.Мурашову с  его  антагонистами,   в первую очередь, полемичному Айрату....

Дорогой Эдуард, опережая ответ Александра Львовича, обращаю Ваше внимание на то, что главный смысл того, что Янов пытается донести своим полуглухим, полуслепым, хоть иногда и выдающимся оппонентам в том, что деспотия, это - строгое понятие,, а НЕ метафора политических несвобод и диктатуры.  Выведено оно отнюдь не Яновым, а специалистами по деспотиям.  Вывод таков (не Янова, а специалистов по этой отдельной теме, от Аристотеля до Витфогеля) : в деспотиях невозможны ВООБЩЕ никакие политические или  собственнические институциональные  изменения. Вот просто - невозможны. По определению невозможны  - таково определение понятия "деспотии", иначе нет смысла употреблять его вообще. Именно этим отличается деспотия азиатского типа от 1. европейской абсолютной монархии. 2.  тем же она отличается от гибридной российской САМОДЕРЖАВНОЙ системы. Анализ этого гибрида и его генезиса - главное ( мирового значения) открытие Янова, и именно потому оно постоянно , с какойто поразительной неизбежностью, при всей своей абсолютной ясности, ускользает от оппонентов любого уровня, от мировых Пайпса и Клямкина, до простых снобовских блондинок:)

НО - от Вас, это, конечно, не ускользнет, я уверен!

Эту реплику поддерживают: Светлана Кузнецова

Дорогой Михаил,  по мере сил постараюсь соответствовать  ВАШЕМУ  "НО". Это не так просто, но лестно:)) И спасибо Вам за такое внимание к моему комментарию-вопроснику.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Эпитеты "полуглухой-полуслепой" - свидетелство силы раздражения, но не силы доказательной.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Елена Котова, Алексей Буров

Дорогой Игорь, а может быть это выражение провокационной силы (в духе ренессансных ругательно-нелицеприятных, однако весьма результативных  диспутов),  при полном отсутствии раздражения ? :) 

Если результатом считать взимопереход на личности в их физиологических особенностях, то, наверное, Вы правы.

Дорогой Игорь, в моих реликах нет даже намека на разговор о физиологических особенностях оппонентов. Или мы все уже потеряли способность к схватыванию вызовов, иронии и метафор, и потеряли способностиь забыть о себе в обсуждении того, что важнее? не хочется верить...  

Могу только сказать, что в отношении других таким языком не пользуюсь. Не провоцирую, но и по отношеню к себе считаю провокации избыточными. Почему надо забывать о себе, не понимаю. От обсуждений вроде бы ни с Вами, ни с кем-то еще не отказывался. И Янову ответил бы и отвечу, меня не надо на это провоцировать.

Дорогой Игорь, извините, если задел Вас. На самом деле, если Вы приглядитесь, я  не использовал личных указателей, а когда упомянул Вас, то с глубоким восхищением. Но здесь клуб, поэтому часто  интонации дружеские, нестатусные, отсюда и некоторая фривольность. Простите, я искренне Вас люблю и уважаю.   

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Уважаемый Игорь Моисеевич, кажется, уважаемый Михаил Александрович увлекся образностью, будучи под впечатлением от обсуждаемой истины. Но я думаю (и даже уверена), что ни для Михаила Александровича, ни для кого-либо из здесь присутствующих – для нас нет бесспорных или необсуждаемых истин. А чрезмерная художественность текстов некоторых собеседников вряд ли прибавит им убедительности в таком серьезном разговоре.

Эту реплику поддерживают: Игорь Клямкин

Дорогая Анна, не понял,

О какой "истине" Вы говорите, абстрактной или имеющей отношение конкретно к деспотиям? Потому что Миша говорил не об истине вообще, а именно о деспотии.

Дорогой Александр Львович, я отреагировала главным образом на общий посыл комментария Михаила Александровича: то, что является здесь предметом обсуждения, он преподносит как уже общепринятое, и не понятое только "блондинками".

Подобный стиль вряд ли уместен - и вообще, и в особенности в этой дискуссии, учитывая высокий уровень участников.

Поэтому я высказалась чуть более абстрактно, не затрагивая впрямую предмета спора: мне кажется, прежде чем говорить "по существу", следует дождаться ответа Игоря Моисеевича, ведь Ваш текст - прямое обращение к нему.

По большому счету, это непредсказуемо. Есть страны, столетиями движущиеся по нисходящей спирали. Гаити, например. А есть такие, которые лет четыреста деградируют; доходят, кажется, до грани исчезновения из Истории как агент, а не просто обьект; и, вдруг, начинают возрождаться - как Китай.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Hу, и что это меняет, Сергей?

В Китае деспотия была разрушена внешими силами. Целое столетие его кромсали, унижали, уничтожали (отсюда, кстати, его victim сомплекс), а в Гаити этого на было -- и страна загнивает. Это лишь подтверждает один из постулатов деспотологии: деспотия неспособна не только к саморазвитию, он и к саморазрушению.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

"Есть страны, столетиями движущиеся по нисходящей спирали. Гаити, например. А есть такие, которые лет четыреста деградируют; доходят, кажется, до грани исчезновения из Истории как агент, а не просто обьект..."

Сергей, помилуйте, Гаити всего двести лет деградирует. Им до Китая еще лет двести деградировать;-).

И по возрождению Китая я бы не торопился делать выводы до тех пор, пока однопартийная система не превратится в нормальную демократию. СССР в свое время тоже казался примером возрождения. Аналогии с поправкой на эпоху прослеживаются...

Сакс был прав, Эдуард.

Но лишь потому, что в 17-м году к власти пришли -- и надолго -- наследники того самого большинства, порабощенного и лишенного собственности в XVII веке крестьянства, для которых частная собственность оказалась символом порабощения. А носители, так сказать, "священной собственности" были уничтожены и изгнаны из страны. А то крестьянское меньшинство, что сохранило инстинкт собственности, на которое рассчитывал Столыпин, было "раскулачено" и истреблено коллективизацией. Пришл, как обычно, в России после цивилизационной катастрофы начинать с чистого листа.

