Все записи
12:11  /  8.10.17

2870просмотров

Цикл очерков к столетию революции 1917 года

+T -
Поделиться:

Виктор Ярошенко, редактор «Вестника Европы», навел меня на мысль, что негоже и нам не отметить в блоге столетие революции 1917 года. Тем более что у меня есть четыре, если не пять, коротких эссе, посвященных именно этому. Правда, в той или иной форме они уже в свое время в моем блоге были и даже опубликованы в первой книге «Русской идеи». Но я их довольно основательно с тех пор перелопатил, оставив, по сути, лишь центральную идею. Те, кто их помнит, могут судить, насколько удалась мне новая редакция по первому из этих эссе, которое я сейчас предлагаю читателям.

СТОЛЫПИН – ФИГУРА ТРАГИЧЕСКАЯ?

Повезло и не повезло Петру Аркадьевичу. Писали о нем много, обеспечив ему бессмертие в потомстве. Свидетельство тому хотя бы факт, что, в отличие от годовщин А.И. Герцена и М.М. Сперанского, двойной юбилей Столыпина (150 лет со дня рождения и столетие со дня смерти) отпраздновала Москва в 2011 году с фанфарами. Возведен и памятник на Краснохолмской набережной, первый камень в основание которого заложил сам Президент РФ. Столыпин – его герой. И шумиха в СМИ поднялась знатная. Не повезло Петру Аркадьевичу лишь в том смысле, что главной – трагической – тональности его жизни никто, сколько я знаю, не заметил. И потому представление о нем остается драматически неполным. Так мне, во всяком случае, кажется. Прав  ли я, судить читателю.

Нет сомнения, что возвышался Столыпин над современными ему российскими политиками (если не считать Сергея Витте и Петра Дурново), как Гулливер над лилипутами. Главным образом потому, что отчетливо понимал обе центральные для современной ему России проблемы. Во-первых, то, что оставаясь нереформированной, империя царей обречена, погибнет. Во-вторых, то, что довести эту жизненно важную реформу до ума требовало, по его собственным словам, «двадцати лет покоя», без войны.

Но понимал он и то, что между двумя этими непременными условиями выживания императорской России существует неразрешимое противоречие, и то, что ни при каких обстоятельствах не сможет он обеспечить России эти двадцать лет без войны. И потому торопился, не останавливался ни перед чем, делал ошибки, большей частью непростительные. Делал все, чтоб успеть завершить реформу, ЗАРАНЕЕ ЗНАЯ, ЧТО НЕ УСПЕЕТ. Это и лежало в основе его трагедии. Но пойдем по порядку.

Три события выделяются в его государственной деятельности:

1)    Невозможно было приступить к главному, к исправлению фатальной ошибки царя-освободителя, совершенной полстолетия назад, к разрушению крестьянского гетто, без того, чтобы сначала покончить с террористическим «охвостьем» революции Пятого года. Столыпин беспощадно его подавил.

2)    Невозможно было приступить к реформе, не имея за спиной послушную Думу. И Столыпин не остановился перед «государственным переворотом», не рассчитав его роковых последствий.

3)    Третьим событием, понятно, была сама реформа, конечно, как он заранее знал, прерванная войной, и потому обернувшаяся во вред делу, ради которого он ее затеял. Более того, она способствовала торжеству тех самых террористов, которых он изгнал из России.

Вот и рассмотрим одну за другой все эти три его ипостаси.

КАРАТЕЛЬ

Хотя основную политическую работу по стабилизации страны после гигантской общероссийской забастовки проделал еще до него Сергей Витте, вырвав у перепуганного самодержца Манифест о созыве Думы и отрезав тем самым радикалов от поддержки публики, на долю Столыпина осталось, как мы уже говорили, подавление террористического «охвостья» революции. Расправился он с ним без церемоний. Военно-полевые суды вешали всех подозреваемых в терроризме, большей частью по доносам, «следствие» занимало не дни, а часы. Вёрстами тянулись по дорогам виселицы. Чтобы всем проезжавшим видно было. Один Бог знает, сколько было среди повешенных террористов и сколько просто попало под раздачу. «Столыпинские галстуки» вошли в народный фольклор.

