Все записи
13:22  /  26.05.17

616просмотров

Александр Янов: ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

+T -
Поделиться:

Профессор РГГУ и Нанкинского университетов, один из самых уважаемых ученых нашего академического сообщества И.В. Кондаков оказал мне честь принять участие в этой книге в качестве гостя-соавтора. Написал Послесловие.

Ничего особенного  в этом нет: такую же честь оказали мне в «Русской идее» Михаил Аркадьев и Владислав Иноземцев. В этом случае, однако, я не могу согласиться ни с тональностью, ни с заключением текста уважаемого Игоря Вадимовича.

Дело, наверное, в жанре, который он, в отличие от других гостей-соавторов, для своего текста выбрал, в особом, довольно редком жанре иронического панегирика. Нет слов, жанр эффектный. Но и коварный. Чреват, по меньшей мере, бестактностью. Начиная с понятного дискомфорта, который должен, я думаю, испытать любой автор, читая панегирик, пусть и иронический, самому себе − в собственной книге. Заключение и того хуже: герой начального панегирика начинает вдруг выглядеть в известном смысле обыкновенным, извините мой французский, лохом.

Один пример, который полностью  прояснит ситуацию. В Приложении 1 я попробовал сформулировать шесть гипотетических условий, при которых «Открытая Россия» могла бы добиться успеха в оттепельной сумятице после Путина.  Скажем, пункт 3: «Если у нее (ОР) будет подробная программа строительства несамодержавной (европейской) России, учитывающая особенности ее политической истории (например, то, что ей категорически противопоказана президентская республика и, наоборот, обязательны подлинная Федерация и местное самоуправление так же, как «налоговый маневр» и «поворот на Восток», которые мы подробно обсуждали в четвертой книге Русской идеи». Или пункт 4: «Если сумеет она объединить вокруг этой программы все разрозненные организации русских европейцев».

Тут с ироническим жанром вроде бы не подступиться. Но ведь есть еще и пункт 6: «Если ей удастся отвоевать у оттепельного правительства контроль над зомбоящиком». Вот где жанр заставляет автора  сделать вид, что пяти предшествующих условий просто не существует и  свести все мои рекомендации к одному пункту 6. Мол, стоят они копейку, ибо у телевидения  нет будущего. Вытеснит его интернет, к надежде на который все рекомендации гостя, собственно, и сводятся.

Надеюсь, читатель поймет, почему я написал это Предуведомление. Ибо правило есть правило: к тексту гостя автор прикоснуться не смеет.  Публикую его поэтому, как он прислан.

Подробные сведения об авторе Послесловия в конце его текста.

Игорь Кондаков

ЛЕГЕНДА РОССИЙСКОЙ  ИСТОРИОСОФИИ

Послесловие к спору

Слова – после текста Янова? Разве это возможно? Разве можно еще что-то добавить к сказанному Яновым? При его фантастической эрудиции и начитанности, при его внимании к деталям и подробностям, при его дотошности в объяснении исторических событий…  Разве возможно в чем-то возразить  историку, безукоризненно владеющего неизмеримой конкретикой, и мыслителю, способному на равных общаться с Аристотелем и Гегелем, Монтескье и де Токвиллем, Крижаничем и Герценом, Ключевским и Вл. Соловьевым? И зачем тогда вообще оно – послесловие? Все равно ведь последнее слово остается за автором… Ведь это он – собеседник великих!

Еще бы не собеседник! Автор послесловия к яновской трилогии «Россия и Европа», полемически заостренной против одноименного труда Н.Я. Данилевского, Игорь Николаевич Данилевский (отнюдь не потомок Николая Яковлевича, но замечательный исследователь истории Древней Руси) отметил, что среди выдающихся теоретиков исторического процесса рядом с А. Яновым можно поставить только А.Дж. Тойнби и Л.Н.Гумилева. Я бы еще добавил к этим именам Н.И. Конрада и А.С. Ахиезера, на семинаре которого мы и познакомились с Александром Львовичем. Но и в этом случае Янов – один из пяти «званых» и «избранных».

… Новая книга А.Л. Янова называется «Спор  о…». Значит, речь в ней идет не о бесспорных истинах. Т.е. об истинах, подлежащих обсуждению, объяснению и доказательству. Критике и опровержению. Значит, эта книга – приглашение к разговору о вещах, которые волнуют многих мыслящих людей – и в России, и в Соединенных Штатах, и во всем мире. Значит, и сам автор книги ждет этого разговора от своих читателей. Недаром вся эта книга и построена как непрекращающийся спор – и о самодержавии, и о многом другом, – спор, в котором принимают реальное участие многие современники Янова (не стану злоупотреблять перечислением имен) и еще большее число его предшественников, включенных автором в заочную дискуссию. Причем в этих спорах – с великими и малыми, с предшественниками и современниками, с единомышленниками и оппонентами – Янов неизменно побеждает. Он – великий полемист. Он верит в свое призвание и предназначение.

Хочется присоединиться к столь впечатляющему спору, в котором, конечно же, последнее слово останется за Александром Львовичем, живой легендой российской историософии.

«Я – нов!»

