Все записи
17:02  /  17.12.16

2038просмотров

Александр Янов: МУЧИТЕЛЬ. СОТВОРЕНИЕ САМОДЕРЖАВИЯ

+T -
Поделиться:

 

Глава 7

Поверка мифов

Часть третья

Добрая слава Иоанна пережила его худую славу: стенания умолкли,                                                 жертвы истлели. Но имя Иоанново напоминало о приобретении трех царств Монгольских, доказательства  дел ужасных лежали в книгохранилищах, а народ видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы царя-завоевателя, чтил в нем виновника нашей государственной силы, отвергнул или забыл название Мучителя, данное ему современниками. История злопамятнее народа.

                                                                                                  Н.М.Карамзин.

       

 Вступление

Заключительная глава "Поверки мифов" посвящена мифам Иванианы. Актуальны ли эти мифы в 2016 году,  четыре с лишним столетия после смерти "царя-мучителя", как звали Ивана Грозного, напомнил нам Карамзин, современники? Судите сами. Именно в 2016 году Никита Михалков публично обвинил "Ельцин-центр" в развращении молодых умов, в том числе и за искажение образа "великого царя", памятник которому только что воздвигнут в Орле. Много, мол, сил положил он, Михалков, на то, чтобы такой памятник был, наконец, воздвигнут, а эти... искажают. Что нам ему ответить?

Многие ли знают, что не меньше сил положили на такое же предприятие, т.е. на реабилитацию царя, пусть "мучителя", но и завоевателя, В. Н. Татищев  в XVIII веке, К.Д.Кавелин − в XIX, Р.Ю.Виппер − в ХХ? И что ВСЕ они без исключения, эти усилия, пошли прахом? Пошли потому, что каждый раз находились в России люди, как сегодня в "Ельцин-центре", которым гекатомбы жертв казались не оправданием, а проклятием завоеваний. Во всяком случае, на знаменитом памятнике 1913 года (трехсотлетия Романовых), где изображены все русские цари, единственный, кого нет− Иван Грозный.

Разумеется, писалась Иваниана много лет назад. Но писалась, можно сказать, именно для такого случая, для очередной, четвертой по счету, попытки посмертной коронации изверга и мракобеса, сотворившего самодержавие. И актуальность Иванианы в том, что она ее, эту новую попытку, между прочим, предсказала. Доказательство − одиннадцатая глава первого тома трилогии "Последняя коронация?". Как, впрочем, предсказала она и то, что прахом пойдет и сегодняшняя попытка. Такая страна Россия. Но это так, к слову.

Я писал уже в "Заметках по следам дискуссии" (гл.2), что Иваниана самый дорогой для меня кусок трилогии. Во-первых, буквально. Ни в какую другую ее часть не вложено столько труда. Представьте объем работы, который понадобился, чтобы собрать все, что говорили, писали, думали о сотворении самодержавия в России историки, философы, романисты, поэты, режиссеры, драматурги и публицисты, одним словом, креативная, как принято сейчас ее называть, элита страны − за четыре с лишним столетия (!). Во-вторых, потому, что никакой другой пример не продемонстрировал бы с такой убедительностью цивилизационную неустойчивость России (т.е. повторяющиеся попытки отгородиться от Европы и уйти, по слову Чаадаева, "обратно в пустыню", см. гл.6).

Формально Иваниана − это прослеженная на протяжении веков история почти невероятных метаморфоз, пережитых образом одного исторического персонажа. По сути, однако, это история русской общественной мысли со всеми ее воодушевлениями и откатами, надеждами и отчаянием.

Вот уж кто, перефразируя известную мысль Пришвина, поистине добился при жизни бессмертия, так это Грозный царь. Посмертная его репутация колебалась от "героя добродетели" до "кровопийцы" и от "великого государственного деятеля" до "злодея с подьяческим умом" (это для потомков, конечно, для современников он, как мы уже говорили, был однозначно "царем-мучителем", "мятежником в собственном государстве"). А потомки втаптывали его в грязь и вновь короновали, и снова топтали, и снова короновали. Во временном мини-масштабе видим мы нечто подобное с образом Сталина (не Ленина, заметьте, потому что не он был завоевателем).  Но Сталин не творец государственности, всего лишь самый успешный и кровожадный из ее пользователей. А Грозный ее сотворил, почувствуйте, как говорят в Одессе, разницу. И потому метаморфозы его бессмертия − на века.