Эту реплику поддерживают: Светлана Кузнецова, Алексей Буров

в 17-м году к власти пришли -- и надолго -- наследники того самого большинства, порабощенного и лишенного собственности в XVII веке крестьянства, для которых частная собственность оказалась символом п

Александр Львович, простите, пожалуйста, но мне это видится несколько иначе: дело вовсе не в "наследниках крестьянства", которые вряд ли определяли политику и тактику большевиков, а именно в том, что частная собственность мешала бы реализации большевистской диктатуры, именно потому, что частная собственность и диктатура несовместимы.

Частная собственность - источник личной свободы, и именно поэтому её нужно было уничтожить, вместе с носителями этой свободы. Обездоленными легче управлять, только и всего.

Интересно, кстати, что этим же путём уже на моей памяти пошел и Пол Пот в Кампучии: мой приятель, сын советского резидента в ЮВА, презентовал мне тогда несколько кампучийских банкнот - по его словам, ими были завалены улицы вблизи столичного банка - Красные Кхмеры отменили деньги, и недавно отпечатанные в СССР новенькие риэли просто вышвырнули в грязь...

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff, Эдуард Гурвич, Анна Квиринг

именно в том, что частная собственность мешала бы реализации большевистской диктатуры

- поправка: "частная собственность на средства производства". А "личная" собственность - или, точнее, сколь угодно обширное "право пользования", предоставлявшееся "правильным людям", - большевистскому проекту не мешало ничуть.

И с учетом поправки: "частная собственность на средства производства" - главным образом источник обязанностей по управлению этой собственностью...

Но, парадоксальным образом, Вы правы в том, что реализовавших это право ("частной собственности на средства производства") нужно было уничтожить. Они слишком хорошо умели управлять своей собственностью, и, увлекшись, могли стремиться к управлению государством.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Светлана Кузнецова

Да, Анна, конечно - хотя и личная собственность во времена СССР была ограничена: отчасти формально, отчасти в силу естественных причин.

Например, иметь загородный дом под Москвой позволялось лишь очень ограниченному кругу совграждан, а остальным оставалось довольствоваться одноэтажным деревянным домиком на шести сотках... Помнится, наш сосед по родительской даче, полковник - снабженец, выстроил себе двухэтажный дом из бетонных блоков... Сохранил он его лишь благодаря своей личной храбрости: когда к нему пришла комиссия, чтобы осмотреть дом и вынести решение о сносе, он вышел к комиссии с охотничьей двухстволкой, и пообещал пристрелить всякого, кто попытается войти к нему на участок... Руководство товарищества решило оставить бешеного пенсионера в покое.

С другой стороны, помнится, люди говорили, что единственный белый Мерседес в Москве был у Высоцкого: хоть и были, наверное, еще люди, которым хватило бы на такой автомобиль денег, - но то-ли не осмеливались, то-ли это технически было невозможно осуществить...

Да и вообще, советские рубли реально были настолько дешевле зарубежных денег, или, вернее, оплата советских граждан была настолько низка, что качественные импортные товары были мало кому доступны...

Таким жестко структурированным обществом было легче управлять - амбиции большинства ограничивались доставанием "квартиры, машины, дачи", и всяких мелочей, а значительную часть времени отнимала работа... 

(Впрочем, как оказалось, в наше время обществом управлять тоже несложно).

в наше время обществом управлять тоже несложно

- главное, чтобы был "дефицит": какой-то ресурс, раздаваемый властью (и только ей). А будет ли то "продуктовый заказ", "жилплощадь", "дача под Москвой" - или, как сегодня, тёплое место на госслужбе или в госкорпорации... кому-то щи жидкие, кому-то жемчуг мелкий - всем хочется лучшего, а лучшее можно получить только по дружбе с властью.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Ну да: тем более, что нынешние перспективы ни от кого не скрывают, все видят, что, вроде бы, можно получить: супер-яхты, кторые и арабским принцам незазорно перекупать у наших людей, и целые острова, не говоря уже о всём остальном... Во времена СССР и перспективы были попроще, и так-то вот напоказ их обычно не выставляли.

Во времена СССР и перспективы были попроще, и так-то вот напоказ их обычно не выставляли.

- а зачем, как Вы думаете, нужна была перестройка? :) Кто-то внезапно захотел дать Вам свободу? - так почему у Вас нет свободы? Кто-то хотел поднять экономику? - так почему экономика в результате ниже плинтуса? Может быть, следует предположить, что целью было именно то, что и получилось в итоге? Но, кажется, здесь это оффтоп...

Ага, ага, дорогая Анна. Они такие сильные, такие умные, такие прозорливые, что все сделали как хотели.  Нет не оффтоп. Это к проблеме Янова и не только Янова о сослагательном наклонении в истории.  

Не обязательно быть Богом (сильным, умным, прозорливым и иметь детальный план). Достаточно знать, чего ты хочешь, и в нужные моменты выкручивать руль в нужную сторону. Раньше или позже, автомобиль доедет.

Но, правда, это слишком долго обсуждать, не в первый раз и, думаю, не в последний. Здесь всё-таки тема о другом историческом периоде, думаю, не стоит её "забивать".

Все сложнее, Сережа.

Не перехвати большеики перел Октябрем эсеровскую аграрную программу, не удержаться бы им у власти. А что было в той программе? Земля Божья -- вот что. Составлена по наказам подавляющего большинства крестьянства. Откуда это?

Да, большевики первого поколения -- манипуляторы-интеллигенты, как и красные кхмеры., Но его в 30-е уничтожили. А Хрущев и Брежнев -- посмотрите на лица в их Политбюро. Первое крестьянское поколение в городах, то самое, что и по сей день -- большинство в российских городах

И, наконец, как показал опыт Китая, уживается диктатура с частной собственностью. Как Вы это объсните?

Эту реплику поддерживают: Сергей Кондрашов

Мир - народам, земля - крестьянам, фабрики - рабочим, власть - советам! :)

На мой взгляд, этот лозунг - не доказывает крестьянского влияния на большевистское руководство, но лишь его хитрость и беспринципность: ведь на самом деле ни народы не получили мира, ни рабочие - фабрик, ни крестьяне - земли, ни даже советы - власти.