Мне вспомнилось обсуждение трилогии А.Л. Янова «Россия и Европа», проходившее в московском Центре Карнеги лет десять тому назад. Среди выступавших ученых – историков, политологов, культурологов, философов, религиоведов, – был и один поэт – неофутурист, продолжатель Андрея Вознесенского, и основатель постмодернистского метаметафоризма – Константин Кедров. Он с огромным пафосом и вдохновением прочел свое стихотворение, посвященное Александру Львовичу. Стихотворение авангардистское, состоящее не только что из одной строки, но прямо-таки из одного слова. Или из двух… В общем, из 1 – 2-х слов: «Я-а-а-а-а…,– громогласно протянул он и после задумчивой паузы провозгласил: – нов!!!». Сказано это было с искренним восхищением, с удивлением и с восторгом перед явлением Янова, но и как бы от его имени. Автор многих книг и историософских концепций – Янов, словно поражаясь своему неожиданному открытию, − устами поэта-философа К. Кедрова заявил собравшейся аудитории, о своей новизне и своем новаторстве, выстраданных дорогой ценой – на родине, в эмиграции, по возвращении в Россию, – в постоянной борьбе за идеалы и принципы.

Поэтическое откровение Константина Кедрова, конечно, произвело сильное впечатление на собравшихся в честь Янова ученых – и своей лапидарностью, и своей метаметафоричностью, и своей оригинальностью. Затем многое говорилось о значении трудов Александра Львовича, о сделанных им исторических открытиях, о его политологических прогнозах, об обаянии его творческой личности, о том, как все мы его ценим и что ему желаем – в далеком Нью-Йорке… Говорилось много… А запомнилось – одно это. Однословное стихотворение, в котором лирический герой от имени реального героя кратко и емко сказал о своем явлении миру.

У Сергея Довлатова, ныне самого знаменитого, самого читаемого русского писателя-эмигранта третьей волны, находим емкую фразу: «Янов – блестящий ученый, апеллирующий к здравому смыслу…» [1, 245]. (Опубликовано в журнале «Синтаксис» в далеком 1982 г.) Речь в довлатовской заметке идет о конференции, проходившей в Лос-Анджелесе в 1981 г. по поводу литературы русского зарубежья того времени. О Янове сказано ярко и исчерпывающе кратко: ученый; представляет свою науку блестяще; в своих выводах и прогнозах не порывает со здравым смыслом.

В том же году в США вышла книга Янова «The Origins of Autocracy» (название которой автор переводит как «Происхождение самодержавия»). Спор о происхождении самодержавия – с участием блестящего ученого Янова с присущим ему здравым смыслом – продолжается уже более 36 лет и до сих пор вызывает живой нескончаемый интерес – и у писателей и у читателей. А мы, жившие в Советском Союзе, в 1981 году еще не знали писателя С. Довлатова, да и журналиста с этим именем.  А Янова мы уже знали с  60-х годов – как исследователя славянофилов и К. Леонтьева [2-а;   2-б], о которых тогда почти никто ничего путного не писал. Янов был первым. И уже тогда показал себя с самой блестящей стороны… Но вдруг исчез с нашего поля зрения – с тем чтобы вскоре заявить о себе и о столь волновавших его российских проблемах в Америке.  В показательном 1974 году.

Разумеется, мы не знали в 70-е ни того, куда мог уехать Александр Янов, так и не опубликовав в виде книги своей, столь интриговавшей нас исторической диссертации «Славянофилы и Константин Леонтьев. Вырождение русского национализма. 1839—1891», ни того, что поводом для выдавливания Янова в эмиграцию стала его едва ли не 2000-страничная рукопись «История политической оппозиции в России», распространявшаяся в Самиздате и засвеченная КГБ. К сожалению, в то время я сам находился на «идеологическом перевоспитании» и «политическом исправлении» в уральской деревне Усть-Кишерть, где работал под надзором органов учителем словесности, и Самиздат, при всем моем интересе к нему, до меня не доходил. Так что «Историю политической оппозиции» я не читал, но, как водится, мнение о непрочитанной рукописи составил. Думаю, что в какой-то степени именно эта невероятная по объему работа (как и его диссертация) легла в основание почти всех знаменитых яновских книг, и уж, во всяком случае, подтолкнула замысел большинства из них.

И в каждом из этих замыслов Янов – нов! По-новому он ставит вроде бы уже известные проблемы; по-новому их решает; новые выводы вытекают из его интерпретации исторических сюжетов и исторических персонажей. За новизну своих идей и концепций Янов готов воевать до конца.

Вообще, во всех своих научных изысканиях и публицистических экскурсах в русскую историю Александр Львович проявляет удивительную последовательность и целеустремленность. Если построить «в колонну» (заранее извиняюсь за военно-спортивный термин) все опубликованные Яновым книги, выяснится, что они, шаг за шагом, развивают некие исходные, основополагающие идеи автора:  национальное самосознание; роль патриотизма и национализма в России; история русской консервативной мысли; история русского либерализма и европеизма; происхождение русского самодержавия и перспективы его изживания в России; политическая оппозиция в России и прогнозирование ее дальнейшей деятельности… Иначе говоря, всё о судьбе России – в прошлом, настоящем и будущем. Без всякой мистики, апологетики, патриотики, всяческого свинячьего восторга, – на почве строгого научного знания, с опорой на классиков русской и зарубежной исторической, социально-политической и философской мысли, с апелляцией к здравому смыслу практического разума.

