Все записи
12:56  /  29.12.16

1135просмотров

ДЕСПОТОЛОГИЯ

+T -
Поделиться:

ЯЗЫК, НА КОТОРОМ МЫ СПОРИМ

 Достаточно ли того, что узнал до сих пор читатель, не только для "коренного переосмысления политической истории XVI века", завещанного нам А.А.Зиминым, но и для обоснования новой парадигмы российской истории в целом? Конечно, нет. Но для того, чтобы понять, чего недостовало советским шестидесятникам, чтобы сложить свои "кирпичи", в "новую национальную схему", говоря словами Г.П.Федотова, пожалуй, достаточно.

Две вещи, как я уже говорил, бросаются в глаза. Во-первых, недоставало нового "прорыва в Европу", который не оставил бы сомнений, что распутье,  XVI века не было случайным глюком русской истории. Новый "прорыв" как бы потвержал их догадку 1960-х, превращал  гипотезу в уверенность: Россия действительно способна выбирать  свой путь в человечестве. Во-вторых, недоставало теории, которая могла бы связать все их открытия воедино − и вести дальше.

О первом позаботилась сама история в 1980-е, второе осталось на нашу долю. В этом, собственно, и состоит смысл теоретическолго блока, с которым я сейчас начинаю знакомить читателей. Он  разделен  на три главы. И тут от них потребуется внимание, ни одну  пропустить нельзя. Просто потому, что каждая двумя ногами, так сказать, стоит на плечах предшестсвующей. На самом деле, впрочем, все просто: сравним по пунктам азиатскую деспотию, о которой мы так много уже слышали, с европейской абсолютной монархией, а потом примерим обе − тоже по пунктам − с главным, что нас интересует, с российской самодержавной государственностью. И посмотрим, что у нас получится.

Предварю я, однако, эти сравнения, гипотезой о национальных исторических циклах. Как потому, что она сама по себе первостепенно теоретически важна, так и в память о покойном (мир праху его!) друге и коллеге по кафедре в CUNY, крупнейшем современном американском историке Артуре Шлезингере, который ее, эту гипотезу, собственно, и придумал. Итак,

ДЕСПОТОЛОГИЯ

Книга Шлезингера  "Циклы американской истории"(1) − единственная, сколько я знаю, где автор не уклонился от рокового вопроса о месте своей страны в политической вселенной. И "собственный  путь" Америки у него очень даже присутствует. В конце концов, родилась она в процессе восстания против своей прародительницы Европы. И многие десятилетия считала её опасным гнездом монархических ястребов. (Почитайте хоть с этой точки зрения Марка Твена или О'Генри и увидите, до какой степени презирали янки Европу). Но годы шли. Европа менялась и, как отчетливо видим мы у Шлезингера, поверхностная отчужденность уступала место осознанию глубинного родства.

Короче, Sonderweg Америки выступает у Шлезингера "собственным путем" к Европе, если хотите, а не "особым", отдельным от Европы, как у немецких и русских националистов. И не оставляет его книга сомнений, что в конечном счете Америка − лишь ветвь европейской цивилизации, при всех отклонениях,  разделяющая с нею и судьбу ее и грехи. Вот почему подзаголовок его книги вполне мог бы гласить "Путь Америки в Европу" (несмотря даже на то, что никуда не делись остатки первоначальной розни).

Другое дело, что под "циклами" разумел Шлезингер лишь двухфазовое чередование динамичных и застойных периодов в американской истории, лишь смену фаз реформы и политической стагнации. В отличие от трехфазовых исторических циклов России, не имели американские циклы, во всяком случае, до сих пор, роковой третьей фазы, способной снести, подобно гигантскому цунами, всё достигнутое за время ее предшественниц, вынуждая страну снова и снова начинать с чистого листа. Я говорю, конечно, о фазе русской контрреформы. Большей частью она совпадает с цивилизационными катаклизмами, хотя порою и затухает на полпути к ним, но всегда грозит обернуться финальным хаосом, небытием, в котором может неожиданно и страшно оборваться историческое путешествие великой страны.