Можно ли было обойтись без столь демонстративной жестокости, вопрос  спорный. Лев Толстой был не только уверен, что жестокость была чрезмерной, – но, как писал он в громовой статье «Не могу молчать», –  и в том, что наносила она непоправимый вред будущей России. «Все эти насилия и убийства, – пророчествовал Толстой, – кроме того прямого зла, которое они приносят жертвам насилия и их семьям, причиняют еще большее величайшее зло, разнося быстро распространяющееся, как пожар по сухой соломе, развращение всех сословий русского народа. Распространяется же это развращение особенно быстро среди простого рабочего люда потому, что все эти преступления, превышающие в сотни раз все, что делалось всеми революционерами вместе, совершаются под видом чего-то нужного и хорошего».

Толстой, конечно, не был единственным, кто возмутился возрождением средневековья в ХХ веке, только самым знаменитым. Кипела вся интеллигентная Россия. Виселицы повлекли за собой усугубление карательных мер, пришлось карать и прессу. 206 газет были закрыты, редакторы отданы под суд. Зато могущественный царский Двор был вне себя от восторга. Там Столыпина объявили «спасителем России», его политический вес взлетел до небес. Что, разумеется, развязывало ему руки для того, что было для него  главным, для Реформы. Цель оправдывала средства.                    

Другое дело долгоиграющие последствия. То, например, что уже спустя десятилетие «простой рабочий люд», о котором писал Толстой, принял бессудные расправы ЧК, тоже совершавшиеся, как объясняла ему пропаганда, во имя «чего-то нужного и хорошего», без особого протеста, заставляет думать, что беспокойство старого провидца было не лишено оснований.

Но изгнание террористов было, как выяснилось, полдела.  Россия преподнесла Столыпину жестокий  сюрприз с совсем неожиданной стороны. Несмотря на все страшилки черносотенной прессы, страна проголосовала на первых в ее истории всеобщих (правда, исключая женщин), равных и тайных выборах в мае 1906 года ПРОТИВ дорогого его сердцу самодержавия.

На протяжении десятилетий  славянофилы убеждали – и убедили – российскую элиту, что «простой русский народ», крестьянство, в отличие от развращенной западным влиянием «публики», самая надежная опора царя. И вот, пожалуйста, проголосовало крестьянство – за «публику». В первой Думе было 184 кадета и 124 умеренных левых. Больше того, беспартийные депутаты (сельские священники, мелкие предприниматели и т.п.) тоже тяготели к либеральному блоку. По сути, из 497 депутатов положиться мог Столыпин лишь на 45 голосов омерзительных ему черносотенцев.

Что сделали бы в такой ситуации, не скажу Бисмарк, но хотя бы Ельцин, которому Россия тоже преподнесла в 1993 году не менее жестокий сюрприз в первой же его Думе – непримиримых борцов против «антинародного режима»? Что же он делал? Маневрировал, пытался расколоть оппозицию, шел на компромиссы, в чем-то уступал. Одним словом, работал с Думой, какая уж она ему досталась. Не то Столыпин.

Несмотря даже на то, что ему было легче, чем Ельцину. Судьба – и ошибка крайних левых, – как среди эсеров, так и среди социал-демократов, – подарила Столыпину необыкновенную удачу: они  бойкотировали выборы. Другими словами, «настоящих буйных» в первой Думе не было. А с либералами можно было договариваться. Например, уступив крестьянам церковные и дворцовые  (т.е. принадлежащие лично царю) земли, чего добивалось либеральное большинство, можно было попытаться его расколоть,  выторговав неприкосновенность земель помещичьих, за которые Столыпин стоял горой. Короче, работать с либеральной Думой было возможно. Это во-первых.