Брежнев, Хрущев и многие другие "крестьяне" в Политбюро вряд ли руководствовались интересами своих коллег - земледельцев: их интересы лежали, видимо, совсем в другой плоскости... В результате мало кто на селе мог позволить себе такую жизнь, как в городах: люди горбатились всю жизнь за гроши, и получали такую пенсию, что ее хватало только на оплату электроэнергии...

Да, Китай (и не только) объяснить трудно.

Возможно, стоит рассмотреть гарантии частной собственности: например, в России, при отсутствии независимых судов, лишиться собственности по чьей-то воле очень просто... Не знаю, как с этим в Китае... Нынешний капитализм, наверное, всего лишь инструмент КПК для достижения своих целей. Конечно, вряд ли КПК откажется от такого мощного инструмента... Но кто знает...

"Ничего, ничего нельзя сделать в этой стране, если у россиян при вскрытии обнаруживаются все органы, включая руки, ноги, за исключением одного органа, рождающего чувство собственника."

Эдуард, гм... :)

Ну ерунда же это.

Сейчас не помню уже, на какой улице лондона, стоит здание девятнадцатого, наверное, века, на первом этаже которого разместился магазин "огрызков".

Так вот на фасаде этого самого здания прописаны мировые коммерческие центры, и Санкт-Петербург там как раз присутствует, в отличие от большинства европейских столиц.

Мой дед в своё время нашел мне вторую бабушку, а себе третью жену, Софью Семёновну, в Абхазии - куда она скрылась после революции. А остальные члены её когда-то известной купеческой семьи, рассеялись по всему миру - от Чехии до Колумбии: вот так вот и разлетелись наши знаменитые и ухватистые коммерсанты по всему свету, помогать менее способным по части коммерции...  :)

Но никуда эта жилка не делась: уж и стреляли нас, спекулянтов, при Советах, и грабили, и в тюрьмах держали, - но всех всё же отучить не смогли: вот я, например, после положенных пограничника и танкиста (ну, после двух известных фильмов), ещё в детстве надумал стать банкиром, ну или в крайнем случае рантье... Ну и, разумеется, побывал и тем, и тем, правда, тогда за это уже не расстреливали.

Поэтому, не знаю уж, заметили ли Вы, тема предпринимательства у меня - одна из важнейших: я тоже считаю, что именно предприниматель - могильшик автократа.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Михаил Аркадьев, Анна Квиринг

Дорогой Эдуард, мне тоже хотелось бы

услышать мнение Айрата (Сережа уже в некотором смысле высказался). К Вашему комментарию у меня лишь одно замечание: деспотии не бывают "зрелыми" и "незрелыми". Они просто неспособны созревать. Почему, объяснил ниже Миша и подробно объясню я, когда дойдет очередь до главы 9, специально посвященной деспотиям.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Эдуард, если уж Вы меня поминаете, то и к разговору приглашайте - случайно увидел.

Я считаю, что вопрос собственности никакого отношения к деспотии не имеет. Собственность (не только личная, но и на средства производства) была при всех деспотиях, кроме коммунистических и никакого влияния на деспотию не оказывала. Деспотия всегда сама себя пожирала, прибирая собственность под себя и уничтожая конкурентную среду. Что в России в данный момент и происходит.

По большому счету деспотами до 15-го века были все правители, за редкими исключениями в виде античных демократий, а частная собственность была и в ветхозаветные времена.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Что ж, Айрат, если Вас не убедил

не убедил очень точный Мишин пост о деспотии (выще), объяснивший, что речь идет о СТРОГОМ понятии, а не о метафоре произвола, то аоможет  либо книга Карла Виттфогеля "Восточный деспотизм",либо Маркс (об "азиатском способе производства"). либо придется уж подождать, покуда очередь у меня дойдет до главы 9  "О деспотии".

Александр Львович, СТРОГОЕ понятие - оно же и абстрактное. В реальности Вы не найдете полного соответствия СТРОГОМУ понятию. Хотя, подождем 9-ю главу...

Но основной спор не об этом, а о движущих силах истории. И здесь между "классиками" и "цивилизационщиками" точек соприкосновения немного.

Эту реплику поддерживают: Светлана Пчельникова

Айрат, любые понятия абстрактны, и особенно  понятие "реальность". Причем здесь это? Строгое понятие - значит продуманное до мелочей, до всех частностей. В этом и строгость. А "абстрактность" - это претенезии к любому человеческому сознанию и языку. Ну, уж прости, дорогой, так устроено.  

Миша, радость моего сердца, так, насколько я понимаю, это строгое и абстрактное (с этим мы согласились?) "тачается" под вполне реальную Россию?

Александр Львович, а разве буквально на днях Вы не опубликовали здесь главу о деспотизме ?"Язык, на котором мы спорим": Деспотизм 

Или речь идет о чем-то другом?

Не совсем о другом, Миша,

но изменения сравнительно с той, что прошла в один день незамеченной по ленте без единого комментария, есть.И особенно были бы они заметны. будь этот ключевой трехглавый теоретический блок "Язык, на котором мы спорим" задержался в квадрате, чтобы у читателей было время задуматься. Материал ведь сложнейший. И ОЧЕНЬ трудно усваимый. Заметьте, Айрат убежден, что вся Европа была в средние века деспотией. И Игорь туда же: уверен, что султанистская Турция не была в первые века деспотией, а потом почему-то стала. Короче, вопреки Вашему прекрасному комментарию, деспотия по-прежнему воспринимается как метафора. 

Я уверен лишь в том, что о деспотии не упоминал, а мне ее через черный ход вписали.

европейская традиция ВСЕГДА присутствовала в истории русской государственности

Дорогой Александр Львович, всегда… всегда читаю Ваши тексты – копирую и затем изучаю на досуге (с карандашом в руке… Так же читаю «ЛК» Михаил Аркадьев – у меня вся книжка в стикерах и закладках: жаль, в этот Мишин приезд в Москву не было времени забросать его вопросами, а их – тьма).