Даже реформы, в особенности те, что связаны с цивилизационными сдвигами, проходят в России, как правило, в беспощадном и катастрофическом ритме контрреформ. Из-за этого, в частности, вот уже три столетия никак не могут российские мыслители договориться о роли Петра в истории России. И о роли гайдаровских реформ тоже не могут. По сравнению с этой гигантской повторяющейся драмой циклы Шлезингера выглядят ручными, домашними, не более чем перепадами политической активности.

По крайней мере, до сих пор выглядели. Да, Америка пережила гражданскую войну в 1860-е. Пережила Великую депрессию в 1930-е. Но контрреформу она никогда не переживала. В этом смысле  серьезное испытание предстоит в последующие четыре года, с Трампом, не только Америке − и миру − но и гипотезе Шлезингера. Сюрпризом это, однако, для него  бы не стало. Как и  подобает либералу, он всегда считал Америку не "сияющим градом на холме", как, допустим, Рейган, но лишь Великим историческим экспериментом. Так или иначе, ясно, что либеральная философия русской истории должна писаться совсем иначе. Но я ведь не о форме сейчас, я о жанре.

УСЛОВИЯ ЗАДАЧИ                                           

Вопросы перед нами такие. Как доказать в отношении России то, что удалось доказать Шлезингеру в отношении Америки? А именно, что при всех своих драматических отклонениях Россия, в конечном счете, такая же заблудшая ветвь европейской цивилизации, как и Америка. И, как у Америки, нет у нее другого пути, кроме пути в Европу, то есть не в географическую точку на карте, а в полностью сохраняющую ее культурную преемственность, но при этом непрерывно модернизирующуюся как политически, так и технологически цивилизацию.  Как объяснить, что не только не укладывается Россия ни в один из полюсов биполярной модели, очаровавшей историков 1960-х, но и сама эта модель, по сути, анахронизм? Как, по крайней мере, приступить к выработке общего языка, на котором был бы возможен диалог между российскими и западными историками?

Если эта задача в принципе имеет решение, я вижу к нему лишь один подход. И заключается он в том, чтобы максимально уточнить все термины, которыми мы оперируем, сделать их не только прозрачными и строгими, но и такими, чтобы все рационально мыслящие историки могли в принципе с ними согласиться. Я не знаю, возможно ли это, но хочу попытаться.

 Понадобится мне для этого совсем не модерное, но абсолютно, думаю, необходимое и систематическое описание обоих полюсов этой модели, т.е.

1.азиатского деспотизма и

2. европейской абсолютной монархии.

Чтобы потом мы с читателем могли сопоставить их с историей самодержавной государственности России.

Нет сомнения, это трудоемкий и немодный подход, требующий от читателя почти такого же интеллектуального напряжения, как и от автора. Но боюсь, что ни при каком другом подходе не удастся нам положить конец тому диалогу глухих, невольными участниками которого мы являемся.

СЛОЖНОСТИ

Вот самая из них зловредная. За девять с половиной тысяч лет, которые относит к эпохе неподвижных "мир-империй"  (в противоположность динамичным "мир-экономикам"), Валлерстайн, существовало много деспотических государств. И ни одно из них не походило на другое. Гигантская "мир-империя" Ахеменидов, грозившая раздавить в пятом веке до н.э. крохотную "мир-экономику" Афин, не была похожа на Сафавидскую державу шаха Аббаса, грозившую двадцать столетий спустя проглотить Закавказье. Шиитский халифат Фатимидов в Каире (ливанские друзы и по сей день обожествляют его основателя Аль Хакима) очень мало походил на предшествовавшее ему в том же Египте царство Птолемеев, с которым сравнивал Россию Ричард Пайпс.

Поклонников евразийства заинтересует, наверное, что прославленный ими как прародитель России Чингисхан с гордостью провозглашал: "величайшее удовлетворение в жизни доставляет мне проливать кровь врагов и видеть слезы на глазах их вдов". Так, по крайней мере, рассказывал китайский мудрец,  отшельник Чанг Чун, приглашенный в 1219 г. на аудиенцию к завоевателю. Не знаю, как евразийцы, но Чанг Чун удивился кровожадности "императора варваров". (2)

 

С другой стороны, потомки того же Чингисхана уничтожили не только Киевско-Новгородскую Русь или империю Сунг в Китае, но и государство Ассасинов в Сирии, где убийство возведено было в ранг религиозного ритуала. А халиф Аль Хаким "раздавал деньги, не считая", поскольку был уверен, что с его смертью кончится мир. В XI-то веке...