Во-вторых,  основной закон империи, дарованный народу царем 6 мая 1906 года означал, по выражению Макса Вебера, не более  чем «конституционное самодержавие», Начать с того, что правительство, включая премьера, было ответственно перед царем, не перед Думой. Больше того, в перерывах между сессиями царь мог издавать рескрипты, имевшие силу законов, что давало ему возможность при необходимости распустить Думу в ее отсутствие. Царь сохранял даже титул самодержца. Само собой, в-третьих, бояться импичмента царю не приходилось. Как видим, у Столыпина, в отличие от Ельцина, был выбор: он мог торговаться с большинством Думы, но мог и разогнать ее. Но он, как мы уже знаем, торопился.

И терпения хватило у него лишь на 73 дня. Тем же летом 1906 года  Дума была разогнана. К выборам следующей Думы правительство   готовилось очень серьезно. Больше не надеялись на благостную славянофильскую иллюзию о беззаветной преданности «простого народа» царю. На этот раз «простой народ» основательно  обрабатывали всеми возможными административными средствами, внушая ему, в частности, что первая Дума была заодно с террористами. Тем более что империя все еще была на военном положении,  и времени для подготовки хватало: вторая Дума созвана была лишь в марте следующего, 1907 года.

«Буйные», однако, не намерены были снова оказать Столыпину прошлогоднюю услугу. Они тоже готовились к выборам. И, как выяснилось, готовились успешнее правительства. Итоги были шокирующими. Левых оказалось во второй Думе почти на сотню больше (216 вместо 124), чем в первой. Прибавили голосов и правые. Кадеты раскололись. В итоге  Центр размылся – и вторая Дума оказалась скандально недоговороспособной. Три месяца спустя пришлось разогнать и ее.

«ПУТЧИСТ»

Месть Столыпина  была страшна: драконовское антиконституционное изменение избирательного закона (по сути, путч, оставшийся в истории под именем «третьеиюньского государственного переворота»), напрочь лишило царскую империю народного представительства. Империя больше не была легитимна в глазах собственного народа. Но припомнят ей это лишь десятилетие спустя. Немедленный эффект опять был благоприятный. Наконец-то у Столыпина были развязаны руки для реформы: в  третьей Думе он мог опереться на 310 голосов из 442 – конституционное большинство. Вот какая цена была за это уплачена.

Если в первой Думе число великороссов равнялось числу представителей от этнических меньшинств (что примерно соответствовало их численности в империи), то в третьей великороссов было 377, а ВСЕ меньшинства, включая украинцев, поляков, белорусов, татар, финнов, кавказцев, представляло 36 (!) депутатов. Я не упомянул народности Средней Азии только потому, что они – по причине «отсталости» – были вообще лишены права голоса. Согласитесь, столь неприкрытая демонстрация, что «Россия для русских» была несовместима с жизнью империи. И должно ли нас удивить, что при первом же известии о ее крушении побежали от нее окраины, как от чумы? Но это лишь начало нового избирательного закона.

Согласно ему, представительства в Думе было лишено подавляющее большинство граждан, включая великороссов. К ОДНОМУ голосу помещика были приравнены четыре голоса предпринимателей, 65 голосов людей свободных профессий, 260 крестьянских и 540 рабочих голосов. В результате 200 тысяч помещиков оказались представлены в третьей Думе точно так же, как и десятки миллионов остального населения империи – их было там 50% (!) Удивляться ли опять-таки, что едва грянула революция, рядом с Временным правительством, сформированным из лидеров фракций помещичьей Думы, тотчас возник в том же Таврическом дворце вполне легитимный в глазах народа Совет рабочих и солдатских депутатов, представлявший интересы миллионов?