Так вот, к глубочайшему сожалению я не владею достаточным набором компетенций, чтобы комментировать в Вашем блоге: остается только у Вас учиться - спасибо за эту возможность). Но я не зря вынесла в заголовок цитату из Вашего материала… Этим вечером у моей дочери Насти (17 лет, ученица 11-го класса лицея при ВШЭ, в следующем году поступает туда же на МО) был в гостях друг Артем (18 лет, студент 1-го курса факультета политологии ВШЭ). Показала им Вашу публикацию… в итоге чай остался холодным). Нет, дети не спорили до хрипоты… они быстро пришли к самостоятельному выводу, вынесенному в заголовок… затем стали убеждать меня(!), что российская государственность ВСЕГДА была конъюнктурной… и, как следствие, подвержена резким колебаниям и сменам курса -  в зависимости от того, насколько успешно правительству удавалось управлять. Так, в декабре 2013 президент Путин сказал: «Неправильно думать, что Россия находится между Востоком и Западом.  Это Восток и Запад находятся слева и справа от России». А вот он же через четыре месяца (17.04.2014, во время своей «Прямой линии»): «Мы все - люди одной цивилизации. Да, мы все разные - у нас есть свои особенности, но глубинные ценности у нас одинаковые». И дальше: «Если мы пойдем по другому пути [не европейскому], будем пытаться разделять Европу, европейские ценности, европейские народы, будем заниматься сепаратизмом, то мы все останемся малозначимыми, неинтересными игроками, и никакого влияния на мировое развитие - и даже на свое собственное - иметь не будем». А второго июня 2015 года на юбилейном заседании международного дискуссионного клуба «Валдай» заключил: «Европа, европейские ценности вымирают…». Шпенглер он наш)… Похоже, Путин живёт очень быстро: историки, успевайте записывать).

К чести детей, они быстро отошли от «кто виноват» к «что делать» - и очень предметно: имея в виду собственные жизни. В этом месте я их оставила – ушла работать). Что хочу сказать, дорогой Александр Львович: «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся»… а Ваше слово далеко слышно – не сочтите за лесть. Московская молодёжь Вас читает… Бог даст, доживём до перемен).                   

Необыкновенно Вы меня утешили, Анна.

Для них я ведь и пишу! Показывайте дочери почаще. И не только эту дискуссию (когда Игорь ответит) -- мне важно, как она с друзьями нас рассудит -- но и всю эту насквозь дискуссионную книгу.

А Ваша путинская подборка прелестна. Спасибо. Сохраню ее.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Айрат Бикташев

мне важно, как она с друзьями нас рассудит

Александр Львович, конечно, я буду держать Вас в курсе мнений). У меня есть двухтомник Вашей "Русской идеи"... Артём ушёл с первой книгой. Очень перспективный мальчик!  С последних классов общеобразовательной школы мечтал учиться политологии. В здоровом смысле помешан на истории. Я ему обещала: если возникнут вопросы по Вашей книжке, свяжу его с Вами (а он, by the way, и с деканом спорит - не тушуется). В общем, всё только начинается!

Что я могу сказать, дорогая Анна?

Это будет СОБЫТИЕМ в моей жизни, если все только начинается!

Кстати, на днях должна была выйти ЧЕТВЕРТАЯ книга "Русской идеи", которой я так долго мучил читателей на Снобе и в ФБ.

Аня, дорогая, как приятно и лестно, что ты читаешь мои тексты с Александром Львовичем параллельно,  жду с нетерпением твои вопросы по ЛК. 

Миша, дорогой)... надеюсь на великодушие Александра Львовича - да не сочтёт он это за офф-топ: дошла до половины). А как освобожусь (сдам коллекцию) - точно тебя замучаю по e-mail: берегись!

 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Да уж замучай, наконец ;)

Как сказал уважаемый коллега Невзоров: "набор путаницы и бессмыслицы - это и считается наукой историей". Благодарю Вас, господа, за прекрасную иллюстрацию этих слов))

Уважаемая Елена, уважаемый коллега Невзоров имеет право считать историей всё, что ему угодно. И если его собственные исторические штудии выполнены именно в жанре "путаницы и бессмыслицы", это не значит, что его представления обязательны для кого-то ещё. А ссылка на авторитет уважаемого коллеги, к сожалению, в данном случае не столько поддержит Вас, сколько уронит :) Но я, со своей стороны, благодарю Вас за внимание к обсуждению.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Дорогая Анна, Вы правы на все сто!

Кстати, "нигилистам навыворот", как Невзоров, посвящены главы 4-5, когда дойдет до них очередь.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Игорь Клямкин

 

О «ЕВРОПЕЙСКОМ СТОЛЕТИИ» В РОССИИ

 

Ответ Александру  Янову

 

Александр Янов решил отреагировать на мои суждения семилетней давности о его концепции. Большого смысла в продолжении этой полемики не вижу, так как   не вижу ее предмета. Но раз старый друг того желает, значит, ему это зачем-то нужно, и на его желание грех не отозваться. Мне, как и Янову, тоже хотелось бы, чтобы в истории страны, в пору становления московской государственности,  было «европейское столетие», которое обнаружил  Александр Львович, обозначив его начало великим княжением Ивана III, а завершение – доопричным царствованием Ивана Грозного. Если так, то в своих истоках Россия –  страна европейская. Но если не так, то  это очередной обман себя и других.

 

Семь лет назад я говорил, что не могу  принять версию Янова уже потому, что в то столетие, помимо Ивана III и раннего Грозного, был Василий III, было пятнадцатилетнее боярское правление, и просил объяснить, что между ними политически общего, и в чем европейскость этого общего. Александр Львович объяснять не стал, отослав к своему трехтомнику. Но  его полемическая манера не понравилась мне тогда и не нравится сейчас не потому вовсе, что отослал, не указав место поиска, а потому, что ни на одной из полутора тысяч страниц его трехтомного труда ответ обнаружить нельзя. И не только в этом, но и в других случаях.

 

Я, скажем, пытался привлечь внимание оппонента к тому, что одной из самых выразительных особенностей Западной Европы, отличающей ее от Московии Ивана III и его преемников, были торгово-ремесленные самоуправляющиеся города. Их аналогом в ней были Новгород и Псков, которые  именно в «европейское столетие» не по своей воле самоуправляющимися быть перестали. Я склонен считать, что при отсутствии европейского города, которое сказывается по сей день,  не могло быть никакой европейской России. Что думает на сей счет Александр Львович, судить не возьмусь, ибо в свои думы он не считает полезным посвящать  оппонентов  ни в полемике с ними, ни в трехтомнике, в котором советует искать ответы на все их вопросы и сомнения.