Всё это были деспотические государства, и найти между ними общее непросто. Приходится создавать их, если хотите, коллективный портрет (или, на языке литературной критики, обобщенный образ). И то же самое с абсолютистскими монархиями Европы, где пропасть отделяла, скажем, Францию Людовика XI (Монтескье считал его родоначальником французского деспотизма) от умиротворенной Англии Генриха VII.

Ясно, что в результате таких обобщений мы получим лишь своего рода "идеальные типы", которые в чистом виде никогда не существовали. Т.е.  анализируем мы скорее цивилизационные парадигмы, нежели реальные государства. Или, на языке математиков, то, как выглядят эти государства "в пределе". Но сопоставлять-то придется нам эти парадигмы именно с реальной историей реального государства. Это серьезная трудность. Зато позволит это нам  прояснить терминологический хаос и сделать шаг  к осмысленному диалогу с широким кругом оппонентов, которым не безразлична обсуждаемая тема. Что поделаешь, какой бы ни избрали мы подход, он неминуемо будет иметь свои недостатки. Вот и все предварительные замечания. А теперь к делу.

ПЕРВЫЙ ШАГ ДЕСПОТОЛОГИИ

Уже Аристотель знал, что помимо трех правильных и трех неправильных ("отклоняющихся", как он их называл) форм политической организации общества, свойственных цивилизованной ойкумене, существует за ее пределами в непостижимой для свободного человека тьме варварства еще и седьмая –  деспотизм. Внешне, говорил он, эта "царская власть у варваров, наследственная и деспотическая" (3), напоминает очень хорошо известную цивилизованному миру тиранию. Но сходство это поверхностное. Ибо тирания лишь одна из преходящих форм в вечно меняющейся политической вселенной, тогда как деспотизм вечен.

Человеческий ум не в силах постичь, как могут народы терпеть перманентную тиранию. Поэтому воспринимал Аристотель деспотизм как нечто нечеловеческое. В конце концов, человек был для него животным политическим. Главным его признаком считал он участие в суде и в совете, т.е. в управлении обществом. Поскольку деспотизм у варваров ничего подобного не допускает, то считаться людьми они, по его мнению, не могли. Тем не менее по всем остальным признакам они все-таки люди. Тут была дилемма.

Как разрешил её Аристотель, известно: он привязал деспотизм к  рабству. Даже для величайшего из античных мыслителей раб, хоть и походил он на человека,  был, тем не менее, лишь инструментом, орудием труда. Вот Аристотель и толковал деспотизм как своего рода внешнеполитическое измерение рабства. Подданный деспотического государства для него потенциальный раб (и, стало быть, не человек).

Нельзя, конечно, не сказать, что интерес его к этим потенциальным рабам нисколько не походил на интерес, допустим, современного зоолога к стаду орангутангов. На самом деле отношение Аристотеля к этому феномену было скорее пропагандистским, нежели академическим. И связано оно было с первой известной нам серьезной попыткой "мир-империи" подавить "мир-экономику". Каждый делает, что может. Аристотель не был воином. И, подобно всем либеральным интеллектуалам, пришедшим после него, он защищал свободу своих сограждан единственным оружием, каким владел – идеями.

При всем том, однако, нельзя отрицать, что представив теоретически деспотизм как перманентную тиранию, он сделал первый шаг к его осмыслению. Еще интереснее его определение тирании, которая "есть в сущности та же монархия, но имеющая в виду интересы одного правителя". (4) Представим себе народ, из поколения в поколение живущий "ради интересов одного правителя"  – и что мы получим? Ту самую анти-цивилизацию, которую две с половиной тысячи лет спустя  Карл Виттфогель назовет "системой тотальной власти", а Валлерстайн "мир-империей". Но мы забегаем вперед.