В самом деле, возьмем список книг А.Л. Янова, вышедших на русском языке, а потому доступных всем желающим в России. Первая книга Янова, ознаменовавшая «перестройку», была издана еще в Америке: «Русская идея и 2000 год» (New York: Liberty Publishing, 1988) и вызывала стойкие ассоциации  с  работой Вл. Соловьева «Русская идея», изданной автором во Франции в 1888 году. Это была, так сказать, «Русская идея сто лет спустя», приуроченная к 100-летию со дня смерти В.С. Соловьева. Соловьева Янов всегда называл своим «наставником». И вот, в разгар горбачевской «перестройки» историк и публицист из своего «прекрасного далека» снова и снова говорит соотечественникам – по ту и по эту сторону «рубежа» – «о смысле существования России во всемирной истории» [3] – уже на новом историческом витке. А 25 лет спустя ему еще раз придется поднимать тему «русской идеи» – от Николая I до Путина, на сей раз фундаментально – сначала в 2-х, затем в 3-х и наконец – в 4-х томах (М.: Новый хронограф, 2014 – 2016).

Другой важный сюжет А.Л. Янова  апеллирует к книге Н.Я. Данилевского «Россия и Европа».  На сей раз эпохальный спор с классиком позднего славянофильства и почвенничества растянулся на 3 тома (Россия и Европа: В 3-х книгах: книга 1. Европейское столетие России. 1480—1560. — М.: Новый Хронограф, 2007; книга 2. Загадка николаевской России. 1825—1855. — М.: Новый хронограф, 2007; книга 3. Драма патриотизма в России. 1855—1921. — М.: Новый хронограф, 2009). Образующиеся «ответвления» от основного сюжета нашли особое развитие в других сочинениях Янова, – предшествующих и последующих: Россия: У истоков трагедии. 1462—1584: Заметки о природе и происхождении русской государственности (М.: Прогресс-Традиция, 2001); Патриотизм и национализм в России. 1825—1921 (М.: Академкнига, 2002); Россия против России. 1825—1921: Очерки истории русского национализма (Новосибирск: Сибирский Хронограф, 1999).

Выходя на темы патриотизма и национализма (столь актуальные и злободневные сегодня для России), автор, опираясь на обобщающие выводы Вл. Соловьева о метаморфозах «национального» (в книге «После Ельцина» Янов называет предложенную русским философом формулу «лестницей Соловьева»): «Национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самообожание – национальное самоуничтожение», – приходит к выявлению  опасной закономерности: граница между нормальным патриотизмом и умеренным национализмом в России «неочевидна, аморфна, размыта». «И соскользнуть на нее легче легкого. Но стоит культурной элите страны на ней оказаться, как дальнейшее ее скольжение к национализму жесткому <…> становится необратимым»  [4]. Автор убежден, что открытие Вл. Соловьевым «лестницы», ведущей нацию к катастрофе, по своему значению сопоставимо с периодической системой Менделеева [5].

Янов смел и решителен в своих выводах, обобщениях и прогнозах. И это большая редкость в отечественной исторической и политической науке. Но еще большая редкость для ученого (особенно российского) – способность признавать свои ошибки. Так, в книге «После Ельцина. Веймарская Россия?» (М.: Крук,1995) А.Л. Янов опрометчиво предсказал развитие России в XXI веке по «веймарскому» сценарию, – включая зарождение русского фашизма. Поторопился… По зрелом размышлении автор отказался от этого поспешного прогноза и опубликовал опровержение своей концепции: «Почему в России не будет фашизма: история одного отречения» (М.: Новый хронограф, 2012). Это было так же смело, как и задуматься о возможности нацистского будущего для России… Может, снова поспешил? В истории России еще не все завершено, не все сложилось, не все ясно… И вдруг, не дай Бог?..

И книга, послесловие к которой я пытаюсь написать, в этой «книжной колонне»  тоже смела.  Она как бы завершает парад предшествующей историко-философской мысли Янова,– как шествие пусковых установок стратегических ракет или как пролет сверхзвуковых бомбардировщиков, возвещающий грядущие победы на всех идейных фронтах – первом, втором и, может быть, даже третьем… Все прежние темы и проблемы, занимавшие автора более полувека, соединились в этой победной демонстрации, связанные одним тугим узлом: здесь и «европейское столетие» Московской Руси, и конституция боярина Михаила Салтыкова, и отличие восточной деспотии и европейского абсолютизма от русского самодержавия, и история Иванианы, и вековая традиция холопства, оправдывавшая опричнину и палачество в условиях российской и советской тирании…

Русское самодержавие, этот «гибрид самодержавной государственности, оседлавший Россию на века вплоть до сего дня и амальгировавший в себе “ордынские” элементы наряду с европейскими», – вечен он или нет? Где конец той иглы, что спрятана в яйце утки и т.д. и т.п., в котором таится смерть Кощея Бессмертного?  Какие силы наведут будущего сказочного героя на это пресловутое «яйцо» с секретом? Когда наступит гибель тоталитарного Дракона, правящего с переменным успехом в захваченной им стране долгие столетия?..

Сомкнутые веки.

Выси. Облака.

Воды. Броды. Реки.

Годы и века.

Строки из этой «Сказки», вошедшей в цикл «Стихов из романа», были написаны Борисом Пастернаком в 1953 году. В этом году умер Сталин. В этом же году Александр Янов окончил истфак МГУ.

«Прорыв в Европу»?

Меня всегда удивляли евроцентристские «рецепты спасения человечества». Мотивы этих цивилизационных устремлений понятны: античные истоки европейской цивилизации, культурный расцвет европейского Ренессанса, всемирные успехи европейского Просвещения, достижения промышленной и научно-технической революций… Но означает ли это, что именно Европа является универсальным мерилом любого социального и духовного прогресса во все времена, для всех народов и культур? Почему для России всегда оказывается актуален призыв: «Вперед – к Европе!»?