Заметил это еще в конце XIX века один из самых влиятельных тогда публицистов Н.К.Михайловский: "Так-то рушатся, − растерянно признавался он, − все надежды на прочно установившееся определенное суждение об Иване Грозном. Принимая в соображение, что в стараниях выработать это определенное суждение участвовали лучшие умы русской науки, блестящие талантами и эрудицией, можно, пожалуй, прийти к заключению, что сама задача устранить в этом случае разногласия есть нечто фантастическое. Если столько талантливых, добросовестных и ученых людей не могут сговориться, то не значит ли это, что сговориться и невозможно?". Вот  такая закавыка. Мы еще поговорим о ней подробно.

Сейчас скажу лишь, что "невозможность сговориться" была лишь полбеды в Иваниане. И предположить не мог милый Николай Константинович (он умер в 1904), как выглядит в ней настоящая беда. Пришла она в середине ХХ века, когда все эти умные, ученые, талантливые люди − сговорились! Кто по царской воле, а кто и по собственной. Так или иначе, случился тогда наихудший из всех "историографических кошмаров", как именовал коронации Грозного замечательный советский историк С.Б.Веселовский. Но эту, самую загадочную из всех загадок Иванианы приберегу я для финала книги. Здесь поразмышляем мы с читателем лишь над самыми очевидными мифами Иванианы. А теперь − к тексту.

Надеюсь, у читателя не осталось сомнений, что когда я употребляю термин "цивилизационная катастрофы", как в случае Октябрьской революции 1917 или, ближе к нашей теме, самодержавной революции Ивана Грозного, имею я в виду отречение России от ее цивилизационных корней. Понятно, что воспринималось это современниками как крушение векового строя жизни,  того, как жили их деды и прадеды, если не конец света. Любопытнее, однако, что  и сам архитектор самодержавия вполне отдавал себе отчет в том, что разрушает традицию предков, отторгает страну от её корней. Сознавал, другими словами, что с точки зрения священной в его время "старины" попытка его нелегитимна.

Это заметил еще Ключевский: "Сам царь Иван смотрел на учрежденную им опричнину как на свое частное владение, на особый двор или удел, который он выделил из состава государства... Иван как бы признавал, что остальная русская земля составляла ведомство Совета, состоявшего из потомков её бывших властителей... из которых состояло московское боярство, заседавшее в земской думе". (1-24)

Именно поэтому вся неопричная часть России, Земщина, управлявшаяся, как и прежде, аристократической Думой и её административным аппаратом, была отстранена царем от участия в политических решениях. Она оказалась как бы европейским островом в бушующем вокруг неё океане деспотической опричнины. Я говорю "европейским" потому, что латентные ограничения власти продолжали работать на территории Земщины, тогда как в царском уделе существовать они перестали.

В этой – первой в России попытке уничтожения латентных ограничений власти – и состоял, по-моему, смысл самодержавной революции. В тот короткий революционный миг – с 1565 по 1572 – Россия пережила чудовищный эксперимент сосуществования в одной стране деспотизма и абсолютизма, опыт, оставивший неизгладимый след на всей её последующей истории.

Попытка царя Ивана превратить абсолютную монархию в деспотизм удалась и не удалась. Не удалась в том смысле, что – из-за мощного сопротивления европейской традиции – деспотией Россия так и не стала. Но и удалась потому, что европейское государство оказалось в результате деформировано до неузнаваемости, превратилось во что-то другое, до тех пор неслыханное. Можно сказать, что, когда две мощные культурные традиции схлестнулись и переплелись друг с другом в сердце одной страны на короткое историческое мгновенье, результатом этого рокового объятия было крушение русского абсолютизма и взрывное, как вспышка новой звезды, сотворение самодержавия.

Но импульс первоначальной европейской традиции продолжал жить. И не только в глубинах национального сознания. Жил он и во вполне реальных  феноменах, которых в принципе не могло быть при деспотизме: аристократия  и политическая оппозиция оказались в России неискоренимы. Страна продолжала стремиться к модернизации и реформы практически  не сходили с её повестки дня. Это обстоятельство наводит на мысль, что не всё еще было потеряно и после самодержавной революции.