 "ОТКЛОНЕНИЯ" АБСОЛЮТНОЙ МОНАРХИИ

Читатель знает, конечно, что замечательное разнообразие политических форм, свойственное греческим полисам, оказалось в исторической перспективе недолговечным. И сменилось оно вовсе не идеальной Политией, о которой мечтал Аристотель, и тем более не утопической Республикой Платона, а монархией, которая на столетия вперед стала доминирующей формой политической организации общества. На первый взгляд случилось именно то, чего так боялся Аристотель: "мир-империи" (мы все еще рассуждаем в терминах Валлестайна) снова раздавили "мир-экономику". Не будем, однако, торопиться. Ибо европейские абсолютные монархии оказались на самом деле парадоксом.

Хотя они и стремились, как предсказывал Аристотель, "отклониться" к тирании (и даже, как казалось современникам, к деспотизму), им это почему-то  никогда не удавалось. Во всяком случае европейская политическая мысль на протяжении столетий предпринимала экстраординарные усилия, чтоб удержать монархию от этого рокового "отклонения". Мы можем обнаружить следы этого драматического усилия уже в XIII веке у английского юриста эпохи первых парламентов Генри де Брактона, в "Похвале английским законам" Джона Фортескью в XV, у Дю-Плесси Морне и  – ярче всех  – у Жана Бодена в XVI. Собственно, Боден. практически отлучивший от Европы деспотизм (который он именовал  "сеньориальной монархией",  уже торжествовал победу.

Мысль Бодена сводилась к тому, что в Европе осталось лишь два режима, при которых "принц становится господином над вещами и личностью своих подданных, управляя ими, как глава семьи своими рабами" (он имел в виду Турцию и Московию). И вот гордый финал: "В Западной Европе народы не потерпели бы такого правительства". Но торжествовал Боден рано. Ибо  двумя столетиями позже "отклонение" монархии к тирании достигло в Европе пика. Если верить Мерсье де ла Ривьеру, деспотизм и вовсе стал тогда совершившимся фактом. И самый выдающийся политический мыслитель того времени Шарль-Луи де Секондат, барон де ля Бреде, больше известный как Монтескье, склонен был с этим согласиться.

Старый мэтр был пессимистом и консерватором. Он был убежден, что дни "умеренного правления", как называл он абсолютную монархию (в другом месте именовал он её, как ни странно это сегодня звучит, etat de droit, правовое государство в переводе на русский) сочтены. Другими словами, полагал Монтескье, что вековая борьба, замеченная еще Аристотелем, близится к трагическому финалу. "Как реки бегут слиться с морем, − писал он, − монархии стремятся раствориться в деспотизме". (5) Конечно, Монтескье не сложил оружия и перед лицом этой неумолимой, как ему казалось, судьбы. Напротив, бросил он ей вызов, написав свой "Дух законов", которому суждено было изменить ход истории, к сожалению, лишь после его смерти  (для отцов-основателей Америки  книга его стала не только настольной, но и руководством к действию).

Современники упрекали его в том, что он, собственно, так и не дал адекватного описания деспотизма, ограничившись афоризмом: "Когда дикари Луизианы хотят достать плод, они срезают дерево у корня и достают его  – вот вам деспотическое правление". (6) На самом деле Монтескье сделал второй по важности после Аристотеля теоретический вывод о природе деспотизма. Он указал на его историческую неэффективность, делающую перманентную стагнацию неизбежной. То самое, что заметил столетия спустя Валлерстайн, говоря об эпохе "мир-империй" как о тысячелетнем историческом провале.

РАВЕНСТВО БЕЗ СВОБОДЫ

Джон Стюарт Милль ввел для описания деспотизма термин "Восточное общество",  Ричард Джонс – "Азиатское общество" (можно лишь пожалеть, что в оборот мировой деспотологии не вошли идеи замечательного русского мыслителя XVII века Юрия Крижанича. Между тем,  его теория "умеренной аристократии" как главного бастиона против деспотизма предшествовала аналогичным наблюдениям Дэвида Юма и Алексиса де Токвилля). Но самый знаменитый вклад в деспотологию в период между Монтескье и Виттфогелем внесли, конечно, Гегель и Маркс. 