Это я не к тому, что «Запад гниет», как с болью в сердце констатировали славянофилы. И не к тому, что у России – свой, особый, исключительный путь развития, и нам не по пути с Европой, – как вопиют нынешние думские патриоты. Просто я как культуролог и как философ убежден в том, что исторических путей в развитии мировых цивилизаций – множество, и в этом смысле «неисповедимы пути Господни». И у каждой цивилизации есть свое историческое (точнее – культурно-историческое) прошлое, которое, вольно или невольно, «программирует» настоящее и будущее этой цивилизации. Конечно, какое-то, нередко весьма значительное, влияние оказывают на культурно-цивилизационное развитие другие цивилизации и культуры, смежные и отдаленные. В этом-то и заключается пресловутый «культурный  код» той или иной цивилизации.

В российской цивилизации, безусловно, заложен, и в огромной мере, общеевропейский культурный код. В конце жизни Ф. Достоевский, не порывая с почвенничеством, признал, что «назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. <…> Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли…» [6]. Но в то же время устами своего героя Ивана Карамазова русский писатель уверял своих читателей, что Европа – «лишь кладбище», «самое дорогое кладбище», «давно уже кладбище, и никак не более», «дорогие там лежат покойники», свидетельствуя о своей «горячей минувшей жизни». Европейское наследие Достоевский в 1880 г. сознает как далекое прошлое России. «Ибо, что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более чем себе самой?» [7].

Взаимоотношения цивилизаций между собой носят неравномерный и противоречивый характер; при этом сближения и отталкивания постоянно чередуются. Касается это и отношений России и Европы. Ю.М. Лотман, например, отмечал, что «интенсивное усвоение чужих текстов дает на следующем витке мощный выброс собственных в окружающее культурное пространство. Так, русский XVIII в. стал неизбежной основой следующего этапа – эпохи русского романа XIX в., положившего начало потоку культурного воздействия России на Запад. Русско-византийский диалог такого витка не дал». И далее: «Русская культура… характеризуется сменой периодов самоизоляции, во время которых создается равновесная структура с высоким уровнем энтропийности, эпохами бурного культурного развития, повышением информативности (непредсказуемости) исторического движения. Субъективно периоды равновесных структур переживаются как эпохи величия («Москва – третий Рим») и метаструктурно, в самоописаниях культуры, склонны отводить себе центральное место в культурном универсуме. Неравновесные, динамические эпохи склонны к заниженным самооценкам, помещают себя в пространстве семиотической и культурной периферии и отмечены стремлением к стремительному следованию, обгону культурного центра, который предстает и как притягательный, и как потенциально враждебный» [8].

Чередование равновесных и динамических эпох, по Лотману, образуют волнообразный, пульсирующий культурно-исторический процесс, в ходе которого Россия то отстраняется от европейских влияний, то вступает в активный диалог с Европой; то замыкается в кажущейся самодостаточности, а то предается ускоренному обновлению и развитию, воссоединившись с Европой. Центробежные и центростремительные процессы в истории сменяют друг друга; причем центром культурного универсума попеременно становятся то Европа, то Россия. Соответственно эти центры по очереди выполняют функции энергетического «выброса» и потребления.

Российский европеизм – переменный фактор российской истории, и «русские европейцы» обретают целеустремленную активность в периоды стремительной европеизации России, становясь от европейской социокультурной «прививки» пассионариями, готовыми как к реформам, так и к революциям. Более того, создается ощущение, что именно в подобных колебаниях исторического «маятника» (подчас очень резких и неожиданных) и осуществляется рождение собственного культурного кода российской цивилизацией – между «чужим» и «своим», между «школой» европеизма и «аскезой» самостояния, принимающего нередко самые демонстративные неевропейские и даже антиевропейские формы. Причем, как отмечал Ю.М. Лотман, именно в те периоды, когда Россия проникалась комплексами самобытности и мессианизма, она начинала интересовать Европу.

Позволю себе личное отступление. 15 лет назад я опубликовал в «Вопросах философии» статью с рискованным названием: «По “ту сторону” Европы» [9]. Рискованность этой заглавной формулы заключалась, конечно, прежде всего, в апелляции к ницшеанской «вненаходимости»: «по ту сторону добра и зла». Но была в этой формуле и другая полемическая заостренность – против евроцентризма. Нет, я не рискнул бы утверждать, что Россия – это не Европа, а азиатская держава; я всего лишь осторожно намекнул, что Россия – «не совсем» Европа и что ее «вхождение» в Европу (реальное или потенциальное) не органично и сопровождается большими трудностями. А что это так и спустя 15 лет, – мы сегодня наблюдаем практически каждый день, причем не только благодаря или вопреки санкциям.

Продолжу размышления о России и Европе в этом направлении.