В конце концов, европейская история полна "отклонений монархии к тирании", говоря словами Аристотеля, пусть и не столь страшных, как опричнина, но достаточно жестоких, чтобы заставить  Мерсье де ла Ривьера и Шарля де Монтескье говорить о деспотизме во Франции. Почему, однако, не вернулась российская государственность, в отличие от французской, обратно к абсолютистской оси, где стартовала она вместе с Европой при Иване III? Отчасти, конечно, потому, что не нашлось среди ее лидеров еще одного Ивана III, "великого князя компромисса", способного развернуть страну на 180 градусов. Но  главным образом потому, я думаю, что самодержавная революция в России совпала с историческими обстоятельствами, сделавшими стандартный в Европе откат к исходной форме абсолютной монархии невозможным.

Я имею в виду в первую очередь крушение православной Реформации, самыми очевидными результатами которого были первая катастрофа русской аристократии и тотальное закрепощение крестьянства, на столетия законсервировавшее патерналистскую ментальность подавляющего большинства  закрепощенного  народа. На академическом жаргоне говорю я о том, что выпадение из Европы оказалось институционализировано.  Имею я также в виду и открытую границу в северной Евразии,  и вытекавший из этого соблазн военно-имперской экспансии. Тот самый соблазн, что подвигнул в XIII веке монголов на попытку завоевания мира.

Если и играли во всем это какую-то роль пресловутые азиатские  и византийские влияния, на века пленившие западную историографию, то разве лишь в том, что существенно ослабили культурные ограничения  власти (что это означало, увидим мы в гл.10 "Самодержавная государственность").

ГДЕ КОНЧАЕТСЯ АНАЛОГИЯ

Я понимаю скептиков, сомневающихся в самой возможности столь внезапной цивилизационной катастрофы. И сознаю, что практически невозможно было бы их убедить, когда б аналогичная катастрофа не повторилась в России и в ХХ веке.

Я уже цитировал слова Герцена, что Пушкин был ответом России на вызов, брошенный ей Петром. Мало кто в этом сомневается. Так же, как и в том, что реформы 1860-х, сыграли в русской истории роль аналогичную Великой Реформе 1550-х (см. гл.4) То есть, несмотря на грубейшие, непростительные ошибки ее архитекторов, порою даже против их воли, поставили-таки Россию на европейские рельсы. И впрямь ведь двинулась тогда, казалось, история страны по формуле Гегеля к "осознанию свободы".

 Но что потом? Чем кончилось это второе, если хотите, "европейское столетие" России? Разве не такой  же цивилизационной катастрофой, как в 1560-е?  Разве не потекла внезапно история вспять ─ в "пустыню", в тот же самодержавный тупик, к произволу власти – демонстративно отрицавшей не только юридические, но и латентные ее ограничения?

Короче, как мы уже говорили, там, где пасует логика, приходит на помощь история. И сама её сложность, как это ни парадоксально, упрощает порою работу историка. Но вот где аналогия кончается.   

Очень немногие среди просвещенных людей и тем более среди историков станут отрицать роль Ленина в цивилизационной катастрофе ХХ века. Тут приговор жюри практически единодушен: виновен. Ничего подобного, однако, не происходит почему-то по отношению к аналогичной роли Ивана Грозного в такой же катастрофе века XVI. Больше того, тут, напомню  слова Николая Михайловского, происходит нечто прямо противоположное.

Конечно, писались они задолго до исторического эксперимента 1917, пролившего совершенно неожиданный свет на феномен российской цивилизационной катастрофы (и. И "задача устранить разногласия" оказалась в советские времена еще более, если это возможно, фантастической, чем во времена Михайловского). Почему? Едва ли поймем мы до конца истоки нашей трагедии, не углубившись в эту самую загадочную, как я уже говорил, из ее загадок.

ЛАБИРИНТ

Приступая к анализу эволюции идей, историк ищет, прежде всего, приемы классификации, своего рода магнитные силовые линии, по которым можно комфортабельно расположить проповедников и хулителей тех или иных исторических стратагем. Со времен Великой Французской революции удобнее всего было располагать их как "правых" и "левых". Или, скажем, как "консерваторов" и "либералов". Или хотя бы как "идеологов" и "ученых". Особая беспримерная трудность Иванианы состоит в том, что ни одна из этих проверенных схем в ней не работает.

