Все записи
14:27  /  16.08.17

1270просмотров

ОТВЕЧАЮ НА ТРЕТИЙ ВОПРОС МОИМ ЧИТАТЕЛЯМ

+T -
Поделиться:

На этот раз не подвел меня Сноб. 85 комментариев, почти 3500 просмотров при девяти (!) участниках дискуссии, вероятно, максимум того, на  что мог я надеяться в сегодняшнем Снобе. ФБ, впрочем, был, как всегда, на высоте. В обоих случаях предложено было несколько заслуживающих внимания решений казуса Достоевского.

Начиная, разумеется, с констатации общего душевного нездоровья и стресса, пережитого им в момент страшного, трагического фарса с «расстрелом», устроенного самодержцем ему и  его товарищам петрашевцам. И не менее, может быть, страшных для интеллигентного человека четырех лет каторги, сопровождавших этот стресс. И главное, за что? За пусть крамольные с точки зрения режима, но кухонные, по сути, РАЗГОВОРЫ, нисколько не угрожавшие благополучию государства?

Нет слов, столетие спустя Сталин научил нас вещам куда более страшным. Но для 1840-х жестокость была неслыханная. И обида должна была быть отчаянной.Из тех что по гроб жизни не прощают. Тут казус на самом деле и начинается. Ибо очень скоро после возвращения с каторги обнаружилось, что не только простил Достоевский самодержавию смертельную свою обиду, но и стал националистом, славянофилом, даже имперцем, т.е. чемпионом его укрепления и расширения.

Поведение ненормальное, согласен. Но объясняется ли оно его душевным нездоровьем и вообще, чем бы то ни было связанным с психиатрией, к чему склоняются многие читатели? Романы Достоевского, однако, неопровержимо свидетельствуют об обратном, о ясном, здравом уме. Могло быть, правда, и другое. Например, что обрел он на каторге нечто более для него важное, чем месть самодержавию за свою обиду, нечто, объединявшее его с режимом? Мне такая гипотеза кажется куда более убедительной, нежели помутнение ума. Но ее-то как раз никто не предложил.

Предлагались другие. Алексей Буров в Снобе: «Это тот случай, когда гений оказался слабее самого могучего из лжецов, духа времени». Красиво. Правдоподобно. Но и этот ответ не объясняет, откуда он взялся, этот «могучий дух», причем именно во времена возвращения Достоевского с каторги. В докаторжные, так сказать, времена никакого такого «духа» в России не было.

Олег Хрысанов (это уже в ФБ) взялся не только ответить на этот вопрос, он вообще негодует, как можно было его задать: «Зачем вырывать воззрения Достоевского из европейского контекста? Французский шовинизм, немецкий романтизм, джингоизм в Англии и в США». Опять мимо. По двум причинам. Во-первых, непонятно, почему Ф.М. никак не отозвался на этот «контекст» ДО своего несчастья. Во-вторых, КАК  отозвался он на него после возвращения с каторги. Ни в одной из названных Олегом стран не было случая, чтобы влиятельный ньюсмейкер провозгласил свой народ «единственным, имеющим Бога истинного». И требовал для него на этом основании «даже не первостепенной, но непременно и исключительно первой роли в человечестве». Как это объяснить из «контекста»?

Более интересное объяснение предложил Владимир Тудан (опять в ФБ). Он  апеллировал к ЭВОЛЮЦИИ взглядов Достоевского. И тоже упрекнул меня в том, что я «загипнотизирован наиболее казусным периодом воинствующего национализма» и упустил из виду, что «к концу жизни он...заговорил о наднациональной идее Всеединства – в один голос с крупнейшим противником национализма Владимиром Соловьевым».

В подтверждение Владимир приводит цитату из Достоевского: «Как же быть? Стать русскими во-первых и прежде всего. Если общечеловечность есть идея национальная, русская, то прежде всему надо каждому стать русским». Откуда он взял, что общечеловечность «есть идея национальная», бог весть.

Тут, однако, проблема. Ибо до конца своих дней веровал Ф.М., что «русский – это православный». Где же здесь «один голос» с Соловьевым, который  полагал смысл Русской идеи в экуменизме – вплоть до слияния православия с католичеством и протестантизмом, – а Достоевский категорически отрицал и за католиками, и за протестантами даже право именоваться христианами?

Более того, вот что Соловьев выделил курсивом в своей «Русской идее»: «идея нации есть не то, что она думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности». Разве не выглядел в свете этого постулата Ф.М., отождествлявший Россию с православием, ересиархом, присваивая себе прерогативы Бога? И разве не прав Вахтанг Парцвания (опять в ФБ), заметив, что в интерпретации Достоевского «Европа спасется только благодаря православию»?