Царь оправдывал путч лениво и высокомерно: я, мол, самодержавный, что даровал, могу и отнять. Пожалуй, нигде в Европе, кроме России, не говорила верховная власть со своим народом на таком архаическом языке. Нет слов, столыпинское объяснение звучало более интеллигентно:  «Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью государства». Опять цель оправдывала средства. Но кто, скажите, угрожал тогда в Российской империи целости государства? Кто, кроме его собственного избирательного закона, буквально выталкивавшего окраины из империи?

РЕФОРМАТОР

В сущности, все, что делал Столыпин, как бы ни выглядело это впоследствии, было «во благо». Он спасал империю царей и помещичье землевладение. Он хотел верить в успех этого безнадежного дела. Да, и военно-полевые суды 1906, и «государственный переворот» 1907 года были для этого. Но не только для этого. В отличие от всех других тогдашних политиков, он понимал, что спасти русское крестьянство можно лишь одним способом: отделив «трезвых и сильных» от пьяниц и неумех, выведя их из общины на хутора и отруба или переселив с государственной помощью  в полупустую Сибирь. В этом и состояла его Реформа. И это было, если хотите, гениальное прозрение: другого шанса выжить у русского крестьянства, как нам теперь очень хорошо известно, не было.

Но для такой грандиозной реформы требовалось, как мы помним, «двадцать лет покоя». А их у него не было. Он мог изгнать из России террористов, мог обеспечить себе удобную для реформы Думу. Но остановить войну он не мог. Во всяком случае, с таким самодержцем, как Николай II. После первого в ХХ веке пика патриотической истерии в начале 1909 года у него не должно было остаться в этом ни малейших сомнений. Произошло тогда вот что.

Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину, а там жили и сербы. И Россия закипела. Шквал статей в газетах: «отдадим ли на съедение близких нам по вере и крови?». Бурные демонстрации на улицах. Дума требовала войны. Царский Двор требовал войны. Генералы рвались в бой: этим, понятно, позарез нужен был реванш за позор поражения от японцев. Царь опасно колебался. Что делать Столыпину? Реформа-то в разгаре, война ее зарубит.

Но в 1909 он все еще был в статусе «спасителя России», хотя ореол его на глазах тускнел. И он терпеливо объяснял царю, что за спиной Австро-Венгрии  стоит тогдашняя сверхдержава Германия, с которой нереформированной России лучше дружить, а не ссорится. Ссылался на вердикт Адмиралтейства, что «русский флот не в силах даже защитить столицу», на заявление военного министра Редигера, что «вооруженные силы России не смогли бы даже отразить нападение противника, не говоря уже о том, чтобы атаковать», на речь министра иностранных дел Извольского: «Пора положить конец фантастическим схемам имперской экспансии».

Едва ли, однако, убедили бы царя все эти аргументы, когда б ни тот единственный, зарегистрированный в дневнике своего рода Нестора-летописца предреволюционной России генеральши Богданович: «Не дай Бог нам войны, Тогда снова будет революция». Революции царь и впрямь тогда еще боялся. И в устах Столыпина, знакомого с революцией не понаслышке, должен был звучать этот аргумент грозно. Убедил. На этот раз.

ПРЕДЧУВСТВИЯ

Но это совершенно очевидно была последняя его победа. Как опытный политик не мог он не чувствовать главного. Во-первых, того, что, как бы он ни торопился, завершить реформу он НЕ УСПЕЕТ. Тем более что повторить свой успех 1909 года не сможет. Просто потому, что вчерашний его статус «спасителя России» безвозвратно уходил в прошлое, все больше заменяясь стыдным статусом «мавра, который сделал свое дело» (более  чем убедительно, показал это катастрофическое падение престижа Столыпина в «Августе 14» Солженицын).  По мере того, как все больше уверовал царский Двор, что с революцией покончено,  постоянная мантра Столыпина «Наша внутренняя ситуация не позволяет нам вести агрессивную политику» падала на глухие уши.                                         

И того не мог не слышать он, во- вторых, что все чаще звучало вокруг популярное мотто Михаила Скобелева «Путь в Константинополь лежит не только через Вену, но и через Берлин». Означало это, что патриотическая истерия 1909 года, которую ему с таким трудом удалось погасить, была лишь первой ласточкой надвигавшейся войны, грозившей похоронить все, что было ему в этой жизни дорого. И дитя его – реформу, ради которой он шел на все, включая и то, что в потомстве могут назвать преступлением, и сакральное самодержавие, веру в которое впитал он с молоком матери, и дорогую ему империю.

