Следуя примеру Дмитрия Быкова («Роман для власти» Новая газета 29 июля 2017), решил резко сменить вектор своего разговора с читателями. Вместо вопроса непосредственно о политике поговорим иносказательно: вроде бы о литературе, на самом деле о роли идей, отраженной в литературе. И, что важнее, в судьбе России. Романов не пишу, извините. Но надеюсь, что послание власти (и ориентированной на власть части интеллигенции) можно будет прочитать в ответах читателей на мой вопрос – и в моем ответе, конечно, –  вполне отчетливо.

Исходить буду из приговора, вынесенного полуевропейской петровской России за три почти десятилетия до ее трагического финала Владимиром Сергеевичем Соловьевым, моим наставником (я назвал этот приговор «лестницей Соловьева»). Вот он: «Национальное самосознание есть великое дело, но когда самосознание народа переходит в самодовольство, а самодовольство доходит до самообожания, тогда естественный конец для него есть НАЦИОНАЛЬНОЕ САМОУНИЧТОЖЕНИЕ» (выделено мной. А.Я.).

Надо ли напоминать, что 1880-е, когда это было написано, были, по словам В.С., временем «повального национализма, обуявшего наше общество и литературу»? И что горькое его пророчество СБЫЛОСЬ в 1917? Что самоуничтожилась петровская Россия? И с ней легендарная ее, вполне европейская культура?

Но в пореформенные времена, в которые жил Соловьев, до этого светопреставления было еще далеко, неправдоподобно далеко (В.С. умер в 1900 году). И никому, кроме него, ничего подобного и в голову не приходило. И никто ему не поверил.

Случаев, когда крупные русские умы обращались из русских европейцев в националистов (тогда именовался он, этот национализм, славянофильством) было в пореформенной России предостаточно. Модно это стало после Крымской войны, как в наши дни после 2014 и «Крымнаша». Самые знаменитые примеры Константин Леонтьев и, конечно, Достоевский (никто, кроме Соловьева, не прошел этот путь в обратном направлении).

И, словно стремясь подтвердить его «лестницу» тотчас после обращения принимались эти перебежчики проповедовать именно то, что назвал Соловьев предсмертным, как мы помним, «национальным самообожанием». И громогласнее всех делал это Достоевский. Я не преувеличиваю.

 Вот его известная декларация: «Если великий народ не ведает, что в нем одном истина (именно в нем одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас перестает быть великим народом. Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве и даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою... Но истина одна, а стало быть, только единый из всех народов может иметь Бога истинного. Единый народ богоносец – русский народ».

Что это, если не чистейший образец «национального самообожания» в терминах Соловьева?

Разумеется, я цитировал монолог Шатова из «Бесов». Достоевский, однако, не удовлетворился тем, что вложил эту декларацию в уста своего персонажа, в «Дневнике писателя» за 1877 год он в тех же практически словах повторил ее уже от собственного имени. Мало того, за полубезумной декларацией следовала вполне безумная рекомендация правительству: «Константинополь должен быть НАШ, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки».

Рекомендация сопровождалась проророчеством: «Она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного... Все эти парламентаризмы, банки, жиды, все это рухнет в один миг и бесследно... Все это близко и при дверях... предчувствую, что подведен итог». Сказано в 1877 году, ровно 140 лет назад. Плохим пророком оказался, как видим, славянофил Достоевский. В особенности по сравнению с русским европейцем Соловьевым.

Это нам с вами, шесть поколений спустя, предчувствия Федора Михайловича, будь то относительно крушения Европы или завоевания Константинополя, могут казаться безумными. Он-то истово им верил. До такой степени верил,что совершенно серьезно спорил со знаменитым идеологом панславизма Николаем Яковлевичем Данилевским о том, владеть ли России Константинополем самостоятельно или совместно с другими славянами. Тот, конечно, стоял за совместное владение. Для Достоевского об этом и речи быть не могло: «Как может Россия участвовать во владении Константинополем на равных основаниях со славянами, если Россия им не равна во всех отношениях – и каждому народцу в отдельности и всем вместе взятым?»  

Вот и спрашиваю я читателей, как все это уживалось в уме Достоевского? Ум-то был замечательно ясный, как непреложно свидетельствуют и «Братья Карамазовы», и «Идиот». И как же объяснить, что тотчас превращался этот ясный ум в дикий клубок противоречий, едва заходила речь о первенстве России в человечестве, о Константинополе или о будущем Европы?

Вот смотрите. С одной стороны, уверял он читателей, что «Русская идея может быть синтезом всех тех идей, которые развивает Европа в отдельных своих национальностях» и даже в том, что «Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы». А с другой что? Предчувствует ее гибель? Немедленную? И наше (собственно, даже не наше. чужое, которое еще предстоит захватить ценой кровавой войны) не трожь! И не с одной лишь Европой, для которой мы вроде бы и живем на свете, но и с дорогими нашему православному сердцу братьями-славянами не поделимся. О чем свидетельствует этот неожиданный кавардак в абсолютно ясном уме? Симптомом чего он является? И тот же ли перед нами Достоевский, которого мы знаем как певца и пророка «всечеловека»?

Нельзя сказать, что об этом странном его раздвоении не знали исследователи. Очень хорошо знали. Вот пожалуйста Бердяев: «Тот же Достоевский, который проповедовал всечеловека и призывал к вселенскому духу, проповедовал и изуверский национализм, травил поляков и евреев, отрицал за Западом всякое право быть христианским миром».

Бердяев знал  это, но объяснить не умел. А мы, пережившие на протжении одного столетия не только самоуничтожение петровской России, предсказанное Соловьевым, но и аналогичное  самоуничтожение России ленинской (заложенное, впрочем, как семя в колосе, в той же катастрофе 1917, иначе говоря, тоже предсказанное Соловьевым), мы-то можем объяснить казус Достоевского?