 

Единственный намек на его интерес к этой теме я обнаружил в утверждении, что в «европейском столетии» имело место быть и европейское самоуправление. Меня это смутило, так как ни о каких  русских местных лантагах, кортесах, сеймах или чем-то подобном я до того не слышал. Да, столетие это было отмечено курсом на замену присылаемых из центра чиновников-«кормленцев» выборными должностными лицами, но есть ведь и мнение Ключевского, последователем которого Янов себя считает. А он, Ключевский, писал, что самоуправлением это не было, ибо выборные лица должны были восполнять дефицит чиновничества, выполняя и общегосударственные функции. То есть, были выборной местной разновидностью государственной бюрократии.

 

Александр Львович и на это не отреагировал, как не реагирует и сейчас. Правда, и к трилогии уже не отсылает, к чему отношусь с пониманием: убедился, наверное, что никаких разъяснений нет и в ней. Во всяком случае, за семь лет ее автору обнаружить их так и не удалось.  

 

Но за это время у того же Ключевского моему оппоненту удалось найти доказательство того, что и новгородское самоуправление надо было уничтожить во имя… во имя европейскости! Полагаю, однако, что авторитет любимого историка использован Яновым, мягко говоря, не совсем корректно. «Уничтожение особенностей земских частей независимо от их формы, – цитирует Александр Львович своего учителя, - было жертвой, которой требовало благо земли, становящейся строго централизованным и единообразно устроенным государством». То есть, Иван III обошелся с новгородскими вольностями так, как обошелся,  движимый  идеей государственной централизации. Александр Львович тоже слагает свой гимн московскому «великому зодчему», творцу «великой державы». Но Ключевский не помог ему превратить зодчего централизованной державы в строителя державы европейской. И не мог помочь, потому что знал: ничего европейского Иван III в новгородскую жизнь не привнес, а то, что в ней европейского было, уничтожил.

 

Александр Львович израсходовал много слов, убеждая читателя, что ничего страшного не случилось, что Новгород и после этого жил припеваючи. Но меня лично убедил лишь в том, что Иван Грозный впоследствии обошелся с городом значительно хуже, обрекши его на прозябание. И не разубедил в том, что как бы европеец Иван III поступил с Новгородом так, как поступали с завоеванными чужими городами турецкие султаны. Не могу представить себе, чтобы историк Янов не был осведомлен о том, что московский великий князь конфисковал не только церковные, но и боярские новгородские земли, сделал их государевой собственностью, переселив владельцев в другие места страны, а их бывшие владения передав завезенным  дворянам, с которыми в Московии, как и в Османской империи, расплачивались за военную службу землей и сохраняли ее за ними только при условии службы. Не могу, повторяю, представить, чтобы Александр Львович об этом не знал. А потому не в состоянии и понять, как он мог написать, что Иван III, как истинный европеец, на собственность подданных никогда не покушался.

 

А он ведь покушался на нее не только в Новгороде. Собственности могли лишиться и  лишались опальные бояре в любых местах. Ее можно было лишиться и при нарушении запретов на продажу вотчин либо ее продажу без дозволения государя. Правомерно ли считать полноправным собственником того, кто не вправе ею свободно распоряжаться? Мне кажется, что не правомерно. Александр Львович, судя по всему, думает иначе. Или, что не исключено, считает сам вопрос о собственности периферийным, ибо главный критерий европейскости Ивана III и его ближайших приемников ищет и находит в другом месте.

 

Главный критерий европейскости для него в том, что он называет «латентным ограничением власти», которому (критерию) всех московских доопричных правителей  считает соответствующими. Ибо они, мол,  не были азиатскими деспотами, как их до сих пор  безосновательно называют. Ибо, в отличие от Ивана Грозного, заложенную ими европейскую традицию поправшего, правили не единолично, а вместе с Боярской думой, которая их власть и ограничивала, заставляя с собой считаться. Утверждение не безосновательное, но я все же напоминал Янову и о том, что уже Иван III считался не всегда, что и он позволял себе порой опалы и бессудные казни думцев, если они его воле перечили. И что  при его сыне Василии III давление на думцев усилилось: если  отец их возражения готов был выслушивать (и даже любил выслушивать), то сын к этому расположен не был, а иностранцы, посещавшие  Московию в годы его княжения, увидели в нем правителя, власть которого превышает власть любого монарха в мире.

 

Семь лет назад Александр Львович  и эти мои соображения своим вниманием не удостоил, ограничившись ссылкой на современника Ивана III  Людовика ХI, который, мол, еще покруче был. Но имел при этом в виду только осуществлявшуюся французским монархом насильственную централизацию, оставив за скобками европейский институциональный и культурный контекст, в котором тот действовал, и ничего похожего на который в послеордынской Московии не было. Людовик не мог позволить себе  распоряжаться собственностью подданных и судьбами самих собственников на османский манер, как московские  правители распоряжались в Новгороде и Пскове. Он не мог позволить себе ликвидировать самоуправляющиеся торгово-ремесленные города –  наоборот, стимулировал их развитие. Он не мог позволить себе казнить депутатов национального сословного представительства (Генеральных штатов) или судей судебных парламентов, аналогов которым в «тоже европейской» Московии не было вообще.

 

Сейчас Александр Львович к примеру Людовика уже не апеллирует. Сейчас он доказывает мне, что московская власть целое столетие была европейской, потому что не была деспотией. Для этого ему пришлось усовершенствовать свою полемическую манеру,   ибо о деспотии у нас до того речи не было, и моему оппоненту потребовалось сделать небывшее бывшим. Для этого он счел уместным  ввести в нашу полемику культуролога Игоря  Яковенко, назвавшего российскую власть всегдашней «идеологически санкционированной деспотией». Потому счел уместным?  Потому, во-первых, что однажды мы выступали с Игорем Григорьевичем в соавторстве, а соавторы, как, наверное, предполагается, должны быть солидарны всегда и во всем. Потому, во-вторых, что я своего соавтора не опроверг – предполагается, очевидно, что для предъявления своей позиции надо опровергать все иные позиции. И потому, в-третьих, что я и сам написал, что порядки в Московии «походили…больше на султаниcтскую Османскую империю», т.е., добавляет Янов от себя, «на ту же деспотию».