Во-первых, Россия предстает как геополитическая, культурно-историческая и цивилизационная периферия Европы. Во-вторых, Россия оказывается не только окраиной европейского цивилизационного пространства (как Украина, само название которой включает в себя семантику «края» – и России, и Европы), но и «зарубежьем» Европы (т. е. смысловым пространством, выходящим за рубежи Европы, хотя продолжающим ее по сути). Наконец,       в-третьих, Россия – это цивилизация, европейское начало которой все еще находится в становлении, в процессе своего конституирования и носит явно гибридный характер, как это замечательно показал в своей книге Александр Львович…

Характерный для России гибрид «самодержавной государственности», –  пишет А.Л. Янов, – подобно Протею, поворачивается то своим «европейским», то «евразийским» («ордынским») ликом. Послепетровский период – европейский, а период царствования Анны и Елизаветы – евразийский; Екатерина возвращает Россию к европеизму, Павел – отвращает от него, устрашая диким произволом. XIX век наполнен такими же метаниями: Александр I утверждает «европейскость», Николай I – «азиатчину»; Александр II снова европеизирует свою страну, Александр III –деевропеизирует ее… Не знаю уж, как в этом отношении интерпретировать царствование Николая II, с одной стороны, «Кровавого» (хоть, по сравнению с «вождями Октября» эта «кровь» может показаться «клюквенной»), с другой стороны, – «святого великомученика», канонизированного РПЦ (но не за добрые и святые дела, а за страшную смерть от бессудного расстрела в Ипатьевском доме). То ли он, ограничив свое монархическое правление своего рода «конституцией 17 октября», был европеистом; то ли, устроив Кровавое воскресенье и ввязав Россию то в русско-японскую, то в Первую мировую войны, воплотил в себе евразийское начало русского самодержавия?

Советская эпоха достойно продолжила ту же эстафету гибридных форм: если В.И. Ленин, надо думать, еще демонстрирует европейское лицо большевизма (хотя Г.В. Плеханов называл манифест Ленина «Что делать?» идеалом правления иранского шаха, т.е. воплощением восточной деспотии), то Сталин уже несомненно показывает евразийскую, а то и прямо азиатскую сущность своего социализма. Л.И. Брежнев, в интерпретации А.Л. Янова, реализует, своего рода, «екатерининское» правление, а В.В. Путин) воплощают «павловскую» эру.

В самом деле, ценностно-смысловое содержание российской цивилизации по сию пору явно не исчерпывается одним европеизмом, – как бы нам этого ни хотелось или как бы это нас ни смущало. Европеизм в России постоянно находился и находится в диалоге, нередко в борении с неевропейскими культурными элементами, подчас жестко заявляющими о себе как антиевропеизм, антизападничество, а то и прямо как вызов варварства, демонстративная «азиатчина» (самый яркий пример тому – современная Чечня, с ее законами шариата и кадыровской «нацгвардией».  

Наконец, «потусторонность» России Европе проявляется в стремлении русской и всей российской культуры таким образом адаптироваться к европейскому контексту, при котором европейские ценности и нормы заметно (или незаметно) трансформируются и реинтерпретируются в соответствии с традициями и историческим опытом России, а Россия вбирает в себя Европу как частный случай российского бытия и самосознания, что, конечно, не то же самое, что пресловутый «прорыв в Европу». Скорее уж мы имеем дело не с европейской культурой в России, а с ее симулякром, демонстративной подменой европеизма его жалким подобием.

В свое время Освальд Шпенглер – во втором томе «Заката Европы» – сделал важное открытие, пожалуй, до сих пор недооцененное исследователями, – «исторические псевдоморфозы». Речь идет о трансформации национально-культурного содержания исторически неподготовленных эпох в «пустотные формы чуждой жизни» [10]. Среди других культурных псевдоморфоз в мировой истории Шпенглер характеризует историю России Нового времени как цепочку псевдоморфоз, имеющих лишь внешнее сходство с аналогичными им европейскими формами. «…С основанием Петербурга (1703) следует псевдоморфоз, втиснувший первобытную русскую душу вначале в чуждые формы высокого барокко, затем Просвещения, а затем – XIX столетия. Петр Великий сделался злым роком русскости» [11]. Вот – поистине неожиданная трактовка Петровских реформ!  – Не столько приобщение России к европейской культуре и принципам европеизма, сколько искажение и фальсификация Европы и «европейскости» в русской культуре и российской государственности (трансформации, по Шпенглеру, приведшие к далеко идущим негативным последствиям).

Не только об архитектуре и музыке, живописи и литературе идет речь у Шпенглера, в связи с открытием феномена «исторических псевдоморфоз». Его интересует в гораздо большей степени не художественно-эстетические, а политические и религиозные псевдоморфозы. «Примитивный московский царизм – это единственная форма, которая впору русскости еще и сегодня [второй том был издан в 1922 г.], однако в Петербурге он был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы. Тяга к святому югу, к Византии и Иерусалиму, глубоко заложенная в каждой православной душе, обратилась светской дипломатией, с лицом, повернутым на Запад» [12]. И далее, еще более шокирующее признание Шпенглера: «Народу, чье предназначение – еще поколениями жить вне истории, была навязана искусственная и неподлинная история, дух которой прарусскость просто никак не может постигнуть. Были заведены поздние искусства и науки, просвещение, социальная этика, материализм мировой столицы, хотя в это предвремя религия – единственный язык, на котором человек способен был понять себя и мир…» [13].

Подобный взгляд на отношения России и Европы – с позиций продвинутого европейца («европейского европейца»!), во многом альтернативный по отношению к труду Н.Я. Данилевского (к этому времени книга Данилевского уже была переведена на немецкий и прочитана Шпенглером) заставляет о многом задуматься, имея в виду социальный и культурный «параллелизм» европейской и российской истории.

Не забудем и того, что Россия, Европа и их взаимоотношения в XIII, XV, XVI, XVII, XVIII, XIX, XX и XXI вв. принципиально отличались, а значит, пути, цели, средства и формы их интеграции или дифференциации в каждый из этих веков были исторически различными и культурно неповторимыми. Совершенно разное дело – «порыв» России к Европе в XVIII или XIX вв. и, к примеру, в XXI в. Не говоря уже о домонгольских или послемонгольских временах.