Гегель сосредоточился на обличении того, что он называл "равенством без свободы". В Китае, писал он, "мы имеем область абсолютного равенства; все существующие различия возможны лишь в отношениях с властью... Поскольку равенство преобладает в Китае, но без следа свободы, формой правления по необходимости является деспотизм. Император здесь центр, вокруг которого все вертится; следовательно, благосостояние страны и народа зависит только от него [и] различие между рабством и свободой невелико, поскольку все равны перед императором, т.е. все одинаково унижены... И хотя там нет никакого различия по рождению, и каждый может достичь высших почестей, само равенство свидетельствует не о торжествующем утверждении внутреннего достоинства в человеке, но о рабском сознании". (7) Напоминает что-то, не так ли?

При всем уважении к классику, однако, нужно признать, что Крижанич сказал то же самое куда ярче, и притом за полтора столетия до него. Хотя моделью для его описания деспотизма служила не Персия, как для Монтескье, и не Китай, как для Гегеля, а Турция, заключения его нисколько не отличались от тех, к которым много десятилетий спустя придут классики. "Турки, − писал он, − не обращают никакого внимания на родовитость (поскольку никакого боярства там нет), но говорят, что они смотрят на искусность, ум и храбрость. Однако на деле это не так и часто начальниками бывают негодные люди, умеющие лучше подольститься. Так одним махом из самых низших становятся наивысшими, а из наивысших –  наинизшими. Такое дело лишает людей всякой храбрости и порождает ничтожество и отчаяние. Ибо никто не бывает уверен в своем положении, богатстве и безопасности для жизни и не имеет причины трудиться ради высокой чести и славы". (8)

Маркс обратил внимание на другую сторону дела. Он ввел в оборот деспотологии понятие "азиатского способа производства", сутью которого было сосредоточение всей собственности на землю в руках государства (то самое, заметим в скобках, что и по сей день отстаивают в России националисты). Между тем именно эта монополия государства и лежала, согласно Марксу, в основе того "равенства без свободы", о котором говорил Гегель, так же, как  "ничтожества и отчаяния", которые описывал Крижанич, и перманентной экономической стагнации, которую подчеркивал Монтескье.  Ибо ясно же, что элиты страны, лишенные собственности, никакие не элиты, но лишь марионетки в руках монополиста, назови его хоть богдыханом, хоть президентом.

РОЛЬ КАРЛА ВИТТФОГЕЛЯ

Так выглядели первые шаги науки о деспотизме. Плеяда блестящих европейских мыслителей работала, как мы видели, на протяжении столетий, чтоб высветить для нас суть этой формы политической организации общества. Оказалось, что большая часть поколений, прошедших по этой земле, жила и умерла, даже не подозревая о существовании  "внутреннего достоинства человека". Потрясающее, согласитесь, коллективное открытие.

Но все это были отдельные прозрения, рассеянные по многим книгам и лекциям. Раньше или позже должен был найтись человек, который обобщил бы и систематизировал все эти наблюдения. Создал, если хотите, из них строгую и серьезную науку. У меня нет уверенности, что Виттфогель ставил себе такую задачу. Не уверен я даже, что вообще имел он представление о Бодене или о Юме, не говоря уже о Крижаниче, как о своих предшественниках. Он-то писал свой "Восточный деспотизм" совсем из других побуждений. Просто в его время деспотология в очередной раз перестала быть академическим занятием.

Виттфогель был современником и свидетелем нового бешеного и на этот раз, казалось, неостановимого, наступления "мир-империй" на цивилизацию. Подумайте, человек, умиравший, допустим, в 1940-м в побежденной и растоптанной нацистами Европе вполне ведь мог быть уверен, что мир и впрямь рушится у него на глазах. Стефану Цвейгу, покончившему с собой, или, например, Томасу Манну, продолжавшему творить вопреки,  именно так и казалось. По мнению Манна, "два монстра Гитлер и Сталин, объединившиеся в союз, обречены на победу. Демократии оказались слабыми и дезорганизованными и, главное, лишенными той объединяющей цели, которой отличаются тоталитарные режимы". (9)         