 

Эта полемическая манера импонирует мне еще меньше, чем упомянутая выше. Потому что хоть и уподобляю Московию по отдельным параметрам Османской империи  - прежде всего, по  способу организации войска, когда военная служба оплачивается предоставлением права на условное владение землей, –  но по многим другим вижу существенную разницу. И в урезанной Александром Львовичем цитате  речь только о том, что в организации войска Московия  больше  напоминала Турцию, «чем переходившую к использованию наемной армии Европу».

 

Не нравится мне такая манера и потому, что ради обретения предмета критики контрабандой вводит в язык оппонента понятия, которым тот применительно к обсуждаемой теме не пользуется. Мне не кажется корректным термин «деспотия» в отношении Османской империи – в первые два века своей истории бурно развивавшейся  страны, чьи порядки и успехи вызывали восхищение у деятелей европейского Возрождения, и чья судебная система так импонировала почитаемому Яновым Юрию Крижаничу, в целом к Турции относившему резко негативно. Нет, не была она «безжизненным политическим телом», как характеризует деспотию мой уважаемый оппонент. Но я воздерживаюсь от использования этого термина и применительно ко всей истории российской государственности, ибо, как и Александр Львович, вижу разницу между отдельными ее периодами, включая отличия Московии доопричной от опричной. А вот чего не вижу, так   это оснований для того, чтобы именовать первую европейской. Ни эмпирических, ни понятийных.

 

Янов с удовлетворением цитирует мои слова – тоже семилетней давности - о его замечательном анализе таких понятий, как «деспотия» (восточная), «абсолютизм» (европейский) и «самодержавие» (российское). Но и тут его манера, во всех своих проявлениях обнаруживающая небрежное отношение к собеседнику, дает о себе знать. У меня-то это констатация сопровождалась вопросами о том, какое из трех слов передает политическое содержание «европейского столетия».  Трилогия Янова на сей счет отмалчивалась.  Там было сказано: ни деспотия, ни самодержавие. И я просил уточнить: что же тогда? Европейский абсолютизм? Европейская сословно-представительная монархия? Может, быть, что-то другое?

 

Семь лет назад ответа не было. Сегодня он появился, но представлен так, будто был всегда, а критикам по скудоумию оценить его не дано. Ответ такой: в доопричное столетие имел место европейский абсолютизм, а потом  Иван  Грозный  его испортил, заменив самодержавием. Природа же этого самодержавия  такова, что оно обладает свойством проявляться в двух разных ипостасях: европейском и евразийском, которые и чередуются после Грозного в российской истории вплоть до наших дней. Первому соответствует европейский же абсолютизм,  а что второму - деспотия либо что-то другое, Александр Львович пока не поведал. А может, где-то и поведал, не суть важно.

 

Важно то, в чем все же видится ему европейскость изначального  московского абсолютизма. Того, который был в «европейском столетии». Латентные, т.е. формально не узаконенные  ограничения власти, ограничивали ее, как мы видели, не очень-то надежно. И от посягательств на права собственности правителей не удерживали, и от ликвидации самоуправляющихся городов, бывших в Европе главной опорой абсолютистских режимов. А когда прочитал, что в Московии был такой же абсолютизм, как тогда же в Литве, совсем загрустил. Не может же историк не знать, как была устроена государственная  власть в этой стране, а потому и напоминать, полагаю, нет надобности. Не может не знать, что в Московии уже при Иване III все, включая высшую аристократию, должны были именовать себя холопами. В Литве тоже так было? Не может историк не знать, какой аномалией выглядел в Литве сбежавший туда князь Курбский с его московскими представлениями о европейском порядке,  вызывавшими у литовцев оторопь. А ведь Александр Львович причисляет его не просто к европейцам, но и к либералам, каковых, кстати, тогда и в Европе еще не было.

 

Не исключаю, что некоторые сомнения насчет исходной европейскости Московии у Янова  все же остаются – иначе, может, и не стал бы искать культурно-исторические подпорки для своей концепции в Киево-Новгородской Руси. Но это уж, по-моему, совсем зря. Истоки Московии – не в Киеве и Новгороде, а во Владимире, где утвердились свой, особый порядок, о чем можно справиться у многих историков, в том числе, и у Ключевского. По его мнению, именно  во Владимире появился «первый великоросс» в лице Андрея Боголюбского, и именно к нему, а не к Ивану Грозному  восходит самодержавная традиция. А с Киевом Боголюбский, а до него Юрий Долгорукий, его отец, много воевали, однажды Боголюбскому удалось даже Киев захватить и устроить там массовую резню, да и с Новгородом у владимирских князей были постоянные конфликты. Впоследствии Московия историю Киевской Руси приватизирует, сделает начальной частью истории империи, но сегодня, когда различия между Россией и Украиной, долго камуфлировавшиеся риторикой об «общей истории» и «едином народе», стали очевидными, ставить Московию в преемственную связь с Киево-Новгородской Русью – значит воспроизводить имперскую историографию, обслуживавшую имперскую политику. Да и не было ее, Киево-Новгородской Руси. Была Русь, в которую  ни Новгород, ни Владимирско-Суздальское княжество не входили.

 

Ответ мой затягивается и потому от рассмотрения других сюжетов, затронутых в тексте Янова, воздержусь. Тем более, что главной в его концепции считаю (и он сам, насколько понимаю, так считает) именно идею «европейского столетия». Если же Александру Львовичу  интересно мое  мнение относительно написанного им про европейскость  боярина Михаила Салтыкова и «верховников» 1730 года, то готов высказать его отдельно. Что касается истоков не просто европейской, но европейско-либеральной тенденции, которую ищет  в государственной истории России мой оппонент, то могу лишь повторить говоренное раньше. А именно, что истоки эти можно обнаружить не раньше времен Петра III и Екатерины II. Только тогда, наряду с обязанностями, были официально провозглашены и  узаконены  вольности и соотнесенные с ними  права дворян и горожан. С них, вольностей и прав,  только и начинается либерализм, в России так и не прижившийся. Вольностям и правам она предпочитает то, что ассоциируется у нее с Иваном Грозным и Сталиным, которым возводит памятники.