Представьте теперь ситуацию человека, который видит, что на дело его жизни надвигается Рок, и остановить его он не только не сможет, но и попытаться не посмеет (просто потому, что во главе «военной партии» будет стоять сам самодержец). Это, собственно, и имею я в виду, когда говорю, что перед нами фигура трагическая. Все знать, все понимать – и чувствовать, что ты бессилен предотвратить неминуемый финал, смертельный финал. Как иначе, если не трагедией вы это назовете? Смог ли бы жить Столыпин с таким, разрывающим сердце предчувствием?

Ответ, который с неумолимой, поистине роковой логикой следует из этого вопроса,  боюсь, покажется многим, очень многим, если не всем, кощунством. Никто никогда не говорил, подозреваю, и не думал ни о чем подобном. Страшно это выговорить... Но думаю, что роковой выстрел провокатора в Киевском театре 11 сентября 1911 года был для Столыпина благословением. Не довелось ему увидеть ни кошмарное торжество тех, с кем он всю жизнь боролся, ни жалкое крушение всего, что было для него дороже жизни. Право, уместно здесь вспомнить слова другого русского человека тех же базовых убеждений, сказанные за два десятилетия до смерти Столыпина: «Избави нас Боже дожить до того, до чего дошли уже французы, т.е. до привычки служить всякой Франции и всякую Францию любить. На что нам Россия не самодержавная и не православная? На что нам такая Россия?».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Если я прав, предчувствие Столыпина, что завершить реформу он не успеет, подтвердилось. Вот консенсус современных историков – и западных, и эмигрантских, и советских (Огановский, Робинсон, Флоринский, Карпович, Лященко) –  к 1916 году выделилось из общин лишь 24% домохозяйств. Таков был итог первого десятилетия реформы. Второго десятилетия дано ей не было.

Если я прав, предчувствие Столыпина, что война с Германией неминуемо приведет к позорному крушению сакрального самодержавия, оправдалось. Самодержца предали ВСЕ, включая членов романовской семьи. В разнос пошло самодержавие.

Если я прав, предчувствие Столыпина, что  незавершенность реформы сыграет решающую роль в этом крушении, оправдалось. 76% крестьян, не выделившихся из общин и не обустроенных на свободных землях Сибири,  возненавидели «кулаков»-хуторян так же, как ненавидели помещиков. И ненависть эта действительно привела к  новой пугачевщине, возглавленной теми самыми террористами, которых столь страшной ценой изгнал он из России в 1906 году.

Если я  прав, предчувствие Столыпина, что ничего в конечном счете не останется от России, которую он любил и спасал, ради которой совершил все, что совершил, ради которой жил на свете, оправдалось. Не осталось ничего, нуль.

                       

                         

 

   

Комментировать Всего 13 комментариев

Александр Львович, все-таки я не стал бы о человеке такого уровня жестокости называть трагической фигурой. Галстуки тяжело висят на его шее.

Да и интерес к нему нынешнего властителя еще более подчеркивает эту галстучность.  Выстрел как избавление? Вполне возможно, да вот только я бы, скорее,  пожелал Петру Аркадьевичу дожить и посмотреть что из его галстуков вышло.  

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

я не стал бы человека такого уровня жестокости называть трагической фигурой

- почему? Нормальный трагический злодей.

Он хотел как лучше, а получилось как всегда. Типичная трагедия российских реформаторов (тех из них, кто действительно хочет "как лучше").

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Боюсь, Анна, "злодей"

это чересчур. И разве все трагические реформаторы в России были злодеями? Алексей Адашев? Александр II? Горбачев? Ельцин?