Приходишь в отчаяние, когда такой бесспорно "левый" диссидент, как декабрист Рылеев, сражается в Иваниане плечом к плечу с таким зубром реакции, как историк Погодин. Или когда подают друг другу руки через десятилетия голубой воды либерал Кавелин и черносотенец, член "Союза Русского Народа" Иловайский. Или когда Бестужев-Рюмин и Белов, объявленные во всех советских учебниках "представителями реакционной буржуазно-дворянской историографии", весело бегут в одной упряжке с авторами этих самых учебников Бахрушиным и Смирновым.

Соблазнительно было обойти эту головоломную трудность, просто объявив писания предшественников "ненаучными". В одних случаях это означало, что неудобные мнения продиктованы скорее эмоциями и предрассудками, нежели анализом первоисточников. В других ─ как делали благочестивые марксисты ─ предшественники оказывались "заражены идеологией отживающих классов" и уже поэтому неспособны приобщиться к лону истинной науки. Одни порицали предшественников за "противоестественность воззрений" или за "пренебрежение фактическим материалом". Другие ─ за то, что те смотрели на вещи не с той стороны, с какой подобает смотреть истинным ученым.

Сегодня трудно читать без улыбки, скажем, пространную рецензию К.Д. Кавелина на статью М.Н. Погодина "О характере Ивана Грозного", где автор высокомерно, чтоб не сказать издевательски, разносит своего предшественника за "предрассудки": "Кто хоть сколько-нибудь знаком с ходом нашей исторической науки, тот знает, сколько теперь напечатано материалов, в то время [в 1825 году] неизвестных и недоступных. Предрассудков было несравненно больше... Вдобавок, тогда еще безгранично господствовал авторитет Карамзина, который при всех своих великих и вечно-незабвенных заслугах для русской истории, внес в нее совершенно противоестественное воззрение". (2-25)

Из этого следовало, разумеется, что, чем меньше будет "предрассудков", и чем скорее "противоестественное воззрение" заменится "естественным" (т.е. его, Кавелина), тем ближе мы будем к истине. Аналогичной точки зрения придерживался современник и единомышленник Кавелина С.М. Соловьев, объяснивший разногласия предшественников "незрелостью исторической науки, непривычкой обращать внимание на связь, преемство явлений. Иоанн IV не был понят, потому что был отделен от отца, деда и прадеда своих". (3-27)

Увы, несколько десятилетий спустя тот же Михайловский заметил по этому поводу саркастически: "Соловьев исполнил эту задачу, привел деятельность Ивана в связь с деятельностью отца, деда, прадеда и провел связь даже дальше вглубь времен, но разногласие не прекратилось". (4-28) А еще через полвека С.Б. Веселовский воскликнул в отчаянии: "созревание исторической науки подвигается так медленно, что может поколебать нашу веру в силу человеческого разума вообще, а не только в вопросе о царе Иване и его времени". (5-29)

Все это, однако, не помешало С.Ф. Платонову как раз в промежутке между двумя  этими столь пессимистическими констатациями представить Иваниану как образец "созревания" исторической науки. "Для подробного обзора всего, что написано о Грозном историками и поэтами, − писал он в 1923 году, − потребна целая книга. От "Истории Российской" князя Михайлы Щербатова (1789 год) до труда Р.Ю. Виппера "Иван Грозный" (1922 год) понимание Ивана Грозного и его эпохи пережило ряд этапов и пришло к существенному успеху. Можно сказать, что этот успех − одна из блестящих страниц в истории нашей науки, одна из решительных побед научного метода". (6-30)

Вот и поди выберись из этого лабиринта. Но то ли еще будет!

ГЛЯДЯ "СВЕРХУ" И "СНИЗУ"

После того, как Платонов умер в ссылке, а "появление и распространение марксизма, − говоря словами А.А. Зимина, − произвело переворот в исторической науке" (7-31), все окончательно замутилось в Иваниане и пришло в состояние еще большей "незрелости", чем было оно до Кавелина и Соловьева. Если те смотрели на Карамзина как на раба идеалистических "предрассудков", то первый лидер советской историографии М.Н. Покровский думал о Соловьеве еще хуже, чем тот о Карамзине. "Взгляды Соловьева были взглядами историка-идеалиста, который смотрит на исторический процесс сверху, со стороны командующих классов, а не снизу, от классов угнетенных". (8-32)