Сегодня граница между Европой и Россией размыта по крайней мере в двух смыслах и отношениях. С одной стороны, в географическом (этот вопрос смущал всех европейских интеллектуалов, включая Жака Ле Гоффа): где проводить восточную границу Европы? – по российской государственной границе? по Кавказу и Уральскому хребту? Или, если исходить из геополитической «неделимости» России, неужели придется считать «большой Европой» не только Северный Кавказ и Заполярье, но и Сибирь, и Дальний Восток – по самые Камчатку и Чукотку?  Но чем тогда Европейская часть России – менее Европа, нежели Украина – Западная и Восточная – и Беларусь, – или, скажем, Урал и Западная Сибирь? Как в этом случае трактовать «порыв в Европу»?

С другой стороны, европейско-российская граница размыта в демографическом отношении. Европейская часть постсоветской России буквально переполнена пассионариями – мигрантами из Средней Азии и выходцами с Северного Кавказа, для которых российские города, несомненно, в какой-то степени воплощают их «европейские ожидания» или приближают таковые. Крен этнокультурной, языковой и конфессиональной составляющих российской Европы в сторону «новой Орды» – тюркской и кавказской, а также по преимуществу исламистской ориентации – налицо. В 2002 году мне еще казалось, что России ориентализация не грозит, что ее развитие целиком пролегает в русле европейской истории. Сегодня такой уверенности уже нет. Это, правда, не исключает того, что «новые россияне» с Востока считают себя как бы «русскими европейцами» или, скажем, «кавказскими европейцами», «тюркскими европейцами». Но это не исключает и того, что новоявленные «европейцы», оказавшись в России или даже в сердце самой Западной Европы, не вынашивают в глубине своего менталитета скорейшую истернизацию Европы – как восточной, так и западной.  

Но ведь и сама Западная Европа уже не та, что была, например, в XIX или в первую половину ХХ в. Она сама переполнена мигрантами с Ближнего и Центрального Востока, из Южной и Юго-восточной Азии. Франция и Германия, Бельгия и Великобритания, Австрия и Италия, даже Скандинавские страны все более и более далеки от недавних эталонов европеизма. Постепенная, но радикальная исламизация Европы кардинально трансформирует ценностно-смысловые параметры европейской культуры и европейской цивилизации. И никакой мультикультурализм не спасает европейской идентичности в условиях глобальной экспансии Европы Востоком. «Прорыв в Европу» арабского, турецкого, афганского, иранского, пакистанского контингента в данном случае означает не столько приобщение Востока к европейской культуре и европейским традициям, сколько, наоборот, вытеснение европейских ценностей и норм – «азиатскими», средневековыми, архаичными… Айя-София и «Мечеть Парижской Богоматери», медресе и хиджаб – вот современные ориентиры евроазиатского диалога, который можно, скорее, интерпретировать как «прорыв Европы – на Восток» или «прорыв Востока в Европу».

Отважусь поставить еще более радикальный вопрос. А почему, собственно, вектор модернизации сегодня определяется «прорывом в Европу», европоцентризмом? Уже в «Закате Европы» О. Шпенглера универсальность европоцентризма подвергалась большому сомнению. Примеры так называемого «восточного чуда» нагляднее всего демонстрируют уязвимость абсолютизации европейского научно-технического, интеллектуального и культурного прогресса. Возникшие на «стыке» западной и восточной культур и цивилизаций образцы японской и тайваньской, южнокорейской и сингапурской, наконец, китайской модернизаций, развивающиеся стремительно и многообразно, становятся привлекательными и вдохновляющими не только для российских, но и для европейских и американских менеджеров, инвесторов, дизайнеров, конструкторов. «Прорыв на Дальний Восток» становится важным вектором мирового развития – экономического и научно-технического, эстетического и политического. Еще более перспективной кажется сегодня международная интеграция Запада и Востока.

Вечный спор

А ведь и в самом деле может показаться, что самодержавие в России – вечно и неизменно, и извечная борьба с ним хоть и неизбежна, но обречена. Как писал Ф.И. Тютчев в 1826 г., обращаясь к казненным декабристам:

О жертвы мысли безрассудной,

Вы уповали, может быть,

Что станет вашей крови скудной,

Чтоб вечный полюс растопить!

Едва, дымясь, она сверкнула

На вековой громаде льдов,

Зима железная дохнула –

И не осталось и следов.

Даже революция чувствовала себя бессильной низвергнуть русское самодержавие, понимаемое как культурно-цивилизационный феномен, а не как политический институт. Д.С. Мережковский, уже прославившийся своей эпохальной книгой «Царь и Революция», написанной совместно с З.В. Гиппиус и Д.В. Философовым и впервые изданной на русском языке лишь  в 1999 (!) г. [14], сразу же после Октябрьского переворота во всеуслышание удивился тому, что в результате революции на место «Николая Второго Романова» пришел «второй Николай Ленин», и прозвучало «всенародное свободное слово: “Ленин – самодержец”». И переходил от символистской игры слов к зловещему выводу: «Из убитого самодержавия Романовского вышел упырь – самодержавие Ленинское» [15]. Одно самодержавие сменило другое, еще более варварское и жестокое, еще в большей мере основанное на произволе и насилии, еще более мифологичное и извращенное.

Но вот ведь беда! И самодержавие, самое что ни на есть положительное и прославленное, самое европеизированное и просвещенное, – монархия Петра Великого – под взглядом беспристрастного аналитика выглядело  почти так же неприглядно и монструозно. 