Для меня Ельцин, Саша, сознательно и уверенно приведший Путина за белы рученьки к власти, в обмен на собственную безопасность, попадает тем самым в компанию "злодеев". Ну, уж не говоря про Первую Чеченскую. 

Все правда, Миша, но

слишком уж многим Россия ему обязана, в том числе освобождением от империи, чтобы не считать фигурой трагической.

Трагический герой гибнет обычно  ради других. Про Ельцина точно так не скажешь. Человек достиг вершин власти и оказался не достоин ее ни интеллектуально, ни морально, более того сделал все, чтобы страна пошла после него в пропасть гэбистской власти. В этом смысле убитый Столыпин гораздо более благородная фигура, согласен. 

Боюсь, Миша, Вы сильно

упрощаете проблему Ельцина. Да, он так же, как Столыпин, сделал несколько непростительных ошибок (Чечня, Путин). И так же, как Столыпин, сделал их в ситуации надвигающегося Рока (для Ельцина это был союз Примакова с Лужковым, угрожавший, как убедил его окружение Березовский, стереть, все, что он сделал). И в этой отчаянной, как он ее видел, ситуации он схватился не за "гебню", а за ЧЕЛОВЕКА СОБЧАКА. В начале-то Путин и сам еще не знал, что он "гебня", он еще мечтал о вступлении в НАТО. 

Короче, тут цепь ошибок, но никак не СОЗНАТЕЛЬНОЕ стремление Ельцина "отдать Россию в лапы гебни". Первую -- и решающую -- интеллектуальную ошибку сделал Собчак, выдвинув на авансцену Путина, потом Березовский, а потом уже Ельцин, ПОВЕРИВШИЙ людям, очень далеким от "гебни". 

Да, эта ошибка имела трагические последствия. Но это была всего лишь ОШИБКА. Такая же, как столыпинский путч 3 июня 1907 года. И если даже такая ошибка не делает Столыпина "злодеем", как Вы сами теперь признаете, то почему же отказывать Ельцину в статусе в статусе трагического героя? Только потому, что его не убили?

Боюсь, Александр Львович, это те ошибки (а их много, и принципиальных) , которые не отличишь от преступлений, особенно в наше время. 

Вы говорите, Миша.

о ПОСЛЕДСТВИЯХ ошибки, которых никто не мог знать в момент ошибки. В таком случае соучастником преступления был и СПС, объединявший тогда ВСЕ реформистские партии, не так ли? И Гайдара, и Немцова, и Юшенкова, и Хакамаду, всех объявим преступниками? Все ведь шли на выборы под  лозунгом "Кириенко в Думу, Путина в президенты!" Зачем же одного Ельцина обвинять, если ошиблись ВСЕ?

Разумеется, ответственность несут все указанные реформисты, но это все ничто по сравнению с личной ответственностью Ельцина, который заигрался в доброго царя всея Руси. Стыдобушка, Саша. Хотя я Вас понимаю. 

Да, Миша, он был жесток,

но не только во имя спасения империи царей и помещьичего землевладения. Во имя Реформы, которая, как я попытался объяснить, действительно  могла, будь она завершена, не только предотвратить в России ХХ века пугачевщину, на гребне которой утвердились в граданской войне большевики, но и попросту спасти русское крестьянство как сословие. Разве это хоть отчасти не извиняет его жестокость? И не делает именно трагическим героем?

Саша, я не сторонник теории, что цель оправдывает средства. 

Так и я не сторонник, Миша.

И  дважды это подчеркнул -- и в случае с виселицами, и в случае с путчем. Столыпин был сторонником, и сам это говорил, оправдывая путч. И это непростительно. При всем том, он был единственным, кто не только знал, как спасти крестьянство, но и старался это сделать. Готов был ради этого идти на преступления Именно эта великая, недостижимая для него цель и делает его фигурой трагической, я думаю.