 

Сомневаюсь, что альтернативу этому можно найти в «европейском столетии». Александр Львович чуть ли не в каждом абзаце своего текста преследует меня вопрошанием: а где же еще искать ее, как не в прошлом, в проявившихся в нем либеральных тенденциях? Вот, мол, та же Екатерина II – она же со своими жалованными грамотами не с неба свалилась, ее европейская ориентация была бы немыслимой без предшественников, которым, в свою очередь, тоже неоткуда было взяться, не будь страна изначально европейской. Отвечу вопросом же: а откуда взялся в европейской стране антиевропейский Иван Грозный? Может быть, и до него не было ее, европейскости этой, а та, что столетия спустя после него  стала появляться, привносилась извне, но в неевропейской почве укорениться не могла?

 

 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Алексей Буров

Блестящий ответ! По форме и по содержанию. Не знаю уж, из-за скромности или по неведению, Игорь Моисеевич  не выставил его отдельным постом. Что, вероятно,  создаёт некоторые неудобства  или удобства для комментаторов:). Кратко же скажу следующее. Дискуссия семилетней давности, как мне показалось, не требовала возобновления. Я не был в курсе  той полемики, но  вдруг выясняется, что ничего нового А.Л. Янов не предъявил. Разве что с годами усугубилась полемическая манера его с отсылками на опубликованное. По сути же, для меня любопытно, что американский профессор, диссидент со стажем, верит в будущее  европейской России, видя в её истории " европейское столетие". Российский  же профессор, по убеждениям явно симпатизирующий  идее европейского пути, убедительно доказывает, что искать  в прошлом  европейские истоки России, значит обманывать себя.  Замечу лишь: порадовался за  Игоря Клямкина. Мыслит и пишет также ясно, как и полвека назад, когда мы  познакомились в МГУ на факультете журналистики.  В прошедшие годы мы потеряли из виду друг друга. Но тон ответа у меня вызывает доверие, симпатию и  удовольствие. А то, что  я был  знаком с  Игорем Моисеевичем, совсем не повод с моей стороны   публично  тут   панибратствовать. Ну,  чтоб совсем уж поставить точку на  перепалке по  теме, случившейся недавно.

Не знаю уж, из-за скромности или по неведению, Игорь Моисеевич не выставил его отдельным постом.

Как же не выставил? Выставил, вот здесь. Из линейки уже ушло, почти незамеченным.

Или Вы имели в виду, что комментарий лучше было оставить к основному посту?

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

О, спасибо, дорогая Анна. Конечно, я этот комментарий перенесу  на пост Клямкина.

Я боюсь, мы "распылимся" по разным текстам, потом мысли не соберем :(

И читателям будет труднее.

Почитателям никогда трудно не бывает:)) Оставил  мой комментарий здесь. И если откроется возможность, повторю у Игоря Моисеевича.

Нам много рассказывали, что лень - особенность нашего мозга. Думаю, следует это учитывать, и стараться убрать лишние препятствия. Даже для почитателей :)

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Ну, вот, Игорь Моисеевич, кажется, выставил  это в свой пост  без возможности комментировать . Может, по неопытности, а может намеренно. Я там даже  не смог поставить поддержку;) Печально и симптоматично для снобчан, что такое  "Из линейки уже ушло, почти незамеченным."

Там (видимо, по техническим причинам) текст получился в двух экз., вот второй экз. - и даже с одиноким комментарием.

Спасибо, сейчас попробую сдублировать туда мой комментарий. Тут уже удалять не буду. Чтобы читателям было легко и приятно:)

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Дорогая Анна, наш новоиспечённый снобчанин Игорь Моисеевич Клямкин  и во втором выставленном экземляре  его текста лишён возможности   видеть новые комментарии. Может быть,  Вы ему сможете помочь советом? Большое спасибо.

Эдик, я не закрывал комментирование. Если оно закрыто, то как освободить?

Конечно,  не закрывал. Просто это случилось. Но второй вариант в блоге открыт для комментирования. И я поставил туда свой. Тут технические проблемы, которые, как  я понял, решились сами собой.

Татьяна мне писала, что этот второй вариант она убрала. А другой оказался без возможности комментирования.

Если речь о Татьяне Хрыловой, тогда с ней надо связываться, чтобы навести порядок в блоге. Первый вариант не убран - см.   свой блог.....

Да,   верно сейчас в блоге Игоря Клямкина открыто аж два эссе

О «ЕВРОПЕЙСКОМ СТОЛЕТИИ» В РОССИИ ( Ответ Александру  Янову). На одном, последнем, висят два комментария. Но комментировать, в  самом деле, нельзя. Только здесь, в блоге Янова. Что  не совсем правильно.. Может быть, кто-то поможет решить эту техническую проблему.

Эту реплику поддерживают: Игорь Клямкин

из-за границы Сноба

----- из ЖЖ http://lev-56.livejournal.com/847578.html ----

Сразу скажу - для меня это слишком специальный разговор. Не в историческом смысле. А, как ни парадоксально, в том, что несколько отвлеченный. В конечном итоге, это же опять спор на тему ментальности – есть ли она, и если есть, то насколько преодолима; сможем ли мы зажить наконец полноценной европейской жизнью, и насколько неслучайны и серьезны были периодически появлявшиеся в нашей истории возможности или предпосылки пойти по традиционному пути развития европейских стран? Янов хочет, чтобы их было больше и чтобы проявились они как можно раньше - окей. Кто-то пытается перехватить аргументы: в том-то и дело, что были, но сплыли. Всегда сплывали. Оставляя лишь небольшой культурный осадок, который не мог стать серьезным строительным материалом для европейского будущего. Надо было еще щебенки оттуда подвести, а то дорогу в Европу не построишь. А главное - зачем? Мы сами с усами. И усы эти уникальные, ни на кого не похожие, зачем оголять лицо на общий европейский манер? 