Как историку Виттфогелю должно было, наверное, прийти в голову и то, что точно такое же страшное ощущение конца света могло посетить и афинянина в 490-м до н.э., когда двинулась на его полис Великая Армада "царя царей" Дария. В конце концов, Персидская "мир-империя", простиравшаяся на всю известную грекам варварскую Ойкумену – от Дуная до Евфрата и от Нила до Сыр-Дарьи – была ничуть не менее грозной, нежели нацистская империя 1940-го. И  Англия для Гитлера была тем же, что Афины для Дария. Так не было ли деспотическое нашествие нацизма лишь инобытием древнеперсидского?

Смертельный ужас 1940-го, и сталинская угроза десятилетие спустя, казавшаяся прямым продолжением нацистского штурма, потрясла, конечно, не одного Виттфогеля. Многие в Европе ответили на нее воплем отчаяния. Чем же еще был "1984" Джорджа Оруэлла? Или "Тьма перед рассветом" Артура Кестлера? Только в отличие от них, Виттфогель был историком, специалистом по Китаю, бывшим сотрудником Коминтерна, знавшим всю эту варварскую кухню не понаслышке. И – что, наверное, в этом контексте не менее важно  – был он немцем, человеком систематического ума. По всем этим причинам книга его была не о тоталитарном будущем, но о деспотическом прошлом. И получилось у него методичное, хоть и тяжеловесное объяснение исторической подоплеки того ужаса, что поразил его страну и Европу в самый, казалось бы, разгар её цивилизационного триумфа.

Так, наверное, должно было это выглядеть в его глазах. На самом деле, когда улеглись страсти, оказался его "Восточный деспотизм"  просто первым академическим исследованием, специально посвященным феномену тотальной власти, где аккуратно разложен он был по полочкам, инвентаризирован, так сказать, и систематизирован. В этом, говоря объективно, и заключалась роль Карла Виттфогеля.

ФЕНОМЕН ТОТАЛЬНОЙ ВЛАСТИ

Конечно, он сам себе порядочно напортил своим неизжитым марксистским убеждением, что в основе всего на свете должны непременно лежать производительные силы и производственные отношения. Отсюда вся его "гидравлика", то есть попытка объяснить деспотизм исключительно ирригационными потребностями и концентрацией власти в руках элиты, контролирующей воду. Но это безнадежно все запутывало. Ну, какое, спрашивается, могла в этом случае иметь к азиатскому деспотизму Русь, где гидравлика никакой роли не играла, и которая вообще расположена в Европе. Пришлось бедняге строить громоздкую и неправдоподобную "пирамиду                                                    " деспотизмов".

"Ядерным", конечно, был Китай. Потом его завоевали монголы. Но по причине своего полного безразличия к земледелию, тем более ирригационному, удостоились они лишь статуса "полумаргинального" и годились лишь в переносчики заразы. И завоевав Русь, превратили ее в "подтип  полумаргинального деспотизма". Совсем уже чепуха какая-то. Удивительно ли,  что  стала она для экспертов, набросившихся на него с разных сторон и вполне равнодушных как к производительным силам, так и к производственным отношениям, чем-то вроде красной тряпки? (10)  Особенно усердствовал Тойнби (что понятно: Виттфогель игнорировал роль церкви и вообще религии, которые исполняли для Тойнби примерно ту же роль, что производительные силы для соперника)  

Разумеется, Виттфогель был здесь неправ. Но неправы были и преследователи, проглядевшие в пылу охоты главное в его работе. Я рад, однако, что нашлись среди его оппонентов и трезвые головы. Вот что писал один из них, известный историк и специалист по древнему Египту С. Андрески, заключивший свою филиппику неожиданным признанием: "Восточный деспотизм" Виттфогеля – важная книга, незаменимая для социологов, заинтересованных в сравнительных исследованиях". (11) Дай Бог каждому таких оппонентов.

Так или иначе, я попытаюсь здесь изложить по возможности кратко и доступно десять главных характеристик, суммирующих, по мнению Виттфогеля, сущность феномена тотальной власти (дополняя их, где уместно, наблюдениями его предшественников и опуская "гидравлические" аллюзии).