И если Соловьев, глядя на исторический процесс "сверху", обнаружил, что Грозный "был, бесспорно, самый даровитый государь, какого только представляет нам русская история до Петра Великого, самая блестящая личность из всех Рюриковичей" (9-33), то для Покровского, смотревшего "снизу", тот же Грозный "представлял собой тип истеричного самодура, помнящего только о своем "я" и не желающего ничего знать, помимо этого драгоценного "я", никаких политических принципов и общественных обязанностей". (10-34)

Но того, что произошло дальше, не могли предвидеть ни Соловьев, ни Покровский. Ибо дальше произошло нечто уже совершенно необъяснимое. А именно, оба взаимоисключающие "воззрения" вдруг амальгамировались, образовав чудовищную смесь, которая назвала себя "истинной наукой" и попыталась смотреть на Ивана Грозного одновременно и "снизу" и "сверху".

 "НАУЧНАЯ" АМАЛЬГАМА

Сначала И.И. Полосин, смотря, как положено советскому историку,  "от классов угнетенных", честно признал, что смысл опричнины Грозного "в закрепощении крестьян, в крепостническом огораживании общинных угодий, в ликвидации Юрьева дня".(11-35) Не в силах, однако, отказаться от соблазна посмотреть на дело и "со стороны командующих классов" ─ своего, конечно, времени ─ (отражая, по его собственным словам, "могучее воздействие современной действительности"), обнаружил он вдруг в той же самой опричнине "военно-самодержавный коммунизм". (12-36)

Другими словами, Полосин нечаянно (и с потрясающей откровенностью) поставил знак равенства между коммунизмом и крепостничеством. Казалось бы,  заслуживал он за такую откровенность порки ─ и "сверху", и "снизу". В одном случае за разоблачение крепостнического смысла опричнины, в другом ─ за её неожиданную реабилитацию. Нельзя же, в самом деле, так очевидно сидеть на двух стульях. Однако коллегам Полосина было уже не до него. Под "могучим воздействием современной действительности" реабилитация Грозного набирала темп. Один почтенный историк спешил опередить другого. И хотя совсем уже отказаться от стула "угнетенных классов" было нельзя, но стул "командующих классов" становился все более привлекательным.

До такой степени, что к середине ХХ века даже Соловьев, (который, хоть и восхищался правительственными дарованиями царя Ивана, но все-таки с дрожью в голосе укорял его в нравственной ущербности) казался смотрящим "снизу", тогда как советские историки смотрели теперь исключительно "сверху". Более того, именно такой взгляд и был объявлен "единственно научным". Как провозгласил во втором издании своей книги (в 1942 году) Р.Ю. Виппер, "только советская историческая наука восстановила подлинный образ Ивана Грозного как создателя централизованного государства и крупнейшего политического деятеля своего времени". (13-37)

Это, несмотря на отмену Юрьева дня и закрепощение крестьян. Несмотря на разграбление страны и внешнеполитическую катастрофу. Я не говорю уже о таких пустяках, как беспокоившее Карамзина и Соловьева превращение царя в "неистового кровопийцу". Современный поэт Наум Коржавин замечательно точно схватил суть этой "научной" амальгамы в одной строфе, посвященной другому московскому князю:

Был ты видом довольно противен,

Сердцем подл, ─ но не в этом суть.

 Исторически прогрессивен

Оказался твой жизненный путь.

РАЗМЫШЛЕНИЯ ВЕСЕЛОВСКОГО

Так или иначе, "переворот в исторической науке" привел к тому, что Иваниана и впрямь была в очередной раз перевернута с ног на голову. Именно это и назвал новым "историографическим кошмаром" С.Б. Веселовский. Он много размышлял о происхождении этого кошмара в книге, написанной в 1940-е, но опубликованной, разумеется, лишь четверть века спустя.