В.О. Ключевский неслучайно ернически отмечал: «Реформа Петра была борьбой деспотизма с народом, с его косностью. Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно». Рисуя гротескное переплетение взаимоисключающих тенденций петровского правления, историк заключал: «Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе неразрешенная» [16]. (А имелось в виду начало ХХ в.) Впрочем, и в советское, и в постсоветское время та же парадоксальная «квадратура» самодержавия, лишь в слегка модернизированном словесном облачении, продолжала держать Россию в своих цепких объятиях.

Продолжая мысли В. Ключевского, Г.В. Плеханов, совершенно нами недооцененный мыслитель, писал о радикальных петровских преобразованиях: «Европеизуя Россию, Петр доводил до его крайнего логического конца то бесправие жителей по отношению к государству, которое характеризует собою восточные деспотии». Добиваясь того, чтобы «порода отступила назад перед чином», «…Петр и здесь довел до крайности ту черту ее строя, которая сближала ее с восточными деспотиями. По недоразумению, указанная черта принималась иногда за признак демократизма. <…> На самом деле она не имеет с демократизмом ровно ничего общего. Строй, характеризуемый преобладанием этой черты, прямо противоположен демократическому: в нем все порабощены, кроме одного, между тем, как в демократии все свободны, по крайней мере, de jure» [17]. Петр фантастически «перевел» западноевропейскую демократию на «язык» восточного деспотизма и тем самым положил начало России как «потусторонней», «кромешной» Европы. 

Казалось бы, так хорошо Александр Львович Янов провел в своих книгах принципиальное различие между восточным деспотизмом, западноевропейским абсолютизмом и русским самодержавием, что уже невозможно их перепутать, – как снова и снова мы понимаем, что в России вся теоретическая типология «плывет». Глянешь на нее с одной стороны, – вполне европейский абсолютизм! С другой, – чисто восточная деспотия! Да и сами «Запад» и «Восток» в России куда как относительны. Сошлюсь еще раз на полузабытого «отца русского марксизма» – Плеханова как на историка и социолога российской действительности.

По мере того, – писал Плеханов, – как русское дворянство «приближалось к “вольности”, его роль в государстве переставала быть похожей на роль служилого класса в восточных деспотиях и более или менее уподоблялась роли высшего сословия в абсолютных монархиях Запада. Следовательно, социальное положение “благородного” сословия изменялось в одну сторону, – в сторону Запада, – в то самое время, когда социальное положение “подлых людей” продолжало изменяться в сторону прямо противоположную, – в сторону Востока». Перед нами,– продолжал Плеханов, – «два параллельных процесса», которые «идут в прямо противоположные стороны» [18], – действуют «на разрыв».

Образ России как «разбегающейся цивилизации» был подхвачен и другими философами. Н.А. Бердяев в «Русской идее», написанный уже после окончания Второй мировой войны, подчеркивал, что «противоречивость и сложность русской души, может быть, связана с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории – Восток и Запад. Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное» [19].

Как видим, в бердяевской интерпретации России концепция «разбегающейся цивилизации» (и «разбегающихся цивилизаций»), столь актуальная в годы Первой мировой войны (когда Г.В. Плеханов писал свою «Историю русской общественной мысли»), трансформировалась в модель столкновения цивилизационных потоков, в чем-то предвосхищающей будущую концепцию «столкновения цивилизаций» С. Хантингтона, сформулированную «американским Шпенглером» в 1990-е годы. Центробежность цивилизационных процессов сменила их центростремительность. И вовремя: после окончания Второй мировой войны  интенсифицировались тенденции глобализации и всемирной интеграции, а также конвергенции различных политико-культурных систем. Гибридные модели государственного управления тоже актуализировались. Постколониальный мировой порядок вскоре вынес на повестку дня модель многополярности, успешно конкурировавшей с идеями монополярности и биполярности. Концепциям «закрытости» все более активно стали противостоять модели «открытого общества», выдвинутые К. Поппером.

И тут мы подошли к «финальному аккорду» книги Александра Янова «Спор о “вечном” самодержавии». Нам уже ясно из всего изложенного, из всех воспроизведенных автором споров на все животрепещущие проблемы российского общества, что самодержавие в России, может быть, и не вечно, но, к прискорбию спорщиков и к радости их многочисленных оппонентов, по-прежнему живо. Что же делать? Кто виноват? Вечные русские вопросы экзистенциального свойства…

В этом же ряду звучит и судьбоносный вопрос А.Л. Янова, подготовленный всеми сюжетами этой его книги (как и всех его предшествовавших исследований России): как осуществить очередной, двенадцатый (12-й!) «прорыв в Европу»? – после 11 (за 4 столетия) – неудачных?

«Это обстоятельство оставляет нам, сегодяшним, – торжественно заключает Янов, – лишь один выбор: либо самодержавие в России и впрямь вечно, либо одиннадцать уже раз совершили русские реформаторы грубые, судьбоносные ошибки, ставшие для их «прорывов» роковыми. Первое противоречило бы всему опыту мировой истории, а второе требует перед лицом  предстоящего – двенадцатого – прорыва в Европу извлечь все возможные уроки из этого печального, растянувшегося на столетия, компендиума поражений». Предстоящий (уже «после Путина») прорыв в Европу мотивирован тем, что люди доброй воли «поймут, наконец, что российское самодержавие едва ли менее злокачественная опухоль на теле современного мира, чем исламский фундаментализм».