1. Деспотизм основан на тотальном присвоении государством результатов хозяйственного процесса страны. С современной точки зрения, можно было бы назвать его перманентным имущественным грабежом.

2. В экономических терминах это означает простое воспроизводство национального продукта, т.е. перманентную экономическую стагнацию (так подтверждается наблюдение Маркса).

3. Отсюда следует отсутствие модернизации политической. Возникает то, что можно было бы назвать простым политическим воспроизводством или, если угодно, перманентной политической стагнацией (так подтверждается наблюдение Монтескье).

4. Экономической и политической иммобильности деспотизма соответствует и его социальная структура. Общество сведено к двум полярным классам. "Государственный аппарат представляет собой управляющий класс в самом недвусмысленном значении этого термина; остальное население представляет второй класс  – управляемых". (12)

5. Масса "управляемых" однородна. Их равенство перед лицом деспота воспринимается как нормальны порядок вещей (так подтверждается наблюдение Гегеля).

6. Оборотной стороной однородности "управляемых" является абсолютная атомизация и нестабильность класса "управляющих", полная хаотичность того, что социологи называют процессом вертикальной мобильности. Селекция руководящих кадров происходит вне связи с их корпоративной принадлежностью (деспотизм исключает какие бы то ни было корпорации), с привилегиями сословия (он исключает наследственные привилегии), с богатством или способностями. Так подтверждается наблюдение Крижанича.

7. С этим связано отсутствие при деспотизме понятия "политической смерти". Совершив служебную ошибку, любой член управляющего класса, независимо от его ранга, расплачивался за нее, как правило, не только потерей привилегий и нажитым богатством, но и головой. Ошибка равнялась смерти. Атомизированная, всю жизнь бродящая по минному полю капризов деспота, нестабильная элита "мир-империй" не могла превратиться в наследственную аристократию (или, если она, в конечном счете,  в этом преуспевала, деспотия, как, например, в случае Византии, становилась легкой добычей более последовательных "мир-империй"). Другими словами, независимость деспота от обоих классов "мир-империи" была абсолютной (так подтверждается наблюдение Аристотеля о деспотизме как перманентной тирании).

8. Конечно, такая странная в глазах нашего современника политическая конструкция не протянула бы и месяца, когда б ни воспринималась всеми её участниками как естественное устройство общества, как явление природы (подобно рождению или смерти). И как смерть внушала она страх. Причем, страх универсальный, страх всех и каждого – от последнего крестьянина до самого деспота. Страх, по выражению Монтескье, как "принцип общества".  "Умеренное правительство, – писал он, обобщая современный ему европейский политический опыт, – может сколько угодно и без опасности для себя ослаблять вожжи... Но если при деспотическом правлении государь хоть на минуту опускает руки, если он не может сразу же уничтожить людей, занимающих в государстве первые места, то все потеряно". (13) Другими словами, конец страха означал физический конец деспота, порою династии.

9. Но парадоксальным образом не означал он конец системы тотальной власти. Ибо главной структурной характеристикой деспотизма был не только универсальный страх, но и полное отсутствие политической оппозиции. Оно и объясняет его чудовищную стабильность. Не только сундуки своих подданных обкрадывала в "мир-империях" власть, но и их головы. Грабеж идейный оказывался оборотной стороной грабежа имущественного. Монтескье описывал это метафорой: "Все должно вертеться на двух-трех идеях, а новых отнюдь не нужно. Когда вы дрессируете животное, вы очень остерегаетесь менять его учителя и приемы обучения: вы ударяете по его мозгу двумя-тремя движениями, не больше". (14)