"С недавних пор все, кому приходилось писать об Иване Грозном и его времени, заговорили в один голос, что наконец-то Иван как историческая личность реабилитирован от наветов и искажений старой историографии и предстал перед нами во весь рост в правильном освещении. С. Бородин в отзыве о трилогии В. Костылева хвалил автора за то, что Иван Грозный показан у него "передовым государственным деятелем, преобразователем жизни страны, твердым в достижении своей цели, прозорливым и смелым”. С. Голубов в отзыве о новой постановке пьесы А. Толстого на сцене Малого театра писал, что после многих веков наветов и клеветы врагов Ивана Грозного "мы впервые видим на сцене подлинную историческую фигуру борца за пресветлое царство, горячего патриота своей родины, могучего государственного деятеля". Приблизительно так же высказался академик Державин: “Лишь сравнительно недавно события периода царствования Ивана IV получили в нашей исторической науке правильное объективное толкование". Итак, реабилитация личности и государственной деятельности Ивана есть новость, последнее слово советской исторической науки. Но верно ли оно? Можно ли говорить, что историки самых разнообразных направлений, в том числе и марксисты, двести лет только и делали, что заблуждались и искажали прошлое своей родины?" (14-38)

А почему, собственно, нельзя? Разве не то же самое говорили Кавелин и Соловьев о Карамзине и Погодине? А Покровский и Полосин о Соловьеве и Кавелине? В этом смысле Виппер и Державин вели себя как раз вполне традиционно, раскассировав Покровского и Веселовского и обвинив их в "искажении прошлого своей родины" (а заодно, конечно, отказав в "научности" и Соловьеву и Кавелину и тем более Карамзину и Погодину). Нет, не прошибить было печальными вопросами броню торжествующих оппонентов. Послушаем, однако, как объясняет Веселовский происхождение "кошмара".

Во-первых, полагает он, ─ дело в том, что "наставлять историков на путь истинный... взялись литераторы, драматурги, театральные критики и кинорежиссеры", один словом, профаны. Опять холостой выстрел. Потому что академик Державин, которого он только что цитировал, был вполне профессиональным историком. Так же, как академик Виппер, четырежды в четырех изданиях своего "Ивана Грозного" пропевший осанну "повелителю народов и великому патриоту". Крупнейшим специалистом по русской истории был и профессор Бахрушин, тоже выпустивший три издания своего "Ивана Грозного", где тиран изображен монархом демократическим, отдавшим, так сказать, всю свою кровь, каплю за каплей, делу пролетариата, виноват, русского народа. Высокопризнанным специалистом был и профессор Смирнов, тоже автор "Ивана Грозного", дошедший в апологетическом экстазе до того, что открыто противопоставил научному анализу «силу народной мудрости, оценившей и прочно удержавшей в своем сознании действительно прогрессивные черты деятельности Грозного". (15-39)

Между тем даже Карамзин, казавшийся теперь уже совершенно допотопным, и тот с большим достоинством сумел отделить интеллект нации от ее предрассудков и ─ в противоположность профессионалам ХХ века ─ без колебаний отдал предпочтение первому. Мы видели в эпиграфе, как заканчивает он девятый том своей Истории государства Российского: "История злопамятнее народа". (16-40)

Проблема была, следовательно, не в торжестве профанов, но в том, что полтораста лет спустя после Карамзина историки-профессионалы сделали почему-то выбор противоположный. И без всякого стеснения предпочли своей профессии народные песни, где "Грозный царь выступает не просто как историческое лицо, а именно как герой, деяния которого воспеваются и прославляются". Они, а не профаны писали свои книги как эти самые песни о "великом друге и вожде", писали, отбивая хлеб у драматургов и режиссеров, писали наперегонки с ними ─ и опережая их. Нет, не подтверждается фактами первый тезис Веселовского.

"Но главное, –  выдвигает он второй тезис, –  то, что люди науки, и в том числе историки, давно утратили наивную веру в чудеса и твердо знают, что сказать что-либо новое в исторической науке не так легко, что для этого необходим большой и добросовестный труд над первоисточниками, новый фактический материал и совершенно недостаточно вдохновения, хотя бы и самого благожелательного".  (17-41) Но разве не буквально то же самое слышали мы за столетие до этого от Кавелина и Соловьева? И разве предостерегли их проповеди общественное сознание России от жесточайшего рецидива "историографического кошмара"? Короче, и второй тезис С.Б. Веселовского мало что нам объясняет.