Это «наднациональность»? Да, эволюция взглядов Ф.М. была. На словах. Да, в конце жизни он и впрямь заговорил о «вселенском духе». Только  странным образом на каждом шагу продолжала его Русская идея спотыкаться о православие. Нет, не годится и это объяснение казуса Достоевского.

МОЯ ГИПОТЕЗА сложнее предложенных объяснений, хотя бы потому, что состоит из двух очень разных аспектов, ни один из которых не имеет ничего общего ни с психиатрией, ни с эволюцией взглядов Ф.М. Чтобы раз и навсегда покончить с психиатрическим объяснением, сошлюсь на мнение Михаила Аркадьева в Снобе: «Достоевский был не более не здоров, чем большинство выдающихся писателей, музыкантов, поэтов, художников... Невменяемым Достоевский не был». На вопрос об «эволюции» его взглядов исчерпывающе ответило их сравнение со взглядами на православие Cоловьева.

Первый из аспектов моей гипотезы как раз и касается этого православия, ставшего для послекаторжного Достоевского альфой и омегой мироздания. Это особенно бросается в глаза по сравнению со временем ДО его несчастья. Неизвестно, упоминал ли тогда Ф.М. о православии, обсуждая с товарищами теории Фурье и Сен-Симона. Но если б упоминал, это было бы известно: обвиняемые сознались в крамоле  на следствии, очень подробно. Выходит, не упоминал. Зато после каторги упоминал он о православии по всякому поводу. Порою и без повода. Значит что? Значит именно на каторге произошло с ним нечто, кардинально изменившее его мировоззрение, не правда ли?

Возможно, речь тут об одном из вариантов Стокгольмского синдрома, когда смертельно обиженный кем-то человек прощает своего обидчика, уверовав в нечто сверхценное, от чего оба они, и обиженный, и обидчик, одинаково зависят. И более того, именно обидчик оказывается гарантом того сверхценного, что бесконечно важнее для обиженного всех его обид.  Существует ли и такой вариант синдрома судить профессионалу психологу. Но я уверен, что именно это и произошло на каторге с Достоевским, и вернулся он  с каторги православным фундаменталистом. И  в силу этого не только простил самодержавию свою обиду, но и полюбил его.

Есть тому и своего рода документальное подтверждение. Важнейшим, основополагающим периодом русской истории считал новый, послекаторжный Ф.М. именно самую темную ее эпоху, беспощадно разрушенную Петром, – фундаменталистскую Московию XVII века. Причем был он единственным, кто так считал. Даже новые его единомышленники, славянофилы, тоже полагавшие Московию, предельно отторженную от Европы, образцом для будущей России, никогда не понимали это буквально. Да и  невозможно это было после Петра.  Крупнейший из их идеологов Иван Киреевский обличал Московию за «оцепенение в ней духовной деятельности». А Константин Леонтьев и вовсе находил в ней лишь «бесцветность и пустоту». Надо ли напоминать, что для Соловьева Московия была временем, «когда русский народ опустился до грубого варварства, подчеркнутого глупой и невежественной национальной гордостью»?

Не то Достоевский. «Допетровская Россия понимала, – писал он, – что несет в себе драгоценность, которой нет нигде больше в мире, православие, что она одна хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах». Да, она была бесцветной, отсталой, фантастически невежественной. Но она знала, что «ее драгоценность, эта вечная присущая только России и доставшаяся ей на хранение истина, по взгляду лучших тогдашних  русских людей, как бы избавляла ее совесть от обязанности всякого иного просвещения».

«Мало того, – продолжал он, – в Москве дошли до понятия, что всякое общение с Европой может вредно и разрушительно повлиять на русские умы и русскую идею, извратить само православие и совлечь Россию на путь погибели». Но тут ожидала его закавыка: разрушил-то Святую Русь Петр. Другие славянофилы могли позволить себе проклинать за это Петра. «И на твоем великом деле печать проклятия легла», писал Константин Аксаков в стихотворении «Петру». Достоевский позволить себе такого не мог: Петр был самодержцем, а самодержавие он, как мы помним, полюбил. Как быть?

Справился Ф.М. с этим затруднением, по его мнению, виртуозно. Призвал на помощь ... самого разрушителя Святой Руси! Для чего, рассуждал он, разрушил ее Петр? Разумеется, «для расширения прежней же нашей идеи, Русской московской идеи». Для того, другими словами, чтобы подарить (или навязать) нашу драгоценность всем вокруг, человечеству.