В результате альтернативных моделей политической организации общества просто не существовало. Не только в реальности, но и в головах подданных "мир-империи". Вот что говорит по этому поводу Виттфогель: "В отличие от независимых писателей, которые при западном абсолютизме бросали вызов не только крайностям, но и самим основаниям деспотического порядка, критики гидравлического общества жаловались лишь на злоупотребления отдельных чиновников или на специфические акции правительства. Конечно, были мистики, учившие отречению от мира сего. Но критики правительства ставили себе, в конечном счете, целью лишь оздоровление тотальной власти, принципиальную желательность которой они не оспаривали. Они могли разгромить вооруженных защитников режима, даже свергнуть шатающееся правительство. Но, в конце концов, они неизменно возрождали агроменеджериальный деспотизм, некомпетентных представителей которого они устраняли. Герои знаменитого китайского бандитского романа "Чжу-ху-чуан" не могли придумать ничего лучшего, чем устроить на своем острове миниатюрную версию той же бюрократической иерархии, с которой они так яростно боролись". (15)

10. По этой причине единственным механизмом исправления ошибок власти в "мир-империях" оказывалось убийство деспота. Отсюда еще один парадокс. Неограниченность персональной власти деспота делала его власть столь же абсолютно нестабильной, сколь абсолютно стабильным был деспотизм как политическая система.

Естественно, поэтому, что в фокусе политической активности деспота оказывалась не столько безопасность империи, сколько его собственная. Это вынуждало его отдавать предпочтение людям, которые его охраняли, – назовите их хоть преторианцами, как в Риме, или янычарами, как в Стамбуле, хоть национальной гвардией, как в Гаити, – и в результате... становился марионеткой в их руках. Вот наблюдение Крижанича: "У французов и испанцев бояре имеют пристойные, переходящие по роду привилегии. И поэтому там ни простой народ, ни воинство не чинят королям никакого бесчестья. А у турок, где никаких привилегий благородным людям, короли зависят от глуподерзия простых пеших стрельцов. Ибо, что захотят янычары, то и должен делать король". (16)

Вот почему начались и кончились "мир-империи" как парадоксальная сверхстабильная системас нестабильным лидерством. Не случайно же, что за 1000 лет существования Византии 50 ее императоров было утоплено, ослеплено или задушено  – в среднем один каждые двадцать лет.

Учитывая, что перманентная стагнация ставила систему тотальной власти в полную зависимость от стихийных бедствий и вражеских нашествий, а полное отсутствие ограничений власти создавало ситуацию непредсказуемости и хаоса, где каждый, начиная от самого деспота, постоянно балансировал между жизнью и смертью, можно сказать, что деспотизм напоминает скорее явление природы, нежели человеческое сообщество. И в этом смысле Аристотель опять прав, отказав ему в статусе политического феномена.

                                          *********

Таким представал перед читателем Виттфогеля коллективный портрет великих "мир-империй"  – Китайской, Египетской, Ассирийской, Персидской,  Арабской, Монгольской, Византийской, Оттоманской и многих-многих других. При всей суетливой пестроте дворцовых переворотов, преторианских заговоров и янычарских бунтов воспроизводили они себя на протяжении тысячелетий во всей своей политической безжизненности. Мир их был замкнут, лишен выбора, лишен вероятности. И в этом смысле он был призраком. Он существовал вне истории. Разумеется, он, как и все на свете, двигался. Но ведь движутся и планеты – только орбиты их постоянны.

Действительно важно для Виттфогеля было показать в его описании деспотизма по сути лишь одно: этот мир был анти-цивилизацией, если понимать под цивилизацией не все, что историку попадет под руку, а систему, способную к политическому и экономическому саморазвитию. Деспотизм неспособен сам из себя произвести политическую культуру – с её "осознанием свободы" и "внутренним достоинством человека". Для этого нужен был совершенно другой мир, способный к политической модернизации. Для этого нужен был парадокс абсолютизма.

На наше счастье он возник в Европе, тут прав Валлерстайн (во избежание разночтений повторю здесь свое определение Европы,  в принципе,  это и есть способность к самопроизвольной политической модернизации. В отличие от всех других форм модернизации − экономической, культурной, церковной − политическая модернизация, если отвлечься от всех ее сложных параферналий,  вроде разделения властей или независимого суда, сводится к чему-то вполне элементарному − к ГАРАНТИЯМ ОТ ПРОИЗВОЛА ВЛАСТИ)

Так или иначе, с момента выхода на политическую арену Европы (Валлерстайн предлагает дату: ХV век) деспотии были обречены.

Все сноски в конце третьей части этого блока "Самодержавная государственность"