НАУКА И НАЦИОНАЛЬНАЯ ДРАМА

Степан Борисович был великолепным историком, ученым милостью Божией. Я искренне сочувствую его горестному недоумению и растерянности. Но сочувствие не может помешать мне констатировать, что дело тут намного сложнее, чем ему представлялось. Он встретился с национальной драмой, а пытался трактовать ее как случайное и временное отклонение от "науки". Даже оппоненты подсказывали ему, что не так все просто, что на самом деле уходит его спор с современным ему кошмаром вглубь веков. Тот же Полосин доказывал, что "Веселовский изучает опричнину с позиций князя Курбского, позиций ненадежных, попросту сказать, насквозь прогнивших". (18-42)

Я уверен, что Степан Борисович никогда бы с такой аналогией не согласился. И зря. Потому что, если отбросить партийно-советскую брань, аналогия-то, по сути, верна. Потому что и Курбский, и Веселовский действительно сражались по одну сторону баррикад в вековой национальной дискуссии о природе и происхождении русского самодержавия, в исторической, если хотите, битве, происходящей в сердце одного народа, расколотом надвое.

 Может быть, все разбитые надежды и отчаяние Веселовского происходили из того, что он никогда не усомнился в самом постулате Соловьева, связавшим две совершенно разные плоскости исторического бытия нации − глубокую травму общественного сознания с той или иной степенью "зрелости" науки. На самом деле окончательное решение теоретического спора о прошлом страны немыслимо, покуда не утратит оно своей практической актуальности.      

Ибо никакая степень зрелости науки не способна освободить общественное сознание от древней и мощной патерналистской традиции. Изжить ее общество может только в собственном историческом опыте. А наука, сколько б новых первоисточников ни ввела она в оборот, заменить этот опыт не в силах (разве не разворачивается перед нашими глазами сейчас совершенно такая же история с одним из свирепейших наследников Грозного Иосифом Сталиным?)

Другое дело, что, как врач больному, может она помочь обществу ─ или помешать ему ─ преодолеть эту традицию. Вопрос лишь в том ─ как? И только здесь подходим мы к действительной проблеме Иванианы. С моей точки зрения, состоит она в том, что все знаменитые критики Грозного в русской историографии, начиная от Михайлы Щербатова и кончая самим Веселовским, всегда были скорее диссидентами, нежели  оппозиционерами.

 ДИССИДЕНТЫ ИВАНИАНЫ

Иначе говоря, они спорили, обличали, негодовали и проклинали, они были правдивы и сильны в своей критике, покуда достаточно было одной критики. Но конструктивной альтернативы патерналистской традиции они никогда не выдвинули. Они просто не увидели ее в прошлом своей страны ─ ни теоретически, ни исторически. Не увидели, другими словами, что одним лишь самодержавным своим отрезком история России не исчерпывается. И что холопская традиция, из которой этот отрезок вырос, лишь часть её исторического предания.

Самое большее, что могли они в смысле альтернативы предложить, это опыт других, более благополучных, более цивилизованных стран. И потому неспособны были объяснить даже собственное свое происхождение. Вот почему так легко было представить их агентами, сознательными или бессознательными, чужих этих стран, антигосударственниками и антипатриотами. Убирайтесь в "латинскую" Литву, могли им сказать в XVI веке. Или в "жидовский" Израиль ─ в ХХ.

Зато апологеты самодержавия, начиная от самого Ивана Грозного и кончая Иваном Смирновым, опирались не только  на эту холопскую традицию, но и на предрассудки нации, пережившей цивилизационную катастрофу. И на внедренное в массовое подсознание могучее стремление к оправданию сильной власти державного Хозяина. Да зачем далеко ходить? Вот как суммировал уже главный урок "русской цивилизации" утонченный интеллектуал и выдающийся идеолог неоевразийства В.В. Ильин: "За какую бы политическую ширму правительства ни прятались, России хорошо при сильной власти, строящей или восстанавливающей её как империю". (19-43)

Потому-то неизменно и оказывались диссиденты Иванианы безоружны перед апологетами самодержавия. Ибо, что значили все первоисточники, все нравственное негодование и даже мартирологи жертв самодержавия перед страшной мощью массовых культурных стереотипов? Это было все равно, что штурмовать неприступную крепость, вооружившись гусиными перьями.

Только противопоставив холопской традиции России её собственную европейскую традицию, ничуть, как мы видели, не менее древнюю и легитимную, могли бы обличители Грозного, по крайней мере, уравнять шансы. И только разобравшись в причинах многочисленных поражений европейских реформ, рожденных этой альтернативной традицией, и научившись на ошибках своих предшественников, были бы они в силах противостоять на равных апологетам "людодерства".