Логика, согласитесь, фантастическая. Словно скопированная с знаменитого постулата анархиста, «беса» по Достоевскому, Михаила Бакунина: «Разрушение есть созидание». Судите сами. Только что было нам сообщено, что «по взгляду лучших русских людей» Святой Руси «всякое общение с Европой» смертельно для нее опасно, «может совлечь на путь погибели». А Петр-то тем только и занимался, что «общался с Европой». Совлекал. На путь погибели. Тут, казалось бы, очевидно одно из двух: кто-то из них ошибался. Но очевидно это только для нас с вами, для фундаменталиста, как видим, обе стороны были правы.

Нужны ли еще доказательства первого аспекта моей гипотезы? Перейдем ко второму.

НАПОЛЕОНОВСКИЙ КОМПЛЕКС

Нет сомнения, Алексей Буров прав: «дух времени» поучаствовал в том, что после каторги стал Достоевский яростным националистом и имперцем. Но тут как раз исключением он не был. Все до единого звезды славянофильства второй половины XIX века – и Николай Данилевский, и Иван Аксаков, и Федор Тютчев, и Константин Леонтьев  думали так же. Иные и пуще его. Достаточно вспомнить некоторые из их фантазий. Вот Леонтьев: «Разрушение Парижа послужило бы делу культуры в Царьграде». А вот как виделись будущие границы России Тютчеву:

Семь внутренних морей и семь великих рек,

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная        

Вот царство русское.

Заметьте, что ни одна из великих сибирских рек не упомянута, ни Обь, ни Иртыш, ни Енисей, ни Лена. Сибирь уже завоевана, о ней не интересно. Упомянуты лишь те, которые еще предстоит «царству русскому» завоевывать: Нил, Эльба, Евфрат, Ганг, Дунай. Размах, однако, скажу я вам, у этого «духа времени»!

Проблема, впрочем, была, как мы помним, в том, откуда он, этот «дух», взялся? Подробно объяснено это в трилогии «Россия и Европа», отчасти и в популярном ее переложении «Русская идея». Вообще это долгая история. Не уверен, что смогу изложить ее кратко. Но попробую. Не получится, придется поискать в сети: все эти семь книг там есть.

Вкратце дело в метаморфозах того, что я назвал «наполеоновским комплексом». Все три страны, которым выпало историческое несчастье побывать в XIX и в первой половине ХХ века на Олимпе европейской  сверхдержавности – Франция, Россия и Германия – страдали этой тяжелой и кровавой болезнью. Россия и по сей день страдает.

Ужас этой болезни в том, что она не кончается и после того, как мир общими усилиями беспощадно сбрасывает очередную сверхдержаву с Олимпа, разжалует, так сказать, из генералиссимусов в рядовые. И всё ее вчерашнее величие оборачивается пшиком. Даже гениальный Наполеон  не смог бы, я уверен, ответить, чего стоили все его триумфы, если понадобилось для них положить на европейских и русских полях целое поколение французской молодежи, и ровно ничего не осталось от всей этой помпы, кроме безымянных могил неоплаканных солдат в чужих далеких краях?

Еще удивительней, что даже столь очевидная тщета – так же, как стыд и позор неминуемого «разжалования», в чем после поражения самого Наполеона не могло быть и сомнений («разжаловали» и впрямь всех:  Россия согласилась на «позорный мир» 1856 года, Франция была оккупирована в 1870, Германия разорена в 1918) не остановили последователей Бонапарта – ни Николая I, ни «маленького Наполеона», как прозвал Виктор Гюго Наполеона III, ни Вильгельма II. Странная, согласитесь, страшная болезнь великих наций. Тем более странная, что последнему простаку давно должно быть ясно, что не имеет эта вожделенная сверхдержавность постоянной прописки, кочует, подобно древним номадам, из страны в страну, с континента на континент.

Тем не менее вот ужасно обиделся Путин, когда Обама назвал сегодняшнюю Россию «региональной державой», вычеркнув ее тем из кандидатов в сверхдержавы. Хотя, что, спрашивается, обидного в том, что нация выздоровела? Бывшие коллеги России по несчастью, если можно так выразиться, Франция и Германия не могут своему выздоровлению нарадоваться – и процветают. Но это так, реплика в сторону.

ВТОРИЧНАЯ СВЕРХДЕРЖАВНОСТЬ

Самое худшее, однако, в наполеоновском комплексе – коварное его свойство давать рецидивы, то, что за первой ее фазой неминуемо следует вторичная. Начинается она с фантомной, но пронзительной национальной тоски по утраченному величию, по пусть обреченной впоследствии на позор, но все-таки на время «первой в человечестве», по выражению Достоевского, должности. Именно она, эта фантомная тоска, и привела на место Бонапарта Наполеона III, на место Вильгельма II - Гитлера, на место Николая II - Сталина.