Но не кажется ли участникам спора, что все давно быльем поросло? И что это тот самый случай, когда наша «горячая память» о прошлом практически не играет никакой роли для настоящего. И вопрос не в том (а он прямо или косвенно все время висит над дискуссией в неправильной форме дамоклова меча) – мы прокляты и обречены на самодержавие, православие и народность, или мы всегда готовы и открыты к новой жизни, но почему-то во главе нас все время оказываются какие-то странные люди, которые не только не используют наш европейский потенциал, а даже наоборот, пытаются загнать в самобытно патриотическое стойло и приучить к мысли, что оно и есть наше вечное, исконно-посконное место – твоя родина, сынок. При этом еще объясняются в том духе, что мы сами такой жизни хотим, а они всего лишь правильно читают наши мысли и потаенные желания – телепаты, блин. Нет никакой фатальности, особой особенности. Согласен. Но есть огромный размер, есть православие (вот о чем, на мой взгляд, забывают, а это другая духовная практика), да еще сказка про белого бычка в анамнезе. Неважно, что при Екатерине II все началось, а при Павле I вроде как все и закончилось, потом снова появилась надежда, но после Отечественной войны Александра I как будто подменили; его племянник попытался всерьез реформировать Россию, еще немного, еще чуть-чуть..., но тут находится ненормальный, что в него стреляет, и этого одного было достаточно, чтобы снова поставить шлагбаум... Ну а потом началось такое... 

Важно, а как сегодня? Сконденсировались ли снова предпосылки?.. Сразу вопрос - для чего? Для европейского пути, на мой взгляд, нет. Эта политическая система создана для других целей. И не надо подгонять задачку, ища ответы во времена Ивана III или Новгородской республики. Как некий специальный разговор – может это кому-то интересно, а применительно к современности, повторюсь – практически не имеет смысла. Не все ответы, выясняется, лежат в плоскости прошлого. 

А так – мы не хуже и не лучше. Дайте те самые мирные 20-25 лет и мудрого Столыпина (но не при Николае II), и все у нас наконец начнет получатся. А так – Вызов конца 80-х-начала 90-х, который встал перед Россией, неслучайно приняли два секретаря обкома Горбачев и Ельцин, а в новое тысячелетия мы смогли более или менее спокойно войти только под присмотром чекистов. Судьба? Я бы сказал историческая биография генофонда. 

Мне понравилась одна простая мысль, высказанная во время дискуссии – класс предприимчивых людей будет посильнее «Фауста» Гете для России. В смысле не спекулянтов и мошенников, не остапов бендеров, а людей с психологией и волей подлинного среднего класса, заинтересованного в творческой стабильности, демократической конкуренции и мировой интеграции. Но главное – создающей определенную культурную среду вокруг себя и готовый отстаивать свои имущественные права. Но как и из чего его сформировать?.. При такой политической системе. Без воли сверху это все равно не получится. Иначе все останется на уровне тех самых «стратегических советов» мудрой совы, которая советовала мышке, чтобы к той никто не приставал, стать ежиком. А это уже из анекдота.

из-за границы Сноба - из обсуждения

jazz_text  комментарий:

Вот тут совершенно с Вами согласен. Почитал дискуссию, она, как Вы правильно заметили, специальная, и меня, к своему стыду, не зацепила. Я потерял перспективу. Погружаясь так глубоко, теряешь цель из виду, и, несмотря на очевидность последовательного воздействия какого-либо исторического события через память поколений, я все-таки не переоценивал бы это самое воздействие. Гораздо сильнее влияют события, которые происходят сейчас. Думаю, что спор западников и славянофилов так никогда ничем и не кончится. Если, конечно, действительность не уничтожит во всех смыслах(не дай Бог) одно из направлений. Так что спор - своим чередом, а жизнь - своим. А с анекдотом - согласен!

lev_56  здесь и сейчас

Конечно, все решается здесь и сейчас. Но логично предположить, что это "здесь и сейчас" формируется "там и тогда". Память прошлых поколений формирует сознание нынешних, а сознание определяет выбор. Связь есть... Но, согласен, я бы ее не переоценивал.

из-за границы Сноба - из обсуждения

Dmitry Kartsev комментарий:

Мне кажется, что часть проблем исходит изнутри самой современной исторической науки. После войны и философских дискуссий 60-ых (в ходе которых стало ясно, что вера в вертикальный прогресс человечества и поиск закономерностей его развития ведет к тоталитаризму) историки пришли к консенсусу о том, что их единственная, можно сказать "законная", научная задача - тщательно исследовать источники и ограничивать, почти что бить по рукам коллег, которые пытаются делать глобальные выводы, которые немедленно не могут обосновать цитатой из того же самого источника. История как занятие - это уже не интеллектуальный полет, а своеобразная аскеза, нечто похожее на религиозное толкование священных текстов.

Это, конечно, отваживает от науки значительную часть людей, которым в таких рамках слишком тесно. Кто-то уходят в популяризацию, а кто-то, разочарованный, просто сходит с ума.

Но в этом есть и какая-то глубокая мудрость, состоящая в том, что ответ на вопрос, что делать здесь и сейчас, нужно давать здесь и сейчас, а не искать их в трамвах собственного прошлого и исторической карте болезней.

lev_56 история как психоанализ?????

Как будто все так. Но возникает простой вопрос - а зачем мы изучаем историю? Разве можно ее отделить от мира, сделать привилегией жрецов науки? Что есть изучение истории, как ни своего рода психоанализ, попытка пристальнее вглядеться в оставшееся позади, понять и осознать, как все было на самом деле и почему привело к тем или иным результатам. 

Для чего это нужно? Чтобы ответить на мучающие сегодня вопросы, расстаться с балластом ошибочных идей и набором порочных средств… 

Да, мы живем здесь и сейчас. Но без связи с прошлым и сосредоточенного взгляда в будущее теряется опора и ориентиры. С другой стороны, «избыток истории вредит жизни» — предупреждал еще Ницше. Он даже называл этот избыточный интерес «исторической болезнью». Где ею заболели, там люди «не способны больше пользоваться прошлым как здоровой пищей», они или переедают, или чувствуют, что отравились.

С другой стороны, Россия нынче – «больная» страна с «горячей памятью». В отличие от «холодной» памяти, хранящей факты, но отрицающей перемены, консервирующей даты и имена, но лишающей их значения, «горячая» пытается вставить прошлое в сегодняшнюю повестку дня. Если «холодная» память ограничивается непосредственно историей, то «горячая» переходит в политику, поджигая настоящее. Борьба за прошлое становится выбором мировоззрения, превращается в столкновение мифов и соревнование проектов будущего.