Но никогда до сих пор они этого не сделали. И потому снова и снова терпели поражение от наследников Ивана Грозного и опричников русской историографии. Точно так же, как потерпели поражение их прародители, реформаторы XVI века  – от рук самого Грозного и его опричников. В заключающих эту книгу главах Иванианы ХХ века  я постараюсь показать, как это происходило.

ПРИМЕЧАНИЯ     

1.    Московские новости, 5 января 2000.2.    The New York Times, January 9, 2000.3.    Thomas Kuhn. THE STRUCTURE OF SCIENTIFICREVOLUTIONS, Chicago, 1962.4.    Cited in Norman Dаvies. Europe.. A History,  Oxford Univ. Press, 1996, p. 548.5.    Samuel Hantington. THE CLASH OF CIVILIZATION AND REMAKING OF THEWORD ORDER, NY, 1996, p. 20.6.    Norman  Dаvies. Op. cit.., p. 18.

7.    См., например, подарочное издание Историячеловечества. Том VIII. Россия (Все сноски далее на том VIII), М., 2003.Том вышел под редакцией А.Н. Сахарова и большая его часть им же написана.

8.    SAMUEL HANTINGTON, IBID., P. 41.

9.    ARNOLD TOYNBEE. THE STUDY OF HISTORY, LONDON, OXFORD UNIV. PRESS, 12 VOLS., 1934-1961, VOL.1, P. 154.

10. Fernand Brodel. ON HISTORY, CHICAGO UNIV. PRESS, 1980, P. XXXIII/

11. Иммануил Валлерстайн. "Миросистемный анализ",Время мира, №1, Новосибирск, 1998, с. 115.

12.  S. Hantington. Op. cit., p. 41.

13. Т. VIII, с. 30.

14.  S.HANTINGTON. OP.CIT., P.42 15.  IBID., P. 41.16.  Quoted in Fernand Brodel. On History,  p. 202.17.  S. Hantington. Op. cit., p. 42.

18. IBID.

19. PHILIP BAGBY. CULTURE AND HISTORY, LONDON, 1958.

20. CAROLL QUIGLY. THE EVOLUTION OF CIVILIZATIONS, NY, 1965.

21. MATTHEW MELKO. NATURE OF CIVILIZATIONS,BOSTON, 1969.

22. WILLIAM H. McNEIL. THE RISE OF THE WEST, UNIV. OF CHICAGO PRESS, 1963.

23. OSWALD SPENGLER. UNTERGANG OF THE ABENLANDES, MUNCHEN, 1936. (КОНЕЧНО, ШПЕНГЛЕР, СОГЛАСНО ГЕРМАНСКОЙ ТРАДИЦИИ, УПОТРЕБЛЯЕТ ЗДЕСЬ ТЕРМИН KULTUR).

24. В.О. Ключевский. Сочинения, т.2, 1937, с. 189-190.

25. Н.К. Михайловский. Сочинения, т.6, Спб.. 1909, с. 134.

26. К.Д. Кавелин. Сочинения, ч.2, М., 1889, с. 134.

27.  Н.К. Михайловский. Цит. соч., с. 134.28.  Там же.

29. С.Б. Веселовский. Исследования по истории опричнины, М, 1963, с. 35.

30.  С.Ф. Платонов. Иван Грозный, СПб, 1923, с. 5.31.  А.А. Зимин. Реформы Ивана Грозного, М., 1960, с. 31.

32. М.Н. Покровский. Избранные произведения, кн. 3, М., 1967, с. 239.

33.  С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, кн.3, 1960, с. 707.34.  М.Н. Покровский. Цит. соч. кн. 1, М., 1966, с. 25635.  И.И. Полосин.  Социально-политическая  история  России XVI - начала XVII  вв., М., 1963, с. 20.36.  Там же, с. 14.37.  Р.Ю. Виппер. Иван Грозный, Ташкент, 1942, с. 31.38.  С.Б. Веселовский. Цит. соч., с. 36-37.39.  И.И. Смирнов. Иван Грозный, Л., 1944, с. 5.40.  Н.М. Карамзин. История государства Российского, т.9, СПб, 1821, с. 472.41.  С.Б. Веселовский. Цит. соч., с. 37.42.  И.И. Полосин. Цит. соч., с. 143.  Российская цивилизация, М., 2000, с. 125.