Само собою, вторичная сверхдержавность кончалась еще хуже первой. (Франция снова была оккупирована, Германия  разодрана на части и поделена между союзниками, СССР развалился на куски). Но это все в конечном счете. В 1930-е и немцы, и русские, опьяненные близостью окончательного реванша за все прежние поражения своих стран, жили в предвкушении Тысячелетнего Рейха и Коммунизма как «конца истории», – естественно, с Германией или с Россией в качестве единственной сверхдержавы. Мы знаем, чем это кончилось, но они, тосковавшие, не знали. В том-то и особенность наполеоновского комплекса, что, если первая его фаза опирается просто на право сильного, то ключевое слово фантомной – РЕВАНШ.

НЕУДАЧНИКИ

Для того и понадобилось мне это затянувшееся вступление, чтобы объяснить читателям, что вся вторая половина XIX века, т. е. как раз то время, когда вернулся с каторги примирившийся с самодержавием Достоевский, прошла в России под знаком фантомного реванша за Крымскую капитуляцию 1855 года. Она, эта капитуляция, означала бесславный конец первой фазы сверхдержавности России (1815 –1855). И начало фантомной. Отсюда и все описанные выше фантазии, будь то Тютчева, Леонтьева или Достоевского. Это и был «дух времени» (заодно объясняет это, почему никакого такого фантомного «духа» при Николае не было: в нем не было нужды, и без того России все боялись).

Чем  очевиднее покоряла мир русская европейская культура, тем упорнее толкала страну к «самоуничтожению» славянофильская Русская идея (вспомните лестницу Соловьева). Но чем жарче разгорались фантомные славянофильские страсти, тем комичнее они выглядели. Ну, не суждена была прогнившей до корней царской России вторичная сверхдержавность.

Понадобилась великая революция, свежая кровь, полная смена элит, победа «мужицкого царства», с петровских времен маячившего за спиной петербургского истеблишмента, чтобы исполнилась славянофильская грёза. Но они-то, славянофильские пророки, об этом не знали. Так и оказались трагикомическими неудачниками все эти порою первостепенно одаренные люди, не чета сегодняшним Проханову или Дугину.

Эти тоже пытаются вдохнуть в правопреемницу сгнившего, подобно своей царской предшественнице, СССР, путинскую Россию, дух утраченного сверхдержавного величия. И тоже не знают, что не суждено им этого увидеть. Хуже того, не суждено это, в отличие от царской России, даже их потомкам. Просто потому, что нет больше за спиной у них того, затаившегося до времени «мужицкого царства», способного, пусть хоть ценой новой великой революции, влить свежую кровь в угасающее тело страны. Было, да все израсходовал Сталин. И не быть поэтому в России еще одному генералиссимусу.

Что до послания власти и провластной интеллигенции, братьям Михалковым, допустим, каким, я надеялся, станет наш анализ казуса Достоевского, то разве оно не очевидно? Ничего не осталось в памяти страны – и человечества – от гремучей риторики их единомышленников второй половины XIX  века, буквально ничего, пустота, нуль. Остался вклад в европейскую культуру замечательного лирика Ф.И. Тютчева и великого романиста Ф.М. Достоевского. Разве что раскопают историки, до какой степени жалкими были они в политике неудачниками. Вот вам и послание.

Комментировать Всего 6 комментариев
Спасибо Вам, Володя. И Мише.

Не уверен вот только понравится ли такой ответ моему постоянному с недавних пор критику. Я об Алексее Цвелике, конечно. И не слишком ли он сложен для массового читателя.

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Замечательный глубокий текст. А так как с Цвеликом я все равно разругался, не смогу вам ничего об этом сказать, как и о массовом читателе. 

Цвелик молчит. Как, впрочем,

и другие критики, Володя. Означает ли это, что они согласны со столь необычным для традиционного "достоевсковедения" текстом. Или что, напротив, несогласны они с ВАМИ и решили игнорировать мой просто несерьезный, с их точки зрения, ревизионизм? Или что?

На всякий случай уточняю свой вопрос о сложности этого текста для массового читателя: я имел в виду массового СНОБСКОГО читателя.

Текст мне кажется предельно ясным. Сначала мне не очень понравилась сама постановка вопроса - когда человек спрашивает, зная  ответ, или когда ему кажется, что он один знает ответ, а другим предлагается его отгадать.  

Но описание противоречия ФМ в отношении к Петру и идея "вторичного самодержавия" замечательны. 

Поверьте, Володя, я

понятия не имел об этом ответе, когда спрашивал. Четырежды переписывал. Разве занял бы он, иначе, две недели? В конечном счете ответы читателей подсказали, в первую очередь, ответы Алесея Бурова, Владимира Тудана и, не удивляйтесь, Ваш (хотя Вы отвечали не мне, а Цвелику).