Выбор Янова пал на «Открытую Россию» МБХ (когда это писалось, еще не было известно, что эта организация, ввиду предстоящих президентских выборов в России, будет признана «нежелательной» в нашей стране,– немного не «запрещенной», как ИГИЛ). Как было не ухватиться за «Послание МБХ русским европейцам»? Правда, вскоре выяснилось, что «русские европейцы» для Ходорковского не более, чем мем, что русской истории он, к сожалению, не знает, а работ Янова, которые тот начал писать еще когда МБХ в коротких штанишках ходил под стол, увы, не читал.

Александр Львович готов сотрудничать с «Открытой Россией» и давать дельные советы «Ходору», если бы не «легкомысленная политическая “всеядность”» последнего. Отвечая на сакраментальный вопрос, в чем «не прав» МБХ, АЛЯ отвечает: в том, что начало очередного «европейского прорыва» (может, и в самом деле – лучше «порыва»?) следует, по мнению МБХ, начать «с круглого стола по вопросу транзита власти с участием экспертов из команд Кудрина и Касьянова, Явлинского и Навального, Каспарова и Титова, ОНФ и Открытой России...». Он бы еще пригласил из команды Зюганова, Жириновского, Лимонова, Хирурга, Рамзана Кадырова и Святейшего Патриарха всея Руси Кирилла!.. Чем не соловьевское всеединство «трех сил» мировой истории?

Чем не Василий Васильевич «Розанов»?

«Вот и поклонитесь все “Розанову” за то, что он, так сказать, “расквасив” яйца разных курочек – гусиное, утиное, воробьиное – кадетское, черносотенное, революционное,– выпустил их “на одну сковородку”, чтобы нельзя было больше разобрать “правого” и “левого”, “черного” и “белого” – на том фоне, который по существу своему ложен и противен… сделал это с восклицанием: – Со мною Бог» [20].

Глядя на перспективы «Открытой России» открытыми глазами, Александр Львович признает, что «шансы на ее успех смутны». Единственное, что готов предложить Янов будущим активистам «ОР» – экспроприировать у прежней власти «зомбоящик». «Поэтому отвоевание телевидения после Путина должно было бы стать для «Открытой России» тем же, чем для Ленина были “захват почты, телефона и телеграфа”, т.е. задачей №1. И задачей №1 для нового телевидения должна была бы стать та самая “реконцептуализация традиционных представлений о величии и власти”», о которой автор твердил нам в своих сочинениях последние 20 лет…

Я бы, пожалуй, все-таки сделал ставку на интернет, на сетевое сообщество.  Именно здесь, на этой «сковородке», я убежден, и произойдет решающая «реконцептуализация» традиционных представлений о самодержавии и способах борьбы с ним, о величии или ничтожестве России, о значении русской культуры. А «зомбоящик» в этой аудитории будет прочно забыт.

Примечания

  1. Довлатов С. Литература продолжается // Малоизвестный Довлатов. Сборник. – СПб: «Журнал Звезда», 1996. – С. 245.
  2. Янов А.Л. а) Загадка славянофильской критики // Вопросы литературы. 1969.№ 5. б) Славянофилы и Константин Леонтьев // Вопросы философии. 1969. № 8.
  3. Соловьев В.С. Сочинения: В 2 т. – М.: Правда, 1989. – Т. II. – С. 219.
  4. Янов А.Л.  Россия против России: Очерки истории русского национализма 1825 – 1921. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 1999.  – С. 10.
  5. Янов А.Л. После Ельцина. – М.: Крук, 1995. – С.105.
  6.  Достоевский Ф.М. Дневник писателя 1880 // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. – Т. 26. – Л.: Наука,1984. – С. 147. 
  7. Там же. – С.148.
  8. Лотман Ю.М. Проблема византийского влияния на русскую культуру в типологическом освещении // Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3-х т. – Т. I. – С. 127. 
  9. Кондаков И.В. По «ту сторону» Европы // Вопросы философии. 2002. №6.
  10. Шпенглер О. Закат Западного мира. Очерки морфологии мировой истории: В 2 т. – Т.2. – М.: Академический Проект, 2009. – С. 245.
  11. Там же. – С. 250.
  12. Там же.
  13. Там же.– С. 251.
  14. Мережковский Д., Гиппиус З., Философов Д. Царь и революция / Под ред. М. А. Колерова. Вст. ст. М. Павловой. М.: ОГИ, 1999.
  15. Мережковский Д.С. Упырь// Новая речь. –1917. – 28 ноября (10 декабря).– № 1.– С. 1.
  16. Ключевский В.О. Курс русской истории // Он же. Соч.: В 9 т. М., 1989. Т. IV. С. 203.
  17. Плеханов Г.В. История русской общественной мысли: В 3 кн. / Под ред. Д. Рязанова.– М.; Л., 1925. Кн. 2. С. 37, 38.
  18. Плеханов Г.В. История русской общественной мысли.  – Кн. 1. – С. 118.
  19. Бердяев Н.А.  Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала ХХ века // Бердяев Н.А. Русская идея. Судьба России. – М.: Сварог и К, 1997.– С.4 – 5.
  20.  Розанов В.В. Опавшие листья // Розанов В.В. [Сочинения]. – М.: Правда,1990. – Т.2. Уединенное.– С. 496.

Сведения об авторе:

Кондаков Игорь Вадимович – доктор философских и кандидат филологических наук, профессор РГГУ,  действительный член (академик) РАЕН, вице-президент Научно-образовательного культурологического общества России, зам. Председателя Научного совета РАН «История мировой культуры».